Историография всеобщей истории (стр. 2 )

Однако уже в античное время такой подход к истории вызывал протесты. В 166 г. до н. э. появился трактат Лукиана из Самосаты "Как писать историю", подчёркивающий коренное различие между поэзией и историей. "У поэзии и поэтических произведений одни задачи и свои законы, у истории - другие". Поэзия основана на вымысле, а "единственное дело историка рассказать всё так, как оно было. Истина является сущностью истории, и тот, кто собирается её писать, должен служить только истине".[12]

В целом, оценивая древнегреческую и эллинистическую историческую мысль, можно отметить, что она достигла определённых успехов, были разработаны некоторые фундаментальные идеи: всемирно-историческая концепция Геродота, критический метод изучения Фукидида, идея закономерного развития Аристотеля, причинно-следственный метод Полибия.

Историография в эллинистическом мире находилась уже в полном расцвете, когда римляне стали делать на этом поприще только первые шаги. С выходом Рима в III в. до н. э. на международную арену возникла, прежде всего, потребность в ознакомлении народов Средиземноморья с историей возвышения этого ранее малоизвестного государства. Поэтому первые римские историки, так называемые старшие анналисты, писали на греческом языке. Наиболее известным из старших анналистов является Фабий Пиктор (конец III - начало II в. до н. э.). В своем произведении он подчёркивал легендарное родство римлян с греками, что должно было привлечь симпатии последних на сторону Рима в самый критический период его борьбы с Карфагеном. Как правило, анналы писались на основе фастов (религиозных календарей, в которых отмечались выдающиеся события года) и авторских наблюдений, поэтому они отличались краткостью, сухостью и достаточно высокой достоверностью изложения для того времени.

Первое историческое произведение, написанное латинской прозой, - "Origines" ("Начала") Марка Порция Катона (293-149 г. до н. э.), появилось только в середине II в. до н. э., и являлось подражанием эллинистическим образцам. Автор использует этнографо-географические описания, широко употребляет речи, построенные на правилах греческой риторики. Характерно то, что история Рима с его основания представлена в связи с историей других племён и народностей Италии.

В конце II - начале I вв. до н. э. в произведениях младших анналистов (Клавдия Квадригалия, Валерия Антиата) этот вид историографии вырождается, приобретая черты исторического романа, в котором фантазия преобладает над действительностью. Но для всей анналистики была характерна патриотическая направленность, унаследованная дальнейшей римской историографией. Произведения обоих поколений анналистов почти полностью утрачены, но они широко использовались позднейшими историками, такими как Тит Ливий, Тацит и др.

На закате Римской республики ритм политической жизни стал иным - нервным, пульсирующим, поспешным, и это повлияло на характер тогдашних исторических трудов, создаваемых не кабинетными историками, а самими участниками событий, ставивших своей целью самооправдание или возвеличивание своей деятельности. Из этой обширной литературы сохранились только работы и Гай Саллюстия Криспа.

Для Юлия Цезаря (102-44 гг. до н. э.) литературная деятельность, была, скорее, делом побочным, второстепенным, подчинённая его военной и политической карьере. Сохранилось две его работы на историческую тему: "Записки о Галльской войне" и "Записки о гражданской войне". Пафос, риторические украшения, ритмика чужды стилю Цезаря, склонного, напротив, к совершенной простоте, чёткости, ясности, ограниченному до минимума запасу слов. По форме оба сочинения являются монографиями, так как автор говорит о себе в третьем лице, но, по сути - это мемуары, в которых Цезарь подчёркивает своё миролюбие и то, что он никогда не предпринимал военных действий, не испробовав всех средств, дабы избежать столкновения. Так, например, в первой из названных работ, составленной по дневникам штаба и донесениям своих легатов, Цезарь стремится снять с себя обвинение в не спровоцированной агрессии против союзных Риму племён Галлии; в незаконченных мемуарах о гражданской войне он пытается свалить всю вину за её возникновение на Помпея. Естественно, что в обоих произведениях Цезарь тенденциозно искажает многие факты. Говоря о погибших в битве с Помпеем в Фессалии, он, желая сделать свою победу ещё более впечатляющей, завышает их число до 15 тыс., в то время как Плутарх и Аппиан, опираясь на авторитет историка и политика Гая Азиния Поллиона, сообщают о 6 тыс. павших. Не случайно и то, что, рассказывая о сожжении неприятельского флота в Александрии, Цезарь не словом не упоминает о сгоревшей при этом знаменитой Александрийской библиотеке в Серапейоне. Но, несмотря на это, записки Цезаря являются заметным следом в развитии римской историографии и оказали значительное влияние на развитие исторической науки в эпоху Возрождения. Не случайно Тацит назвал Цезаря "величайшим римским историком".

