Историография всеобщей истории (стр. 14 )

В первые годы нового режима было уволено около 15 % университетских про­фессоров; среди историков увольнения были вызваны большей частью расовыми, а не политическими причинами. Исклю­чением в этом смысле явилось отстране­ние от работы Ф. Валентина, Ф. Шнабеля, В. Гёца, Г. Онкена. В 1935 г. Ф. Мейнеке был вынужден покинуть пост редактора «Исторического журнала», который пере­шел к Карлу Александру фон Мюллеру (), единственному ординарному профессору, еще до 1933 г. ставшему чле­ном НСДАП. Другой ведущий журнал «Исторический квартальник», руководимый либералом Э. Бранденбургом, был поставлен в столь сложное финансовое положение, что в 1938 г. вынужденно прекратил существо­вание.

На ведущую роль в германской исто­риографии претендовал молодой и често­любивый Вальтер Франк (). Он получил известность как автор биографии пастора А. Штёккера, лидера христианско-социального движения в кайзеровской Германии, которому он стремился придать характер массовой антисемитской партии. Другим крупным произведением Франка была книга «Национализм и демократия во Франции Третьей республики» (1933), в которой проводилась идея, что «пивной путч» нацистов в 1923 г. аналогичен буланжистскому движению. Франк рассмат­ривал оба явления как выступление «пле­бисцитарного национализма против пар­ламентарной демократии». Написанная живо и интересно, книга ярко изображала моральное разложение и коррупцию в Третьей республике, оказавшейся во вла­сти денежных тузов. Было очевидно, что, беспощадно критикуя парламентарную демократию во Франции, Франк направля­ет удар против Веймарской республики и требует её ликвидации.

В 1935 г. по настоянию Франка была распущена Имперская историческая ко­миссия, а вместо неё был создан Импер­ский институт истории новой Германии. Став во главе Института, Франк начал яростные атаки как против либералов, так и против опеки ведомства Розенберга, ядовито высмеивая претензии людей, не получивших должного образования, на духовное руководство нацией. В итоге трений Франк был по настоянию Розен­берга отправлен в 1941 г. в отставку. Пропагандируемая им «борющаяся наука» об­ратилась против него самого. Франк уда­лился в частную жизнь, в 1943 г. опубли­ковал трёхтомник документов из архива колониального деятеля . В день капитуляции Германии Франк застрелился.

Нацистскому режиму не удалось по­ставить историков под полный контроль и насадить в университетах свою официаль­ную идеологию. Но антидемократизм, национализм и реваншизм немецкой бур­жуазной историографии были точками её соприкосновения с идеологией фашизма. Это позволило историографии без сущест­венных трений занять свое место в систе­ме национал-социализма. Конечно, в эти годы было невозможным появление не только открыто оппозиционных работ, но даже таких, которые недостаточно соот­ветствовали официальной идеологии. Так был наложен запрет на печатание пятого тома «Немецкой истории XIX века» Шнабеля.

С другой стороны, пример Г. Риттера, проявившего гражданское мужество, ко­гда он выступил в защиту Г. Онкена или критиковал нацистскую интерпретацию Лютера на Международном историческом конгрессе 1938 г. в Цюрихе, показывает, что политически консервативный историк, которого к тому же нельзя было обвинить в неарийском происхождении, мог позво­лить себе известное инакомыслие. Но кни­ги Риттера вполне соответствовали духу Третьей империи. Его научно-популярная биография Фридриха Великого (1936) воспевала личность короля-солдата и обосновывала линию преемственности от него до церемонии в Потсдамской гарни­зонной церкви, где над прахом Фридриха президент Гинденбург и канцлер Гитлер обменялись символическим и торжествен­ным рукопожатием.

Большинство историков рассматривало национал-социализм, как радикальное вы­ражение национальных немецких тради­ций. Поэтому они не видели никаких причин для отказа от сотрудничества с режи­мом. Но чисто нацистские сочинения пи­сали исключительно молодые историки, скорее не из идейных, а из карьеристских побуждений. Такими были работы руко­водителя отдела «еврейского вопроса» в Имперском институте Вильгельма Грау, который не уставал доказывать, что «в искоренении истинно германского народ­ного духа еврейский финансовый капита­лизм и большевизм идут рука об руку. Ротшильд и Маркс - это братья по крови и духу». Мистикой и ненавистью к культуре была проникнута книга Кристофа Штединга «Империя и болезнь европейской культуры» (1938).

