Историография всеобщей истории (стр. 12 )

Большой вклад в изучение истории международных отношений в XIX – начале ХХ вв. внёс (), который уже с начала 1920-х гг. стал лояльно сотрудничать с новой властью. В своих работах «Наполеон» (1936), «Нашествие Наполеона на Россию» (1938) он сумел на основе анализа огромного фактического материала показать, как рухнули замыслы наполеона об установлении мирового господства, а также выявить причины поражения великого полководца в России.

Историей международных отношений в XIX - начале ХХ вв. занимался и официальный руководитель советской историографии (). В соответствии со своей схемой «торгового капитализма» Покровский утверждал, что в сфере международных отношений решающее значение имела борьба за торговые пути. В частности весь внешнеполитический курс России конца - начала ХХ вв. он рассматривал сквозь призму борьбы за Босфор и Дарданеллы.

Во второй половине 1930-х гг. начинают появляться крупные работы советских историков, посвящённые проблемам средневековой истории. () в своей монографии «Из аграрной истории каролингской Фландрии» (1935) исследует «конкретный процесс генезиса феодализма в областях коренного салического населения». Важнейшим выводом автора, являлось тщательное обоснование теории о «существовании в Каролингской Фландрии свободной деревни», испытывающей в IX в. процесс закрепощения.

Другим исследованием по аграрной истории средневековой Европы, написанным с позиций марксистско-ленинской методологии, явилась монография () «Английская деревня в XIII в.». Автор критикует теорию «хозяйственной гармонии» между лордом и крестьянской общиной и доказывает наличие классовой борьбы в английской деревне, сосредотачивая своё внимание на исследовании экономических предпосылок этой борьбы.

Основы марксистского антиковедения были заложены трудами , , ёва.

Уже в гг. вышла трёхтомная работа академика () «Очерки экономической и социальной истории Древней Греции», в которой подчёркнут рабовладельческий характер античного производства и опровергается несостоятельность ойкосной теории К. Бюхера и модернистской концепции Эд. Мейера.

и ёв стали авторами первых, написанных с марксистских позиций, учебных пособий и учебников по истории древнего мира, хотя в них ещё сохранялись остатки модернистского понимания древности, в частности при описании античной истории они употребляли такие термины как «феодализм», «торговый капитализм». В ряде работ ёва («Об основных проблемах рабовладельческой формации», «Проблемы социальной революции в античном обществе») были разработаны методологические аспекты рабовладельческой формации, её сущность, особенность и главные факторы развития.

Ценные труды по социально-экономической проблеме были изданы («Общий очерк социально-экономической истории эллинизма»-1934), («О положении пенестов в Фессалии»-1935). В многочисленных работах ставились различные проблемы политической истории Аттики и греческой науки («Демокрит», «Геродот», «Очерки по истории греческой науки» и др.).

В монографии () «Спартаковское восстание» (1936) был обстоятельно изучен ход спартаковского движения, восстания рабов. По мнению автора, восстание явилось закономерным явлением римской истории, как итог классового противостояния, определявшего всю внутреннюю жизнь римского общества. В последующем предлагает понятие «революция рабов» и её роль в древней истории. Согласно этой теории классовая борьба рабов и рабовладельцев, продолжавшаяся со II в. до н. э. и до V в. н. э., явилась основной причиной падения Римской государственности. В 1940-е гг. теория революции рабов в советской науке пересматривается, в частности, отказываются от концепции непрерывной революции рабов начиная со II в. до н. э.

Таким образом, создав ряд крупных монографических и коллективных трудов, учебников и учебных пособий, советская историография х гг., находившаяся в жесточайших шорах сталинизма, не избежавшая массовых репрессий, лишённая возможности доступа ко многим архивным материалам и общения со своими зарубежными коллегами, тем не менее, подготовила почву для дальнейших поисков в познании всеобщей истории, создав тем самым предпосылки для появления фундаментальных работ следующих поколений учёных-специалистов в этой отрасли исторической науки.