Писателем совершенно другого типа был Гай Саллюстий Крисп (86-35 гг. до н. э.), ярый сторонник Цезаря, он после смерти диктатора удаляется от активной политической жизни и обращается к истории, чтобы выяснить причины упадка нравов в Римском государстве. Темами своего исследования он выбрал историю заговора Катилины ("О заговоре Катилины") и историю войны Рима с нумидийским царём Югуртой ("Югуртинская война"). Сама фигура Луция Сергия Катилины с его планами захватить государственную власть путём заговора и террора есть для Саллюстия воплощение вырождения римской аристократии, её нравственного разложения: "Ведь именно это злодеяние сам я считаю наиболее памятным из всех по беспримерности преступления и его опасности для государства".[13] По этой же причине Саллюстий Крисп обращается и к югуртинской войне (111-105 гг. до н. э.), памятной римлянам не только победами, но и громкими скандалами, связанными с коррупцией среди сенаторской верхушки. В целом, по мнению автора, Рим после взятия Карфагена вступает в полосу упадка, деморализации, приведшей к социальному кризису и гражданской войне. Ещё более пессимистические взгляды выражает Саллюстий в 5 книгах "Истории" (она была не закончена и сохранилась в виде фрагментов), охватывавших события с 78 по 67 г. до н. э., в которых также на первое место выходит его этическая концепция. Саллюстия по праву можно считать первым историком-моралистом.

Особенностью изложения у Саллюстия являются экскурсы, когда последовательное повествование прерывается, и сообщаются дополнительные сведения. Использует автор и литературный приём Фукидида, включая в сочинение, для характеристики политических деятелей, речи, якобы произносимые ими. Саллюстию присущ и особый стиль, своеобразие которого заключается в использовании необычных слов: народных форм, архаизмов и поэтизмов, что выражалось стремлением к максимальной сжатости фразы.

Любовь к анализу, к выяснению причин событий, стремление к объективной оценке противоборствующих политических сил ставят Саллюстия на одно из первых мест в римской историографии. (40-102 гг до н. э.) оценил деятельность Саллюстия в следующей эпиграмме:

Ежели верить тому, что твердят учёные мужи,

В римской истории Крисп первым пребудет вовек.[14]

Однако, самым популярным в древности был труд Тита Ливия из Падуи (59 г. до н. эг. н. э.) известный как "История Рима от основания города" в 142 книгах, от которых сохранилось только 35 (сохранилась целиком первая декада - с древнейших времён до 293 г. до н. э.; третья, четвёртая и половина пятой - 218-168 гг. до н. э.). Дидактическую и морализаторскую цель своего труда историк определяет следующим образом: "В том и состоит главная польза и лучший плод знакомства с событиями минувшего, что видишь всякого рода поучительные примеры в обрамлении величественного целого; здесь для себя, и для государства ты найдёшь чему подражать, здесь же - чего избегать."[15] Ливий не стремился к отысканию новых фактов, к анализу источников, его задачей являлось воссоздание великолепной идеализированной римской истории, наполненной примерами гражданских и воинских доблестей; истории которой современные ему римляне могли бы гордиться, черпая в деяниях предков мужество и силу. Поэтому труд Ливия несовершенен в методологическом и научно-исследовательском отношении, он содержит немало анахронизмов, хронологической путаницы, фактических ошибок, а история ранних периодов сводится главным образом к легендарным рассказам, заимствованным у младших анналистов.