С начала второй миро­вой войны историки, воодушевленные первыми крупными успехами Германии, с удвоенной энергией принялись обосновы­вать и развивать идею немецкой культур­ной миссии в Европе. В 1940 г. в «Истори­ческом журнале» появилась программная статья В. Франка «Немецкие науки о духе во время войны», где было заявлено, что после победы Германии в новой «Великой империи» науки о духе займут в табели о рангах приоритетное положение. Они призваны, по словам Франка, отбросить все прежние никчемные ценности и соз­дать современные ориентиры, воспиты­вающие совершенно нового человека гря­дущего.

Историки стремились также осмыслить опыт прошлой войны, чтобы избежать ее ошибок. В 1939 г. появилась капитальная двухтомная работа А. Вегерера «Начало мировой войны», в которой подробней­шим образом излагались все перипетии июльского кризиса 1914 г. Но из такого скрупулезного исследования автор делал ничего не говорящий вывод о том, что войну предопределила «судьба». Единст­венными виновниками войны Вегерер объявил Сербию и подстрекавшую её Рос­сию, отметив, впрочем, что большая доля ответственности лежит на провокационно ведущей себя Франции. Примечательным образом автор не упоминал о роли Вели­кобритании, что было связано с надежда­ми гитлеровской верхушки на возможное установление союза с Англией.

В противоположность этому Риттер в книге «Государство силы и утопия» (1940) за­нял четкую антианглийскую позицию, которая настолько отвечала духу нацист­ской пропагандистской машины, что, не­смотря на войну, книга в 1943 г. вышла сразу третьим и четвертым изданиями. Риттер исходил из геополитической трак­товки принципиальной противоположно­сти германского «континентального» и британского «островного» мышления. Первое открыто и честно, в духе Макиавелли признаёт жестокость политики, второе, идя по стопам Мора, прикрывает эту жестокость лицемерными рассуждениями о гуманности, справедливости и демократии.

В конце 1943 г. переход к «тотальной войне» привёл к закрытию большинства исторических журналов, научных учреждений, дезорганизации университетов. Провозглашённое нацистской идеологией «обновление немецкой исторической науки» закончилось полным его крахом.

Историческая наука в ФРГ во второй половине ХХ в. Крах нацизма в 1945 г. вызвал у немецких историков чувство растерянности и дезориентации. Прежний оптимизм и вера в превосходство немецкого духа сменились столь же безудержными причитаниями по поводу «ужасной беспросветности» будущего Германии. Это ярко отразилось в работе Фридриха Мейнеке «Германская катастрофа» (1946) в которой он открыто поставил вопрос о необходимости пересмотра и ревизии традиционных постулатов немецкой исторической науки. Однако до конца 1950-х гг. доминирующее положение в западногерманской историографии занимало консервативное направление представленное Г. Риттером, , В. Хубачем и др. Понимая историю, как только сферу действия человеческого духа, консерваторы настойчиво рекомендовали идеалистический историзм.

Начиная с начала 1960-х гг. в немецкой исторической науке наметился переход от консер­вативно-националистического к более со­временному неолиберальному направле­нию, выступившему за модернизацию идеалистического историзма, за изучение социальных структур, экономических и социальных процессов, массовых движе­ний. На Фрейбургском кон­грессе Союза историков в 1967 г. боль­шинство участников констатировало, что «историзм в его старой форме канул в прошлое». Он был отвергнут, но одновре­менно выяснилось отсутствие приемлемой для всех новой теоретической платформы. Споры и дискуссии проходили на протя­жении всех 1970-х гг. В ходе полемики не­олибералы фактически разделились на два крыла - умеренно-реформаторское и более радикальное социально-критическое, чёт­ко ориентированное на использование методов других социальных наук - социо­логии, политологии, демографии, соци­альной психологии.