После смерти и доклада ёва в феврале 1956 г. на ХХ съезде КПСС о культе личности в советской историографии наметились черты переосмысления исторического прошлого. В решениях ХХ съезда подчёркивалась необходимость серьёзной борьбы против догматизма и субъективизма в трактовке исторического процесса, объективного исследования событий прошлого, ни на шаг не отступая при этом от принципа марксистско-ленинской методологии.

Была сформирована новая редколлегия единственного тогда общеисторического журнала «Вопросы истории» во главе с , в неё вошли, главным образом известные специалисты по отечественной истории , , и др. специалисты по зарубежной истории были представлены и .

Со второй половине 1950-х гг. стали выходить новые исторические журналы: «История СССР», «Новая и новейшая история», «Латинская Америка». В е гг. появился ряд новых академических институтов – Институт Африки (1959), Институт Латинской Америки (1961), Институт международного рабочего движения (1966), Институт США (1968, с 1971 г. Институт США и Канады).

Однако кардинального обновления советской историографии так и не произошло. Вплоть до второй половины 1980-х гг. изложение исторических проблем продолжало оставаться в подчинении отлаженной системы администрирования и информационных фильтров. Простор исторического поиска сужался закрытостью архивов и бдительным надзором за использованием извлечённого из их фондов материала. При этом историческая наука внешне являла собой картину успешно развивающейся и благополучной академической дисциплины, тем более что не все области исторического знания оказались под идеологическим контролем в равной степени. Так, сравнительно благоприятными были возможности проводить научные исследования по истории древнего мира, средних веков и раннего нового времени. И всё же главной характерной чертой советской историографии по-прежнему являлось то, что исследовать исторические проблемы можно было только в рамках и на основе марксистско-ленинской методологии, обязательным теоретическим фундаментом являлись произведения её основоположников. Так, когда в 1964 г. по инициативе , и других историков в Институте истории был создан сектор методологии истории, то это вызвало раздражение догматиков, ибо методологией истории считался исторический материализм, то есть сфера философии, а не истории, поэтому вскоре этот сектор методологии истории был закрыт. Позднее , , предприняли попытку обосновать плодотворность и важность принципа структурного анализа, однако он был объявлен противоречащим теории социально-экономической формации и желанием данных учёных протащить в марксизм идеи неопозитивистов и М. Вебера об идеальной типологизации. Только в 1984 г. вышла книга «Категории и методы исторической науки» явившейся в отечественной историографии первым опытом теоретического осмысления системы категориального знания в истории. В данной работе обстоятельно проанализированы категории исторического времени, исторического факта, системного подхода и анализа с этой точки зрения теоретических проблем истории средних веков и раннего нового времени

Наиболее широкое воплощение марксистская концепция исторического процесса получила в крупных обобщающих работах – «Всемирная история» и «Советская историческая энциклопедия». Содержание исторического процесса при всём богатстве приводимого фактического материала, сводилось, в конечном счёте, к смене формаций в результате классовой борьбы. Примат последней как обязательной точки отсчёта определял подход к истории производства и идеологии, государства и права, политических процессов и религии, науки и искусства.

Поэтому в рамках истории древнего мира одной из важнейших задач отечественной историографии являлось изучение различных проблем рабства. В 1963 г. была опубликована работа «Рабство в микенской и гомеровской Греции», в 1969 г. работа и «Формы зависимости в Восточном Средиземноморье в эллинистический период» (1969). Истории рабства в Риме посвящены работа «Возникновение и развитие рабства в Риме в VIII-III вв. до н. э.» (1964), две монографии «Расцвет рабовладельческих отношений в Римской республике» (1964) и «Рабовладельческие отношения в ранней Римской империи» (1971) и т. д. Написанные на основе многочисленных источников, эти монографии дали более современную трактовку самым различным аспектам рабовладельческих и других форм зависимости, показали роль рабовладельческого производства в античном мире.