Современники и последующие поколения видели в труде Ливия образец исторического произведения, а в самом авторе - "римского Геродота". Однако отношение к его произведению было неоднозначным. Уже через двадцать лет после смерти Ливия император Калигула приказал изъять все его труды из общественных библиотек - за утомительное многословие и небрежное отношение к фактам.

Следует отметить, что эпоха империи, особенно при первых императорах, была, в общем, неблагоприятна для развития историографии, так как писать историю с независимых, объективных позиций было делом опасным. О чём свидетельствует пример историка Кремуция Корда, который за восхваление последних защитников республики - Брута и Кассия, заплатил вынужденным самоубийством. Дабы избежать репрессий, следовало писать историю в официозном духе, прославляя династию Юлиев-Клавдиев, как это делал Веллей Патеркул ("История от основания Рима"), или же, уклонившись от повествования современных автору событий, обратиться к возможно более к отдалённым временам, как поступил в частности, Квинт Курций Руф ("О деяниях Александра Великого"). Только когда эпоха "дурных цезарей" после убийства Домициана миновала, отмечается новый подъём исторической науки.

Особое место среди историков этого времени принадлежит (ок. 55 - ок. 120 гг.). Тацит, подобно всем римским историкам, был воспитанником риторической школы и стоической философии. Отсюда он усвоил представления об истории как учительнице жизни, воспитывающей на примерах любовь к добродетели и ненависть к пороку. Пользуясь свободой, обретённой, как ему кажется, после падения жестокого тирана Домициана, историк хочет описать в назидание и предостережение потомкам недавнее прошлое, его позор и преступления в своих основных исторических трудах: "История" (от смерти Нерона до смерти Домициана), "Анналы" (от смерти Августа до смерти Нерона). Горизонт Тацита как историка Рима ограничен рамками императорского двора, сената, верхушки армии - о жизни низших слоёв населения столицы автор почти ничего не сообщает, что явилось следствием невысокого мнения Тацита о роли римского народа в истории: "у него нет других государственных забот, кроме заботы о хлебе". В общем же представленная Тацитом единая и цельная картина истории ранней империи глубоко пессимистична: для её автора невозвратный золотой век лежит далеко позади.

Тацит предстаёт перед нами как выдающийся мастер описания драматических ситуаций, его стиль, отличающийся сжатостью, его характеристики и набор приёмов опытного оратора превращают повествование историка в чрезвычайно напряжённый, высокохудожественный рассказ, рассчитанный на вдумчивого читателя. Тацит опередил своё время, поэтому ближайшие потомки не оценили его. Только в XVI в. Тацит был признан крупнейшим историком и писателем.

Эпоха империи ознаменовалась также подъёмом биографического жанра, провозвестником которого в конце республики был Корнелий Непот (ум. после 32 г. до н. э.) автор весьма популярных в последующее время "Биографий знаменитых мужей". Но наиболее известными биографами римской империи можно считать Плутарха и Светония Транквилла.

Всё написанное Плутархом из Херонеи (46-126 гг.) делится на две группы: принёсшие ему мировую славу "Сравнительные жизнеописания" и "Нравственные сочинения" ("Моралии"). Для эпохи, когда культурное развитие Греции и Рима протекало в столь тесной взаимосвязи и взаимном переплетении, особое место занимают "Сравнительные жизнеописания", оказавшие значительное воздействие на историографию. По мнению Плутарха, цель составителя биографий отлична от задач историка. Биограф должен раскрыть порок и добродетели, а для этого ему надо принимать во внимание не только блестящие подвиги. В его биографиях, пронизанных морализаторскими тенденциями, выступают парами, параллельно 46 знаменитых греков и римлян, при этом каждая пара оканчивается сопоставлением, содержащим критический разбор их исторической деятельности. Разбирая и сопоставляя между собой личности и деяния Демосфена и Цицерона, Лисандра и Суллы и т. д., вкладывая весь свой выдающийся риторический, литературный талант, Плутарх снискал себе огромную славу не только у обоих народов, к которым обращался, - греков и римлян, но и у всех позднейших поколений в разных странах Европы. Само имя Плутарха как автора "Сравнительных жизнеописаний" стало уже в новое время нарицательным в названиях популярных произведений этого жанра. В то же время следует отметить, что, ставя перед собой исключительно морализирующие и художественные задачи, он идеализирует своих героев, часто поступается исторической правдой, широко пользуется непроверенными слухами, сплетнями, анекдотами, не прослеживает развития личности и не ставит её в ту историческую обстановку, в которой она действовала. "Ошибки и недостатки, вкравшиеся в деяния человека, не следует изображать в истории со всей охотой и подробностью, но как бы стыдясь за человеческую природу, что она не производит ни какого характера бесспорно добродетельного".[16]