Программное значение в обращении к социальной истории имела работа гейдельбергского профессора Вернера Конце () – “Die Strukturgeschichte des technischindustriellen Zeitalters als Aufgabe fur Forschung und Unterricht” (1957), обосновавшая приоритет структурно-социального подхода и необходимости изучения не индивидуальных явлений, а «типичных коллективных феноменов».

Конце заявил, что следует отказаться от укоренившейся трехступенчатой схе­мы: античность, средневековье, новое время. Он предложил иную схему трех всемирно-исторических эпох: доистори­ческая эпоха примитивной техники и со­циальной стагнации; начавшаяся около шести тысяч лет тому назад эпоха высо­ких культур, которые, однако, имели в основном статичный характер; третья ста­дия начинается в современный период индустриализации и является завершени­ем европейской и всемирной истории. Из­менение исторического процесса требует также изменения исторического метода. Сферу действия историографии следует расширить путём нового истолкования истории на базе теории индустриального общества, структурированного рассмотре­ния истории как синтеза истории социаль­ной и политической.

Развитие социальной истории повлекло за собой на рубеже х гг. неожиданное последствие. Соглашаясь с тем, что в современном технологическом обществе многие связи с прошлым оказались прерванными, часть учёных стала выражать сомнение в ценности и значимости изучения прошлого вообще. В связи с таким положением развернулась широкая дискуссия о роли и задачах исторической науки и её теоретико-методологических основах. Развитие полемики привело к размежеванию неолиберального направления. От него отделилась группа историков образовавших новую социально-критическую школу.

Специфической чертой новой школы явились две отличительные особенности. Во-первых, она провозгласила своей задачей «анализ социальных слоёв, политических форм господства, экономического развития и социокультурных феноменов». Это означало, что структурно-исторический принцип не может быть монополией лишь социально-экономической истории, а должен применяться ко всем сферам исторической действительности.

Во-вторых, писать историю необходимо с критической точки зрения. Только в этом случае историческая наука может внести весомый вклад в создание рационально-гуманного общества.

Центром социально-критической школы стал Билефельдский университет, а её рупором выпускаемый с 1975 г. журнал «История и общество. Журнал исторической социальной науки». Видными историками этой школы являются Ю. Кокк, В. Моммзен и др.

Юрген Кокк (1941 г. р.) в своей основной работе «Состояние немецкого общества в годы первой мировой войны » (1973) исследует социально-экономические структуры и процессы развития в недрах общества вместо традиционной интерпретации, кон­центрирующей внимание на деятельности руководящих личностей в области эконо­мики и политики. Свой анализ Кокка стремится вести на основе классовой тео­рии марксизма, дополнив ее, несколько эклектично, новыми теориями конфликта. Такая модель позволяет принять во внимание и иные тенденции, религиозные факторы, регио­нальные особенности, не теряя при этом общих контуров, выразившихся, прежде всего, в растущем отчуждении рабочих не только от государства, но и от обюрокра­тившихся профсоюзов и СДПГ. В духе Макса Вебера Кокка подчеркнул, что его концепция является идеальным типом или эвристическим средством, которое невоз­можно ни верифицировать, ни опроверг­нуть. Это - инструмент "аналитической идентификации, объясняющий связи, и убедительного изображения элементов и факторов исторической действительно­сти».

Автор аргументировано показал, как в ходе войны внутри юнкерско-буржуазного блока произошла передвижка сил в пользу усиления промышленных элементов, от­теснивших аграрную аристократию на второй план. Под влиянием индустриаль­ных магнатов оказались не только органы гражданского управления в рейхе, но и верховное командование армии, которое совместно с промышленниками ра­зрабатывало методы государственного регулирования экономикой.

Вольф­ганг Моммзен (1930 г. р.). В своих мно­гочисленных исследованиях также ис­пользует системно-аналитические методы, не отказываясь радикально при этом и от применения традиционных, зарекомендо­вавших себя филолого-герменевтических приемов текстуального анализа.

Произведения Моммзена «Эпоха импе­риализма» (1968), «Теории империализма» (1977), «Европейский империализм» (1979) исходят из признания необходимо­сти плюралистической трактовки этого сложнейшего исторического явления. По его мнению, все прежние классические теории империализма страдают тем, что, во-первых, они базируются, прежде всего, на определенных политических, а не на научных позициях, и, во-вторых, вся их аргументация чересчур монокаузальна, т. е. сводит все к одной причине. Моммзен же считает, что необходима комбиниро­ванная модель объяснения.