Вторым кардинальным направлением советской историографии истории античности явилось рассмотрение проблемы полисного устройства, его кризиса как на материале греческой истории (, , и др.), так и римской истории конца республики (, и др.). Известным завершением исследовательской работы в этом направлении можно считать выход сводного 2-х томного труда «Античная Греция» (1983). Все эти работы показали, что неправомерно связывать развитие полисной организации и классического рабства. Напротив, можно говорить об их обратной зависимости и объяснять наивысшее развитие рабства, как последствие разложения классической полисной организации.

К этому направление примыкают исследования политической истории античного общества. Среди которых следует отметить монографию «Борьба политических группировок в Аттике VI в. до н. э.» (1964), работу «Политическая мысль древнегреческой демократии» (1966), «Сицилийская держава Дионисия» (1979), «Рим и Италия» (1963) и др., в которых исследуются практически все периоды и стороны политической жизни античного общества включая и историю международных отношений.

Для советских медиевистов одной из центральных проблем средневековой истории Запада являлся вопрос генезиса феодализма и особенности перехода от античности к средневековью, причём их внимание было обращено главным образом на социально-экономический аспект этой проблемы. Важным исследованием, ставшим образцом для последующих работ, явилась монография () «Возникновение зависимого крестьянства как класса раннефеодального общества в Западной Европе VI-VIII вв.» (1956), в которой автор показал все этапы развития родовой общины в соседскую общину-марку, вскрыл условия зарождения и развития свободного земельного владения – аллода, а также выявил причины имущественного расслоения среди свободных общинников. Проблему синтеза, романизации, специфики влияния романских и германских элементов в различных регионах Европы исследовала в своих трудах ещё с 1930-х гг. (). Она же одной из первых советских историков обратилась к теме раннесредневековой истории Византии.

Несмотря на то, что во второй половине ХХ в. советские историки признали несостоятельность упрощённого представления о «революции рабов» как причине гибели Римской империи, всё же по вопросу перехода от античности к средневековью в советской историографии продолжала оставаться господствовавшей концепция о падении Римской империи в результате социальной революции (, , и др.). При этом теория революционного перехода от рабовладельческой формации к феодальной, была разработана применительно к другим регионам. В частности, заявляла, что этот революционный переход в ближневосточных странах происходил в IV-VII вв. применил концепцию революционного крушения рабовладельческого строя к Восточной Римской империи VI-VII вв.; процесс ликвидации рабовладельческих отношений был уподоблен тому, который произошёл в Западной Римской империи, а славянские вторжения в Византию, сыграли, по мнению учёного, такую же роль, как завоевания германцев и других варварских народов на Западе. Ещё дальше по пути признания универсального характера перехода от рабовладения к феодализму пошёл известный советский востоковед (), показавший всеобщность термина «средние века», равным образом применимого к истории стран и Запада и Востока. Гранью между античностью и средневековьем он считал III-V вв. В этот период происходит распад рабовладельческого строя в трёх центрах мировой цивилизации – в Китае, Иране и Римской империи. По всем этим странам прокатывается мощная волна народных движений, и на авансцену истории выходят новые, молодые народы.

Одним из первых против данной схемы выступил в своей работе «Борьба народных масс Римской империи против варваров в IV-V вв.» (1966) . Полемизируя с , он фактически отвергал революционное значение варварских вторжений, а также доказывал, что народные массы Империи видели в варварах не союзников, а злейших врагов. В середине 1970-х гг. вспыхнула новая дискуссия о переходном периоде от античности к средневековью, в ходе которой происходит отказ многих советских историков от утверждения о решающей роли социальной революции в падении Западной Римской империи. В то же время были предложены новые концепции, рассматривающие особенности переходного периода. В частности предложил концепцию генезиса феодализма под влиянием личных, внеэкономических связей.

Важный вклад в мировую науку советские медиевисты внесли разрабатывая и другие аспекты социально-экономической истории средних веков. и , занимаясь проблемой взаимодействия феодальной деревни и города, показали влияние товарно-денежных отношений на положение крестьянства и на изменение формы ренты. Марксистская концепция кризиса феодального способа производства в городе и деревне, вследствие обострения классовой борьбы была разработана , , ёновым и др. Особенности раннекапиталистического развития, на примере Северной Италии, показали в своих работах и . Изучению проблем социально-экономической и политической истории Византии посвятили свои труды , , и др.