Куда более скромное место занимает творчество Гая Светония Транквилла (70-140 гг.), секретаря Адриана. Имея доступ к императорским архивам, он составил жизнеописания первых 12 императоров ("Жизнь двенадцати цезарей"), сосредоточив внимание, прежде всего, на скандальной хронике их правления. Светонию были чужды такие философские интересы как постижение законов истории или законов человеческой души, его цель - не объяснять, а только описать согласно избранной им риторической схеме биографию того или иного правителя. Для Светония характерны точность, ясность и краткость изложения, но фактичность - главное качество его сочинений, несмотря на то, что автор использует анекдотические рассказы об общественной и частной жизни принцепсов.

После Тацита, Плутарха и Светония греко-римская историческая литература обнаруживает все признаки быстрого упадка. Греческий писатель II в. Лукиан Самосатский в своём произведении "Как следует писать историю" остроумно высмеивал современных ему расплодившихся во множестве историков, полагающих, что для написания исторического труда не нужно никаких знаний и никакой подготовки. Все они, указывает Лукиан, рабски подражают Фукидиду, заимствуя у него характеристики деятелей и целые эпизоды, внося от себя только риторическую напыщенность и болтливость. Только "История" Аммиана Марцеллина (ок. 332 - ок. 390 гг.) является достойным памятником исторической литературы среди унылой пустой компиляции, фальсификаций и плагиатов которыми была полна римская историография последних веков существования империи.

Романизированный грек из Антиохии Аммиан приобрёл большой военный и жизненный опыт на службе в римской армии. Его "История", задуманная как продолжение "Анналов" и "Истории" Тацита, охватывает период от императора Нервы (96 г.) до битвы при Адрианополе (378 г.), и включает 31 книгу. До нас дошли лишь последние восемнадцать (353-378 гг.). Аммиан при написании своего сочинения использовал большое количество документов, личные наблюдения, свидетельства очевидцев. Этим объясняется изобилие, многообразие и достоверность многих сообщаемых им фактов.

Величие Римской империи - вот основная идея, которая увлекает Аммиана и с позиции которой он даёт оценку историческим событиям. После его "Истории" такое изложение прекращается, римская историография попадает под влияние христианской идеологии, согласно которой центр мировой истории перемещается из Рима на Восток и мировой историей считается уже история, основанная на Библии. Эта историография имела свою новую историческую концепцию, новые методы и этические оценки, новые представления о назначении исторических трудов, которые наполнились и новым содержанием.

Таким образом, античная историография за тысячелетие своего существования прошла длительный путь развития, приобрела ряд черт, придающий ей своеобразный[С. В.1]  характер. Для большинства античных историков было характерно понимание истории как "наставницы жизни", и поэтому от него требовалось не беспристрастное и объективное исследование, а интерпретация исторических событий в определённых целях. Поэтому античный историк особое внимание уделял на внешние стороны изложения, которые должны были воздействовать на чувства читателя. Другой особенностью античной историографии был преимущественный интерес к местным историям. Правда, античная историография знает блестящие примеры всемирных или региональных историй типа истории греко-персидских войн Геродота, сочинения Полибия, однако преобладающий интерес был к локальным историям.