В общих контурах концепция импе­риализма самого Моммзена заключается в следующем. Империализм - это, прежде всего, следствие льющейся через край энергии европейских обществ в экономической, политической и военной сферах, но не присущая этой системе необходимость. Империалистическая экспансия была вы­звана к жизни технологическим и эконо­мическим превосходством индустриаль­ных государств, которым стали тесны соб­ственные границы. Способствовали этому и общественные процессы внутри стран, прежде всего стремление традиционных доиндустриальных господствующих элит сохранить своё положение путём активной внешней экспансии.

Социально-критический подход к историческим исследованиям вызвал критику со стороны многих историков. Наиболее фундированный критический анализ концепции социально-критической школы дал Томас Ниппердай (). Он выступил против исключительно критической функции историографии. Если история ограничивается только извлечением уроков из прошлого, считал Ниппердай, она видит в нём лишь те негативные стороны, которые надо преодолеть. А задача истории состоит в том, по его мнению, чтобы показать, что произошло в прошлом и почему случилось именно так, а не иначе. Поэтому, Ниппердай и другие сторонники применения модернизированных принципов историзма выступали за умеренный вариант социальной истории. Такой подход в историографии получил название неоисторизм Его характерной чертой является возрождение и быстрый расцвет нарративной (повествовательной) историографии в духе стилистики блестящих работ Л. Ранке.

Стремление вернуть в историю человека, отразилось не только в подъёме нарративной литературы, но и в появлении направления, изучающего историческую повседневность. В крупных коллективных сборниках «История в повседневной жизни – повседневность в истории» (1982) и «История снизу» (1984) были разработаны теоретико-методологические основы исследований по повседневности.

С начала 1990-х гг. развитие немецкой исторической науки определяется несколькими тенденциями, характерными и для всей мировой историографии, о чём будет сказано в последней главе нашего пособия.

3. Историческая наука Великобритании

Состояние исторической науки в первой половине ХХ в. В первой половине ХХ в. продолжался про­цесс профессионализации исторического знания в Великобритании. В академической среде постепен­но утверждалась мысль о том, что труд историка требует высокой профессио­нальной подготовки, специальных навы­ков исследовательской работы. В Оксфор­де (1917) и в Кембридже (1920) была уч­реждена ученая степень доктора филосо­фии, которая присуждалась выпускникам университетов, подготовившим диссерта­ции по исторической проблематике.

В результате усилий академических историков по созданию системы обучения аспирантов в 1921 г. при Лондонском уни­верситете открылся общенациональный центр по подготовке профессионалов-историков. Институт исторических исследований, созданный на обществен­ные средства и частные пожертвования, был поддержан ведущими университетами страны. Во главе его встал медиевист, профессор А. Поллард. В 1930-е г. инсти­тут стал курировать выпуск многотомной «Викторианской истории графств». Он выступал также в качестве организатора встреч историков-профессионалов разных стран. В 1921 г. в Лондоне состоялась первая англо-американская конференция профессоров истории. С 1926 г. эти встре­чи приобрели регулярный характер. С се­редины 1930-х г. начали проводиться научные конференции британских и французских историков.

В межвоенный период окрепли пози­ции национальных исторических обществ. В 1918 г. при Королевском историческом обществе был создан ко­митет по изучению исторических источ­ников, члены которого занимались выяв­лением архивных документов и подготов­кой их к публикации. Члены общества приступили в 1937 г. к периодическому изданию научной библиографии британ­ской истории, которая включала в себя перечень монографий и статей, опублико­ванных после 1900 г.

В е г. заметно возрос автори­тет Исторической ассоциации, в которой насчитывалось около ста местных отделе­ний и 4,5 тыс. членов. Руководство ассо­циацией осуществляли профессиональные историки Ч. Ферс, А. Грант и др. На страницах журнала «История», издаваемого ассоциацией, ве­лась полемика о содержании предмета истории и её образовательной, воспита­тельной функции. С 1922 г. Историческая ассоциация начала публиковать информа­ционный «Ежегодный бюллетень истори­ческой литературы». Важное место в дея­тельности ассоциации заняло изучение проблем локальной истории. В середине 1920-х г. был создан комитет по локаль­ной истории. Он координировал выявле­ние, сбор и систематизацию исторических источников, которые проводили местные исторические и антикварные общества и архивы графств.