В области новой истории по-прежнему главное внимание уделялось изучению революций и развитию международного рабочего движения. В освещении деятельности якобинцев особенно были заметны аналогии с октябрьской революцией. Особенно эти идеи получили своё развитие в монографии выдающего специалиста по истории Великой французской революции () «Великая французская буржуазная революция» (1950). Автор считал, что якобинская власть опиралась на широкий блок от буржуазии до плебейства включительно, с последними связано возникновение эгалитарных, порой антибуржуазных тенденций.

Важным звеном в изучении коммунистических идей в годы Французской революции была тема Бабефа и бабувизма. Наиболее подробное её исследование было проведено () в работе «Грак Бабёф накануне и во время Великой французской революции» (1983). Оппонируя многим своим предшественникам, автор стремился доказать, что истоки идейных воззрений Бабёфа не ограничивались аграрным эгалитаризмом, но были порождены тенденциями капиталистического развития. В целом же руководитель «заговора во имя равенства» представал как непосредственный предтеча научного коммунизма.

В изучение английской революции XVII в. важный вклад внёс опубликовавший серию работ освещающие её различные стороны. В 1958 г. в соавторстве с вышла первая его работа «Английская буржуазная революция XVII в.» в которой впервые в отечественной науке поднимались проблемы пауперизма и плебейской борьбы за углубление демократического содержания революции. Дальнейшее развитие этот сюжет получил в книге «Народные низы в английской буржуазной революции XVII в.» (1967), в которой доказывалось, что основой социального конфликта в революции был аграрный вопрос, решение которого происходило в борьбе двух путей – лендлордизма и крестьянско-плебейского демократизма. Итогом долголетних исследований стала его последняя книга «Великая английская революция в портретах её деятелей», в которой через жизнеописание трёх ключевых фигур революции – Кромвеля, Лильберна и Уинстенли – автор показал особенности умонастроения и миропонимания трёх основных социальных групп – активных участников событий – индепенденского джентри, мелкой городской буржуазии и крестьянско-плебейских масс.

Изучение истории международного рабочего движения получило чрезвычайно широкий размах, и превратилась в достаточно самостоятельную отрасль историографии. Особо активно эта тема стала разрабатываться с середины 1960-х гг., после организации Института международного рабочего движения со своим журналом «Рабочий класс и современный мир» (1971). Наиболее полной работой обобщившей исследования советских историков по проблеме международного движения являлся коллективный труд «Международное рабочее движение (Вопросы истории и теории)» (8 т., ). Принципиальная идея работы, изложенная во введении, определяла, что рабочее движение рассматривается как совокупность всех форм активности пролетариата, направленной на выполнение его всемирно-исторической миссии. Но заданность такого подхода в значительной мере сужала проблемность этой капитальной по объёму и фактическому материалу работы. Вне поля зрения оказалось то обстоятельство, что пролетариат не стал могильщиком капитализма, из чего исходил марксизм. Базисной платформой коллективного труда явилась интерпретация классовой борьбы и революций, как движущих сил, «локомотивов истории». Классовый подход был возведён в универсальный принцип анализа. Все сферы человеческой деятельности рассматривались как проекция классовых интересов, что оборачивалось жёстким и одномерным детерминизмом.

Несостоятельными оказались ещё некоторые основополагающие идеи, так, во втором томе авторы исходили из общепринятого в марксизме тезиса о том, что капиталистическая система достигла зрелости в начале второй половины XIX в., а с 1871 г. начинается нисходящая линия её развития, стадия его упадка. Действительность же оказалась, однако, значительно сложнее: теория общего кризиса капитализма, оказалась неподтверждённой на практике. Можно констатировать, что задача создания подлинно объективной и научной, а не апологетически приукрашенной истории рабочего и социалистического движения в советской историографии не была решена, хотя база фактических данных для этого была хорошо подготовлена.