Одной из популярных концепций исторического развития человеческого общества была теория четырёх веков, или возрастов: золотого, серебряного, медного и железного. Изложенная впервые Гесиодом, она сохраняла свою популярность в течение всей античности. Принципиальным положением античной концепции общественного развития была циклическая теория, то есть процесс превращения одних общественных форм в другие, как завершение одного цикла развития и его новое возникновение.

Г л а в а 2. СРЕДНЕВЕКОВАЯ ИСТОРИОГРАФИЯ

(VI - XV вв.)

Средневековая историография прошла в своём развитии несколько этапов. Исторические произведения V-VIII вв. по своей форме и характеру ещё примыкают к античной историографии периода упадка Римской империи. От римских историков было унаследовано пристрастие к риторике и морализированию, заимствовались приёмы поучений, путём драматизации действия, вставных речей и т. п. С этими приёмами отчасти были связаны преувеличения, которые мы часто встречаем у средневековых писателей. В особенности вызывает недоверие всякого рода средневековая «статистика».

Подобно античным историкам средневековые авторы объясняли те или иные исторические события волей богов или рока, а небесные тела и явления (лунные и солнечные затмения, появление комет и падение метеоритов) рассматривались ими как «письмена небесной книги», уразумение которой позволяет предугадать намерения бога. Отсюда реальные события зачастую тесно переплетены с мифическими. Такие авторы как Иордан, Григорий Турский, Беда Почтенный и др. активно использовали народные сказания, рассказы о чудесах. Но для поздней античной историографии было характерно критическое отношение к мифам и легендам, что фактически отсутствует у средневековых авторов для которых все источники информации – документы, произведения других историков, устная традиция, слухи – имеют одинаковое значение и пользуется у них полным доверием. В этом отношении провиденциалистская церковно-историческая концепция знаменовала шаг назад от античного прагматизма.

Со второй трети IX в. наступает заметный упадок историографии. Язык историка становится грубым и неправильным, изложение путанным; исторический кругозор авторов снова резко суживается. Всемирные хроники исчезают, а местные анналы, как правило создававшиеся при монастырях, дают только погодный перечень фактов, среди которых важное беспорядочно перемешано с незначительным, достоверное - с нелепостями разного рода. Наиболее талантливый и образованный историк Х в. Лиутпранд, епископ Кремонский (920-972) пишет своё сочинение «Воздаяние» с откровенно полемическими целями, имея в виду с помощью исторического произведения свести личные счёты со своим врагом Беренгаром II, который, по словам автора, «не столько правит, сколько тиранствует в Италии».[17] Влияние античной литературы сказывается в его труде главным образом в том, что он вводит в текст многочисленные вымышленные им самим речи действующих лиц.

Гораздо более сильным в средневековой историографии было влияние «Священного писания», что подтверждается обилием из них цитат, ссылок на эти книги. Кроме того, средневековые исторические произведения полны целым набором навязчивых образов, взятых из «Библии», которые вечно повторяются у средневековых хронистов. Например, предатель – всегда Иуда, благочестивый человек сравнивается с Иовом или с Товием и т. д. Сам язык средневековых писателей представляет явную смесь классической латыни с церковным языком.

Новый подъём средневековой историографии начинается с конца XI в. и уже в XII в. она достигает своего наивысшего расцвета. Именно в это время окончательно формируются её основные черты:

-  дуалистическое мировоззрение;

-  господство провиденциализма;

-  идея прямолинейности исторического процесса;

-  лёгковерие средневековых авторов, отсутствие критического подхода к источнику;

-  господство компилятивного метода написания исторических произведений.

В последующие века прогресс в исторической мысли в основном наблюдался в сфере появления новых жанров исторических произведений. Однако какой-либо новой глобальной концепции или новых методов исследования создано не было, несмотря на то, что это время постепенного ослабления власти католической церкви в западноевропейском обществе. К достижениям историографии XIII-XV вв. можно отнести то, что начинают появляться произведения на национальных языках, а это делает их более доступными, и то, что увеличивается количество историков-мирян, способных придать светский характер историческим исследованиям.