В межвоенный период заметно вырос­ло влияние региональных исторических обществ (например, Шотландского исто­рического общества) и некоторых универ­ситетских объединений историков-профессионалов. В 1922 г. в Кембридж­ском университете было учреждено исто­рическое общество, члены которого спус­тя три года основали «Кембриджский ис­торический журнал». Вскоре вокруг журнала сформи­ровалось научное сообщество, в которое входили многие известные британские историки (Дж. Бери, Дж. Клепэм, Дж. Роуз и др.).

В первой половине ХХ в. ведущее положение в английской историографии по-прежнему занимали исто­рики-медиевисты. Их научная и организа­ционная деятельность во многом опреде­ляла облик исторического знания в стране. В то же время заметно возрос авторитет историков, занимающихся изучением новой истории. Это привело к открытию в 1937 г. кафедр новой истории в Кембридже и Оксфорде.

Значительное воздействие на британскую историографию первой трети ХХ в. оказали изменения мировоззренческих установок в сообществе историков. В это время историки-профессионалы приходят к мысли, что история представляет собой область знания, по отношению к которой, невозможно применять методы познания, используемые в естественных науках. Индивидуализация «исторического метода» приводила сторонников подобного взгляда (А. Поллард, Дж. М. Тревельян и др.) к утверждению о большей близости истории к литературе и искусству, нежели собственно к науке. В следствии чего в английской историографии наметился синтез позитивизма с неокантианскими представлениями о специфике исторического познания, что придавало методологии истории черты эклетизма.

Дальнейший поиск новых подходов к изучению прошлого обусловил появление в е гг. философско-исторических трудов А. Дж. Тойнби (см. Главу 7) и Р. Коллингвуда.

Робин Джордж Коллингвуд () в своих работах «Автобиография» (1939) и «Идея истории» (1946) выступил с критикой позитивизма. Он полагал, что история представляет собой не последовательность единичных событий, скреплённых причинно-следственными связями, и посредством которых она выглядит как закономерность, а процесс в котором «вещи не начинаются и кончаются, но превращаются друг в друга». Отсюда задачей историка Коллингвуд считал не пассивное наблюдение фактов, а творческий анализ информации заложенной в них. Эта концепция в целом строилась на идеалистических основаниях и означала, что историческое знание как таковое представляло собой лишь «воспроизведение в уме историка мысли, историю которой он изучает».[57]

Другим историком, внесшим заметный вклад в критику господствовавшей тогда вигско-либеральной концепции истории, являлся Герберт Баттерфильд (). В своих работах «Вигская интерпретация истории» (1931) и «Англичанин и его история» (1944) он определял исторический процесс как переход от одного состояния вещей к другому путём столкновений, взаимовлияний воли и побуждений индивидов и различных групп. Суть исторического познания, согласно Баттерфильду, заключается в постижении всего многообразия уникальных элементов, соединение которых даёт причудливые результаты. Поэтому он полагал, что история в действительности – это форма описательного произведения, которое сродни книгам о путешествиях, а историк ни судья, ни присяжный. Он находится в позиции человека, который призван дать свидетельство.

Критические суждения Г. Баттерфильда, историософские работы А. Тойнби и Р. Коллингвуда способствовали переосмыслению господствовавшей тогда в британской историографии вигской концепции истории. Постепенно начали упрочиваться позиции экономической и социальной истории. Вслед за созданием в 1920 г. кафедры экономиче­ской истории в Манчестерском универси­тете аналогичные кафедры были открыты в Лондонском университете (1921), Кем­бридже (1928), Оксфорде (1931). Оформ­ление экономической истории как акаде­мической дисциплины в е гг. свя­зано с именами таких университетских историков-профессионалов как У. Эшли, Дж. Энвин, Дж. Клепэм, Р. Тоуни и др.