После второй мировой войны существенно возросло число работ по новейшей истории, однако именно этот раздел советской историографии наиболее жёстко испытывал контроль со стороны партийно-идеологического аппарата, что существенно сказалось на характере и качестве исследований по истории ХХ в. Так, особо пристальное внимание отечественных историков вызывала история второй мировой войны и международных отношений после 1917 г., но по сути никто из многочисленных исследователей не вышел, да и не мог выйти за рамки партийных директив и той трактовки событий, которая давалась в официозном двухтомнике «История внешней политики СССР» (). Уже само положение его главных редакторов (секретарь КПСС ёв, министр иностранных дел , академик ) абсолютно исключало какие бы то ни было критические суждения относительно многочисленных искажений и умолчаний, в изобилии содержащихся в этом труде. Работы более конкретного характера шли в русле официально установленных канонов, изображая всю многоцветную палитру международных отношений и противоречий в упрощённом чёрно-белом свете,[45] например, характер второй мировой войны на её первом этапе (сентябрь 1939 – июнь 1941) однозначно оценивался как империалистический с обеих сторон, в то же время Советско-финляндская война 1939 г. трактовалась исключительно как справедливая и оборонительная со стороны СССР, а противозаконное с точки зрения международного права включение трёх прибалтийских государств в состав СССР изображалось как «свободное волеизъявление» их населения.

Односторонне подавались проблемы происхождения «холодной войны», вся ответственность за жесткое противостояние двух сверхдержав возлагалась только на США и на знаменитую фултонскую речь У. Черчиля (1946).[46]

Такой односторонний политизированный подход наблюдается и в исследованиях по другим темам новейшей истории, например, оценивая историческое развитие Франции после второй мировой войны, советские историки заявляли, что в годы Четвёртой республики происходила «фашизация страны» (к фашистским партиям относились все правые партии), а характеризуя деятельность деголлевцев во французском Сопротивлении многие историки вслед за отмечали, что она по существу была направлена против национально-освободительного движения во Франции, а часть их них находилась на службе германской разведки.

Ноябрьская революция и первые годы Веймарской республики в Германии ещё с 1920-х гг. стали одним из наиболее разрабатываемых в советской науке сюжетов. В ходе дискуссии гг. было признано, что ноябрьская революция – это революция буржуазно-демократическая, проведённая, в известной степени, пролетарскими средствами и методами. Наиболее обстоятельно обосновано это было в работах («Революция гг. в Германии: Краткий очерк», «Ноябрьская революция в Германии»), создавшего впервые целостную панораму революции от её предпосылок до баварской Советской республики.

В целом, подводя итоги развития отечественной историографии советского времени можно отметить, что оно являло собой неоднозначную картину.

С одной стороны, это был период поступательного развития, накопления фактического материала, привлечение новых источников, становление новых, не существовавших прежде областей историографии. В науке было создано немало крупных исследований, получивших заслуженное признание мировой исторической науки.

Но, с другой стороны, превращение марксизма из научного метода социально-исторического познания в коллекцию непререкаемых догматов, вело к появлению массы конъюнктурных подделок, в которых господствовали общие фразы, догматические стереотипы, избитые клише и лозунги. Воинствующая серость, выдаваемая обычно за боевитую партийность и бескомпромиссную защиту марксизма-ленинизма, резко снижала творческий потенциал советской историографии

Г л а в а 9. ОСНОВНЫЕ ТЕНДЕНЦИИ РАЗВИТИЯ ВЕДУЩИХ

НАЦИОНАЛЬНЫХ ИСТОРИОГРАФИЧЕСКИХ ШКОЛ В ХХ В.

1. Историческая наука во Франции

Французская историография межвоенного периода. В межвоенный период во Франции сохранялась организация науки, сложившаяся в конце XIX – начале ХХ вв. Главными центрами исторических исследований и подготовки историков были гуманитарные («словесные») факультеты университетов, где работало большинство французских учёных. Кроме них исследования в области истории традиционно велись в таких известных научно-учебных заведениях, как Коллеж де Франс, Высшая нормальная школа, Национальная школа хартий, Практическая школа высших знаний и др. В 1939 г. было создано особое государственное учреждение – Национальный центр научных исследований, задача которого состояла в поддержке научных исследований. Большую роль в координации историков по-прежнему играли научные общества и издаваемые ими журналы.