В то же время, зародившееся в конце XIV в. в Италии культурное движение известное под названием Возрождения, или Ренессанса коренным образом повлиявшее на все стороны развития общества, порвало со средневековой историографией, чтобы заложить основы новой исторической науки.

1.  Начало формирования церковно-исторической концепции.

Августин.

Кризис Западно-Римской империи и её падение, сопровождавшееся усилением церковного влияния на общество, существенным образом оказало влияние на развитие исторической мысли. Постепенно церковь заняла монопольное положение во всех сферах интеллектуальной жизни. В связи с этим при характеристике средневековой историографии, в первую очередь, следует дать анализ церковно-историческому жанру, который, начиная с IV в. проделал долгий путь своего развития. Изучение его характера, происхождения и внутренней эволюции имеет кардинальную важность для понимания процесса развития европейской и мировой историографии как таковой. В то же время, поскольку его рождение было связано с особыми интеллектуальными и общественно-историческими обстоятельствами, такое изучение позволяет глубже проникнуть и осознать историю христианской мысли вообще и историю христианской исторической мысли в частности. Церковно-историческая концепция обусловила не только развитие церковной историографии как особого жанра христианской литературы со всеми его атрибутами (тематическими линиями, методами анализа, приёмами описания), но оказала влияние на светскую историографию эпохи средневековья.

Основы этой концепции были заложены в трудах «отцов церкви» Иеронима и, особенно, Августина, епископа Гиппонского (354-430). В их трудах мы наблюдаем как в значительной степени на базе умирающей античной культуры, в очень короткий срок складываются основы совершенно нового мировоззрения, нового взгляда на природу, на человека и на историю. Исторические воззрения Иеронима и Августина полностью основывались на их религиозных идеях. Поэтому история предстаёт у них как противопоставление земной жизни, полной низменных пороков и страстей, Царству Божию, в котором праведных ждёт вечная гармония и бессмертие. Идеи дуализма в истории особенно чётко сформировал Августин в своём сочинении «О граде божьем», в котором автор противополагает царства небесное и земное. Эта книга была написана под впечатлением взятия Рима Аларихом. Приверженцы языческой религии утверждали, что причиной ослабления Рима является отступление от старых богов. Августин же в своём сочинении попытался опровергнуть эти обвинения и в противовес им излагает собственное видение на судьбу человечества вообще и Рима в частности. Поэтому книга открывается соображениями, вытекающими из факта разграбления Рима, плавно переходит к размышлению о благочестии и гражданской добродетели, а затем излагается главная её тема - это отношение царства божьего с земным.

Характеристика «государства божьего» даётся Августином в 11-й книге. Град божий – это сообщество избранников, то есть тех, кто предопределён богом к спасению. Когда наступит конец мира и все грешники будут осуждены, эти избранные объединятся в вечном единении с богом, в вечном «государстве божьем», а пока в настоящем мире два града – земной и небесный – взаимно перемешаны и человеку не суждено знать, кто, даже среди наших кажущихся врагов, в конце концов окажется в числе избранников. Поэтому, с точки зрения Августина, бог является основной, определяющей силой в истории; всё подчинено воле божьей, которая определяет развитие человечества. Отсюда вытекает и другая черта церковно-исторической концепции – провиденциализм, то есть стремление изобразить весь исторический процесс как осуществление божественного плана, а каждое отдельное событие – как проявление воли или попустительства бога.

Осуществление этого божественного плана в истории рисуется Августином в виде своеобразного прогрессивного процесса. Но этот «процесс» Августин относит исключительно к области «государства божьего»; что касается царства земного, к которому принадлежит большая часть человечества, то здесь он рисует совсем другую картину. В этом отношении интерес представляет 18-я книга «Града божьего», посвящённая истории земных государств. В человеческих обществах, по его мысли, всегда господствует борьба, которая приводит к тому, что более слабые подчиняются более сильным. А все земные государства возникли из насилия, поэтому они представляют собой не что иное, как «обширный разбойничий стан».[18] Например, первый город был основан братоубийцей Каином, а история Рима началась с преступления Ромула. Поэтому земную историю Августин рассматривает как подготовительный этап для установления «царства божьего», исходя из этого, автор считает, что со временем земные государства должны обязательно погибнуть, свидетельством чего и выступает судьба Рима.