В 1926 г. образова­лось «Общество экономической истории», которое возглавлял бирмингемский про­фессор У. Эшли. Созданию общества со­путствовал выпуск с 1927 г. научного журнала «Экономико-историческое обо­зрение». Ор­ганизация Общества экономической исто­рии и журнала ускорили размежевание экономической истории и «исторической экономики» - отрасли политической эко­номии, которая сформировалась в Европе последней трети XIX в. Однако историки х гг. расходились в понимании предмета и методов изучения экономической истории. Одни рассматривали её как область науки, находящуюся на стыке политэкономии и истории и предлагали развивать её в русле «исторической эко­номики». Другие отрывали эту дисципли­ну от теории и стремились придать ей су­губо прикладной характер, используя ме­тодики технических и естественных наук. Содержание дискуссий по поводу су­щества экономической истории и её поло­жения в историографии в значительной мере обусловливалось воздействием на академическую среду марксистской поли­тической экономии и социологии.

Оформле­ние экономической истории в британской историографии первой трети XX в. стиму­лировало рождение социальной истории как автономной области исторического знания.

В то время большая часть профессио­налов не проводила чёткой границы меж­ду экономической и социальной историей, отводя последней роль «младшей сестры». Социальный аспект присутствовал в работах экономических историков в ос­новном как фон или дополнение к изучае­мым вопросам. Проблемы социально-экономической истории рассматривались ими в рамках социальных наук, связанных с потребностями британского общества и государства. Политизация экономической и социальной истории нашла организаци­онное выражение в создании Националь­ного института экономических и социаль­ных исследований, который был образо­ван в 1938 г. в Лондоне при содействии правительства.

Несколько иначе трактовалось содер­жание социальной истории в работах историков, которые группировались в ос­новном вокруг Лондонского университета: Б. и Дж. Хэммондн, Р. Тоуни, Дж. Коул и др. Под социальной историей они подразумева­ли быт, положе­ние, поведение низших слоев общества в различные исторические эпохи.

Выдвижение в историческом знании х гг. на первый план вместо «героических» сюже­тов политической истории тем обыденной жизни, смещение акцентов от изучения истории государственных и общественных институтов к истории повседневности, повышение массового спроса на книги по истории британской культуры обусловили появление более емкого толкования соци­альной истории.

Подобный взгляд на историю через призму обыденности человеческого суще­ствования нашел яркое воплощение в ра­боте известного кембриджского историка Дж. М. Тревельяна «Социальная история Англии» (1944). В его представлении структура исторического знания складывалась из трех основных компонентов - экономиче­ской, социальной и политической истории. В этой системе социальная история со­ставляла главное звено, связывавшее две другие области историографии. Тревельян полагал, что сфера социальной исто­рии - это «повседневная жизнь населения данной страны в прошедшие времена; она охватывает как общечеловеческие отно­шения, так и экономические отношения разных классов друг к другу, характер семейных отношений, домашний быт, ус­ловия труда и отдыха, отношение челове­ка к природе, культуру каждой эпохи, воз­никшую из этих общих условий жизни и принимавшую непрестанно менявшиеся формы в религии, литературе и музыке, архитектуре, образовании и мышлении».[58] Дж. М. Тревельян предлагал изучать со­циальную историю, как и всю историю в целом, в русле «чистой» историографии, родственной по духу и смыслу искусству и литературе.

Во второй половине 1930-х гг. область социальной истории расширилась за счет включения в неё локальной истории. В трудах по локальной истории содержались целостные культурно-исторические харак­теристики местного общества (города, графства, региона).

В рамках политической историографии важное место занимает изучение внешней и колониальной политики Великобритании. В гг. под редакцией Дж. Гуча и Г. Темперли выходит одиннадцатитомная публикация «Британские документы о происхождении войны, ». К этому же периоду относится издание академической трёхтомной «Кембриджской истории британской внешней политики» () под ред. А. Уорда и Дж. Гуча.

Развитие британской историографии во второй половине ХХ в. в целом согласовывалась с тенденциями развития социально-гумманитарного знания стран Европы и Америки этого времени. В то же время историческая наука Великобритании имела свои устойчивые характерные черты, которые формировали её неповторимый облик.