По­сле окончания первой мировой войны вновь развернули свою деятельность «Общество новой истории» и его журнал «Обозрение новой и современной исто­рии», «Общество по истории Французской революции», издававшее журнал «Французская революция» и многие другие об­щества историков. Однако по-прежнему единственным общеисторическим журналом до конца 1920-х гг. оставалось основанное еще в 1876 г. «Историческое обозрение».

Наряду с журналами очень важной формой распро­странения результатов исторических изы­сканий была публикация диссертаций, которым во Франции традиционно прида­вали большое значение. Вплоть до 1958 г. существовала только одна ученая степень, на которую могли претендовать французские историки (как и филологи), - степень доктора гумани­тарных наук. Требования к докторским диссертаци­ям были очень высокими. На защиту вы­носились сразу две диссертации: «основ­ная» и «дополнительная». «Основная дис­сертация» должна была содержать научное исследование крупной исторической про­блемы, основанное на исчерпывающем изучении всех имеющихся по данному вопросу источников, в первую очередь, архивных документов. «Дополнительная диссертация» имела целью показать ком­петенцию автора в области источникове­дения и историографии. Она могла состо­ять из историографического очерка или публикации документов с комментариями. Как правило, работа над диссертацией требовала значительного времени (часто 10-15 лет), но в результате формировалась целая библиотека крупных научных ис­следований, выполненных на высоком профессиональном уровне.

Развитие исторической науки в межво­енный период во многом определялось общественно-политической ситуацией и особенностями духовной культуры того времени. После победоносного окончания войны во Франции широко распространи­лись патриотические и националистиче­ские настроения. Целый ряд официальных церемоний: «Парад Победы» в 1919 г., «вечный огонь», за­жженный в 1923 г. под Триумфальной аркой в честь «неизвестного солдата», бы­ли направлены на закрепление чувств «единства нации», «верности Родине», «не­разрывных связей» Франции и её колони­альных владений.

С другой стороны, общие условия ост­рого послевоенного кризиса. Октябрьская революция в России, революции в Герма­нии и Австро-Венгрии дали мощный тол­чок подъему революционных и социали­стических идей. Во Франции обострилась социальная борьба, значительно усилилось рабочее движение, возникла сильная Коммунистическая партия, возросло влия­ние марксизма. Общественное внимание гораздо больше, чем раньше стали при­влекать экономические и социальные во­просы, положение трудящихся масс, на­родные движения. В то же время огром­ные жертвы и колоссальные социальные потрясения, связанные с первой в истории человечества мировой войной, револю­циями, национально-освободительными движениями и т. д. ещё более подорвали веру в общественный прогресс, вызвали настрое­ния пессимизма и разочарования.

В 1930-е гг. на французское общест­венное мнение сильно повлияли мировой экономический кризис, наступление фа­шизма, угроза новой мировой войны, соз­дание антифашистского Народного фрон­та.

Новое поколение историков уже не удовлетворяла традиционная позитивистская историография, уделявшая главное внимание описанию событий политиче­ской, дипломатической и военной исто­рии. В среде историков росло стремление к обновлению тематики, познавательных методов и содержания исторической нау­ки. Эти поиски новых путей были тесно связаны с общей интеллектуальной атмо­сферой межвоенного времени. Начавший­ся в XX в. «кризис физики» и последо­вавшие в первые послевоенные годы крупнейшие научные открытия, (прежде всего в области теории относительности и квантовой механики) привели к пересмот­ру прежней механистической картины мира. С огромным интересом были восприняты исследования австрий­ского психиатра 3. Фрейда, начатые еще в начале XX века, но получившие широкую известность в межвоенный период. Они выявили, что поведение человека часто определяется не его сознанием, а подсоз­нанием, закрепившимися в подсознании «комплексами» вины, страха, сексуальны­ми влечениями и т. п.