Рассматривая историю как процесс постепенного утверждения христианства, Августин отказывается от античного принципа кругообращения событий, то есть делает историю линейной: «История не знает кругообращения, как полагают некоторые философы, «ибо Христос умер однажды за грехи наши».[19] Кроме того, Августину вся история рисуется как единый процесс, рассматриваемый в виде слияния двух исторических схем - библейской истории и истории языческих государств. Во многом под влиянием этой идеи в эпоху средневековья появились произведения типа всемирных хроник, в которых в объективе историка оказалась судьба «всего человечества», что было невозможно в эпоху Рима, когда в истории господствовал принцип Reichsidee, поэтому античных авторов мало интересовала предшествующая история варварских народов.

Размышления о судьбе земных царств приводит Августина к вопросу периодизации истории. Он даёт несколько различных систем периодизаций, которые в последующем активно использовались средневековыми историками. Например, Августин использует периодизацию по возрастам, которой пользовался ещё Цицерон, признававший четыре возраста человечества. В отличие от него Августин насчитывает шесть возрастов человечества (младенчество, детство, юношество, возраст мужества, пожилой возраст и старость), на которые накладывалось библейское измерение истории (от Адама до потопа, от потопа до Авраама, от Авраама до Давида и т. д.). Последний период наступает вместе с появлением христианства и заканчивается его окончательной победой после конца света. Этот период Августин отождествлял со старостью человечества, который предшествует гибели земного мира, после чего наступит обновление и блаженство избранных в государстве божьем». Такое представление о человечестве умирающем естественно у Августина, который был свидетелем надвигающейся гибели античного мира.

Таким образом, произведение Августина «Град Божий», на первый взгляд, содержит не много принципиально оригинальных идей, так как доктрина провиденциализма и избрания является паулинистской, хотя по сравнению с тем, что мы находим в Посланиях св. Павла, Августин придал ей гораздо более полное и логическое завершение, а идея дуализма истории пронизывает Библию, особенно Ветхий Завет. Заслуга Августина заключается в том, что он, указав на всеобщность истории человечества, свёл все эти элементы воедино и соотнёс их с историей своего собственного времени таким образом, что христиане смогли принять факт крушения Рима, не подвергая чересчур суровому испытанию свои религиозные верования.

2. Состояние исторической мысли в период раннего средневековья

( VI - середина XI вв.)

Возникновение средневекового европейского общества происходило в условиях упадка материальной и духовной культуры. Варваризация быта, почти полное исчезновение светских школ, деградация даже среди духовенства элементарной грамотности - все это объясняет довольно быстрое угасание на Западе античной литературной традиции. В конце V и первой трети VI в. пред­ставители церкви и римской аристократии пытались спасти от забвения кое-какие элементы античной языческой образованности, но достигнутые результаты были не особенно велики. В эти деся­тилетия в Риме были переизданы языческие авторы: Виргилий, Гораций, Юлий Цезарь, Валерий Максим и др. Но уже со второй половины VI в. выходят в свет уже в основном только богословские христианские сочинения в общем потоке которых тонули исторические произведения.

Ранними представителями средневековой историографии, в творчестве которых отразился переходный этап, являются Иордан из Мезии и Григорий Турский.

Иордан (ок. 485 – ок. 551) родился в Мезии, близ южноиталийского города Никополя, где обитало его родное готское племя. Получив образование от деда, он в период между 505 и 536 гг. был нотарием (секретарём) аланского военачальника Гунтигиса Базы, состоявшего на службе Византийской империи. Через некоторое время, перейдя из арианства в католичество, Иордан становится епископом г. Кротона. В 550-551 гг. по поручению готской аристократии Иордан перебирается в византийский город Равенну, где и пишет свою «Историю готов» («О происхождении и деянии готов»).