К середине XX в. поли­тическая, экономическая и социальная ис­тория уже выражали себя в качестве мно­госоставных субдисциплин профессио­нального исторического знания Велико­британии. В то же время в его поле сти­хийно втягивались исследовательские об­ласти из искусствознания, литературной критики, философии, психологии. В большой степени эта близость зада­валась общей исторической ориентацией дисциплин социально-гуманитарного зна­ния, которая утвердилась в XIX в. в пери­од господства научного исторического метода и его модификаций (генетической, компаративной, типологической). В академическом сообществе стали распространяться методологические и концептуальные установки аналитической философии, бихевиористской политиче­ской науки, математизированной эконо­мической теории, формалистической ли­тературной критики. В конце 1950-х - 1960-е гг. о себе в полный голос заявила «Новая» историография, которая строилась на ос­новах сциентизма и объективизма. Побор­ников «новой истории» объединяло стрем­ление преобразовать устои традиционной науки средствами обновления теории, ме­тодологии, проблемных полей, языка ис­торической профессии и желание достиг­нуть «нового исторического синтеза».

Главенст­вующее положение в британской историографии по-прежнему сохраня­ла политическая исто­рия. Однако в х гг. её предмет стал определяться более ёмко, про­изошла корректировка семантики понятий и терминов.

Одно из первых обоснований позиций «новой» политической истории содержа­лось в работе консервативного историка Дж. Элтона «Политическая история. Принципы и практика» (1970). В книге обосновывалась идея о необходимости обновления политической истории и её основных компонентов - юридической, конституционной, административной, ди­пломатической истории - средствами бо­лее широкого истолкования предмета ис­следования, выявления приоритетности политических отношений в истории.

Эти доводы были воспроизведены «но­выми» политическими историками во вре­мя общебританской дискуссии «Что такое история сегодня?», организованной в се­редине 1980-х гг. журналом «Historu Todau». Дж. Элтон, Р. Хаттон и др. отстаивали тезис о том, что поскольку «все есть политика», ведущее положение в историческом знании и историческом со­обществе должна по праву занимать именно эта дисциплина.

К последней трети XX в. в рамках по­литической истории сосуществовали ис­торики, представлявшие политическую историографию открыто ранкеанско-позитивистского толка и нео­ревизионистское направ­ление. Дискуссии между ними, в конеч­ном счете, велись вокруг необходимости обновления основных концептов. В лекси­кон политической историографии х гг. вошли новые слова (такие как ментальность), которые при переводе их из куль­турной антропологии, психологии, ин­форматики и других дисциплин оказались переистолкованы, переиначены семанти­чески.

Среди английских университетов ве­дущее место в исследовании политиче­ской проблематики по-прежнему занима­ли Оксфорд и Кембридж. В Оксфордском университете при изучении политической истории успешно применялись междисци­плинарные подходы. Этот университет объединил многих видных историков, специализировавшихся в области полити­ческой истории (М. Ховард, С. Холмс, К. Морган и др.) В Кембридже политическая проблематика разрабатывалась профессо­рами и преподавателями Крайст-колледжа (Дж. Пламб,) Клер-колледжа (Дж. Элтон), Питер-хауса (Дж. Перри). Поли­тическая история новейшего времени ока­залась широко представлена в новых, го­родских и технологических университетах (Шеффилд, Ньюкасл). Так, ве­дущее положение на гуманитарном фа­культете университета Стрэтклайда в по­следней трети XX в. заняло отделение по­литической науки, при котором сформи­ровался центр по исследованию общест­венной политики в современной Велико­британии, созданный при участии видного политолога Р. Роуза. Сотрудники центра занимались изучением британского элек­тората и прогнозированием электорально­го поведения, проводили сравнительные исследования социально-политических сдвигов в странах Запада.

В послево­енные годы изменились представления историков об экономической и социаль­ной истории и взаимоотношениях между ними. В 1х гг. процесс пере­осмысления содержания экономической истории совершался одновременно с пере­смотром предмета социальной истории. Обсуждение вопросов истории перехода Европы от средних веков к новому време­ни, содержания и последствий промыш­ленной революции, причин утраты Вели­кобританией ведущих экономических по­зиций в мире и пр., в конечном счете, со­относилось с проблемой социально-экономической детерминации истории, изучением факторов воздействия эконо­мики на социальные отношения и духов­ную жизнь общества.