Поиски новых подходов к изучению процессов общественного развития в это время продолжали представители смеж­ных с историей наук: философы, социоло­ги, географы, экономисты. Философ и социолог Анри Берр, вы­двинувший до войны задачу создания це­лостного «культурно-исторического син­теза», в 1920 г. опубликовал первый том задуманной им грандиозной 100-томной серии монографий «Эволюция человече­ства». Она была призвана продолжить знаменитую «Энциклопедию» Дидро и осветить историю человечества с точки зрения синтеза всех гуманитарных наук[47]. Считая определяющим фактором истори­ческого развития духовную жизнь, Берр выдвигал на первый план изучение куль­турно-исторических процессов.

Существенное воздействие на фран­цузскую историографию оказали труды некоторых географов, работавших в тес­ном контакте с историками. Особенно важное значение имела школа «географии человека», основателем которой был Пьер Видаль де ля Блаш (). Эта школа изучала влияние на общество при­родного окружения и демографических факторов, как в прошлом, так и в настоя­щем. Её представители первыми начали разрабатывать проблемы миграции насе­ления, экономического и демографическо­го роста, ставшие впоследствии объектом исторических исследований.

Продолжал начатые в довоенный пе­риод изыскания социолог и экономист Франсуа Симиан (). Подвергнув критике историков-позитивистов за их пристрастие к эмпирическому описанию фактов, отно­сящихся, главным образом, к политиче­ской истории, Симиан поставил задачу изучать массовые, повторяющиеся, стати­стически наблюдаемые совокупности эко­номических и социальных явлений на протяжении длительного периода време­ни. Главным предметом его исследований стала непривычная для большинства французских историков того времени те­ма: эволюция заработной платы, цен и доходов, а также их восприятие в «коллек­тивной психологии» различных слоев об­щества.

Попытку пересмотра методологии по­зитивизма с релятивистских позиций предпринял начинавший тогда свою науч­ную деятельность после обучения в Гер­мании, молодой философ и социолог Раймон Арон. В 1938 г. он опубликовал книгу «Введение в философию истории», в кото­рой обосновал релятивистское и субъек­тивистское понимание истории в духе не­мецких неокантианцев.

Однако, ни Берр, ни Симиан, ни Арон, ни ученые из школы «географии человека» не были историками, и поэтому их воздей­ствие на французскую историческую нау­ку того времени все же было ограничен­ным.

Главную роль в перестройке французской историографии сыграли историки Люсьен Февр () и Марк Блок ().

Л. Февр начинал свою научную работу в качестве географа. Однако в 1911 г., будучи уже профессором Дижонского университета, он защищает диссертацию по истории «Филипп II и Фраш-Конте», в которой впервые выразил взгляды на историческое исследование, основанное на изучении одной территории в ряде аспектов: политическом, социальном, религиозном и др. После окончания первой мировой войны Февр преподаёт в Страсбургском университете. В это время он обращается к истории средневе­ковой культуры и исторической психоло­гии. В Страсбургском университете Февр знакомится с будущим другом и выдающимся историком М. Блоком. В 1929 г. они совместно основали журнал «Аналлы экономической и социальной истории», вокруг которого впоследствии сформировалась «Новая историческая школа» или школа «Анналов», произведшая настоящий переворот в историческом знании.

Используя новый журнал как рупор, Февр и Блок начинают свои знаменитые «бои за историческую науку», борьбу за придание истории человеческого содержания, за освобождение её от господства схемы и сухого изложения фактов. Эта борьба вскоре стала приносить первые плоды. Школа «Анналов» привлекает всё большее число сторонников, а Л. Февр, ставший в 1933 г. профессором Коллеж де Франс, признаётся главой французской исторической науки. Он долгое время занимает пост председателя комитета историков Франции.

После трагической гибели принимавшего участия во французском Блока (1944), Февр один стоял у руля журнала «Анналы», после войны получившего название «Анналы. Экономика. Цивилизация. Общества».