Сциентистская тенденция в социально-гуманитарном знании и, в особенности, ориентация экономической теории на ма­тематическое моделирование и эмпириче­ский статистический анализ существенно повлияли на понимание предмета эконо­мической истории. Все более отчетливо стала заявлять о себе новая экономическая история, основу которой составляло использование количест­венных методов.

В е гг. в рамках новой экономи­ческой истории оформились две отрасли - количественная история и история бизне­са. В разработку проблематики новой эко­номической истории активно включились и экономисты. В дальнейшем в работах экономических историков стали широко применяться методики, заимствованные из социологии, демографии, психологии.

В 1978 г. при Лондонской школе эко­номики и политической науки был открыт Центр по изучению истории бизнеса. Ана­логично образовался в 1988 г. Центр ис­следования истории бизнеса на базе отде­ления экономической истории Глазговского университета.

С 1960-х гг. в университетах при содей­ствии Общества экономической истории стали проводиться научные конференции. Переориентация общества на изучение новой экономическоё истории, и, прежде всего, количественной истории, обуслови­ла сокращение притока новых членов. Сужение в новой экономической истории проблемных полей исследования, исполь­зование специфического языка привели к ограничению контактов с представителя­ми других областей исторического знания. В 1980-е гг. в деятельности общества стали заметны попытки вернуться к более ши­рокой трактовке экономической истории. В общество вошли такие известные исто­рики, как Т. Баркер, Дж. Терек, П. Матиас и др. В последней трети XX в. выросло со­трудничество этой организации с Общест­вом социальной истории.

Ко второй по­ловине XX в. наиболее динамичной суб­дисциплиной исторического знания стала «Новая социальная история». Начало качественного преоб­разования социальной истории в Велико­британии связывается с изданием в 1963 г. книги Э. Томпсона «Становление англий­ского рабочего класса». Позднее, со вто­рой половины 1960-х гг., стали появляться работы по социальной истории, написан­ные под влиянием М. Вебера и школы «Анналов».

Новая социальная история сконцен­трировала в себе основную проблематику исторических исследований «новой исто­рической науки. Само название было призвано отличать новую социальную историю от традици­онной социальной истории. Теперь главным пред­метом исследований стало внутреннее состояние общества как такового (отдельных его групп и индивидов). Весь комплекс фак­торов предполагалось изучать в их мате­риальном, социокультурном и психологическом выражении.

Интенсивность процессов дифферен­циации и интеграции в науке в связи с расширением самого предмета истории, источниковой базы, методов исследования и способов обработки источников вызвала появление множества новых исследова­тельских областей. В историографии поя­вились такие субдисциплины, как демо­графическая история (П. Ласлетт) социально-интеллектуальная история (Дж. Покок, Дж. Данн, К. Скиннер), психоистория. Эти области тяготели к новой социальной истории и в значительной степени пере­плетались с ней. В 1980-е гг. определились такие исследовательские области, как ис­тория семьи (Л. Стоун), детства, образования, города (Дж. Даос), преступности, социальная история меди­цины, социальная история религии (К. Томас). Идея изучения «истории снизу», «народной ис­тории» способствовала оформлению «женской (гендерной) истории», «но­вой рабочей истории» и т. п.

Таким образом, почти на протяжении всей второй половины ХХ в. в британской историографии господствовала «Новая история», которая при всём многообразии и противоречивости её компонентов, характеризовалась известным единством. Тем не менее, во второй половине 1980-х гг. среди историков заметно усилились критические настроения по поводу её возможностей. По их убеждению она не оправдало возлагавшиеся на неё надежды по созданию «тотальной» истории: «Новая» историография оказалась не в состоянии преодолеть теоретико-методологическую и концептуальную разобщённость исторического знания. В истории «новой» историографии прослеживаются периоды, когда она испытывала определяющее влияние различных дисциплин: в 1960-е гг. – социологии и исторической демографии, в 1970-е гг. – социальной и культурной антропологии, а также психологии, позднее, в е гг. – лингвистики и литературной критики. Кризис на рубеже нового тысячелетия «новой» историографии в Великобритании привёл к возобновлению поисков новых методологических основ исторических исследований.