Основные воззрения Февра и Блока на содержа­ние и методы исторической науки высказанные в их сочинениях[48] склады­вались под сильным воздействием Дюркгейма и особенно Берра, с которым они тесно сотрудничали, стремясь реализовать его идею «исторического синтеза» путём организации междисциплинарных иссле­дований. С уважением Февр и Блок относились к марксизму. Февр счи­тал, что многие из идей, которые Маркс выразил с бесспорным мастерством, давно уже перешли в общий фонд, составляю­щий интеллектуальную сокровищницу целого поколения. К числу таких идей Февр относил, прежде всего, мысль о ве­дущей роли экономики и социальных от­ношении в развитии общества.

Блок и Февр остро критиковали тради­ционную позитивистскую «событийную» историографию, которая, по мнению Блока, прозябала «в эмбриональной форме повествования». Они утверждали, что история призвана не просто описывать события, а выдвигать гипотезы, ставить и решать проблемы. Основную задачу исто­рической науки Блок и Февр видели в соз­дании всеобъемлющей синтетической «глобальной» истории, охватывающей все стороны жизни человека, - «истории, ко­торая стала бы центром, сердцем общест­венных наук, средоточием всех наук, изу­чающих общество с различных точек зре­ния - социальной, психологической, мо­ральной, религиозной и эстетической, на­конец, с политической, экономической и культурной»[49]

Решение подобной задачи предполагало широкий контакт и взаимо­действие истории с другими науками, прежде всего - науками о человеке. Февр настойчиво обосновывал мысль о сущест­вовании «внутреннего единства, связую­щего между собою все научные дисциплины». Он гово­рил в 1941 г., обращаясь к студентам: «Ис­торики, будьте географами! Будьте право­ведами, социологами, психологами; не закрывайте глаза на то великое течение, которое с головокружительной скоростью обновляет науки о физическом мире».[50]

В отличие от Берра, выдвигавшего на первый план «культурно-исторический синтез», Февр и Блок придавали особенно большое значение изучению экономиче­ских и социальных отношений. Февр до­казывал, что для понимания «глубокой жизни» страны совершенно недостаточно описать деятельность монархов, дворцо­вые интриги и перевороты, «указы и при­казы». Необходимо, прежде всего, дать представление о её природе, населении, хозяйственной деятельности, орудиях производства, торговле, городах, системе собственности, общественных классах, религии, языке, региональных различиях и многих других факторах общественного развития.[51]

Одной из новых важнейших проблем, открытых для исследования основателями «Анналов», является не изучавшаяся ранее история общественной психологии, кол­лективных представлений и ценностей, которую Блок и Февр определили как ис­торию ментальностей, введя это, ныне широко приня­тое понятие в историографию.

Основываясь на выдвинутом ими но­вом подходе к изучению истории. Блок и Февр подвергли пересмотру оба главных понятия исторической науки: историче­ский факт и исторический документ. Они доказывали, что к числу исторических фактов относятся не только «события», но и «процессы», в том числе процессы соци­ально-экономического развития и общест­венной психологии. Обесценение монеты, понижение заработной платы, возрастание цен - все это, - писал Л. Февр, «бесспорно, тоже исторические факты, причем, с на­шей точки зрения, куда более важные, чем смерть какого-нибудь государя или за­ключение непрочного договора».[52] В от­личие от историков позитивистского на­правления, которые абсолютизировали значение письменных документов («тек­стов»), Блок и Февр значительно расшири­ли круг источников. Февр писал: «История, несомненно, создается по письменным документам. Когда они есть. Но она может и должна создаваться без письменных до­кументов, если их вовсе не существует. Пригодно все, что может использовать изобретательность историка, собирающего мёд не только с обычных цветов. Слова. Знаки. Пейзажи и черепица. Форма полей и количество сорняков. Фазы луны и фор­мы упряжи. Экспертиза камней геологами и химический анализ металла шпаги хи­миками. Словом, все, что зависит от чело­века, служит человеку, выражает его при­сутствие, активность, вкусы, все человеческие проявления».[53]