Иордан написал свою работу для возвеличивания готского племени и готских королей в период крушения гот­ского владычества в Италии. Он положил в основу изложения сделан­ный им по памяти краткий конспект из обширного, до нас не дошед­шего труда на эту же тему, составленного знаменитым канцлером остготских королей Кассидором. Но Иордан использовал и другие источники, в частности народный эпос готов. Хотя Иордан был духовной особой, но его история носит, в сущности, чисто светский ха­рактер. Здесь нет еще никаких чудес, исключая те, которые народная фантазия создавала, чтобы объяснить непонятные явления. Таковы рассказы о происхождении гуннов от готских ведьм, изгнанных в пустыню и сочетавшихся там браком с бесами, о проникновении гун­нов в Скифию следом за ланью и т. д.

Значение «Истории готов» определяется тем, что Иордан развивая основную тему, окружил её множеством сообщений из истории всей эпохи в целом, сумев тем самым передать грандиозную картину «переселения народов». Вместе с тем это произведение является и по языку, и по приёмам обработки материала свидетельством упадка античной литературной традиции и исторической мысли, что выступает особенно ярко при сравнении Иордана с его современником – византийским историком Прокопием Кесарийским (ок 500 – 562).

Григорий Турский[20] (ок.538 – ок. 594) в отличие от Иордана, по происхождению не варвар. Его род принадлежал к сенаторскому сословию, многие из этого рода были епископами как в Туре, так и на других кафедрах.

«История франков» в десяти книгах, созданная Григори­ем, - исключительный по своему значению памятник евро­пейской культуры раннего средневековья. В ней описываются события VI в., относящиеся к истории возникновения и развития Франкского государства эпохи Меровингов на территории бывшей римской провинции – Галлии.

Материал, собранный епископом из письменных и устных источников, огромен, а форма изложения позволяет про­никнуть в общественную атмосферу и психологию людей то­го сложного периода. В этом отношении Григорий напоминает «отца истории» Геродота. В отличие от Иордана в произведение Григория уже присутствуют элементы клерикальной средневековой историографии. Так, «История франков», как и большинство ранних средневековых летопи­сей, начинается от сотворения мира. Христианская концепция истории определяет и все оцен­ки событий и лиц, которые даются Григорием. Деятельность всякого короля или вельможи определяется, прежде всего тем, способствовал ли он процветанию христианской веры и католической церкви. А в центре повествования находится не столько Франкское государство, сколько галль­ская церковь, а еще точнее - турская церковь. Он просле­живает ее историю от самого основания и заканчивает перечнем всех сменившихся за это время епископов.

Сбор материалов для «Истории» в условиях VI в. был очень труден, и усердие и добросовестность Григория сле­дует оценить очень высоко. Он твердо помнит, что на нем лежит обязанность донести события современности до суда потомства, и старается это делать честно и нелицеприятно. Григорий Турский, обладая превосходной наблюдательнос­тью и знанием жизни, стремится каждое событие показать через действия людей и раскрыть их характер. Он стремит­ся упоминать обо всём, что представлялось ему и его со­временникам интересным, о чем больше всего говорили вок­руг.

Григорий пишет на «варварской» латыни, но в его языке немало следов и книжных влияний. Таким образом, как относительно данного, так и относительно других произведений Григория Турского (собранных в его «Восьми книгах о чудесах») можно говорить только о значительном ослаблении, но не о полном угасании античной литературной традиции.

Англосакс Беда Почтенный (673-731), живший столетием позже Григория стоит как историк несколько выше. Недаром Данте помещает его в раю по соседству с величайшим богословским авторитетом католической церкви Фомою Аквинским.

Важнейший исторический труд Беды - «Церковная история народа англов», был для своего времени крупным достижением. Автор здесь отказался от обычной схемы всемирной хроники, и начинает свой труд не от сотворения мира, а с описания островов Британии и Ирландии и вторжения Юлия Цезаря в Британию. Хотя история распростра­нения и утверждения римско-католической церкви в Англии яв­ляется главной темой «Церковной истории», а рассказы о чуде­сах занимают немало места, но и для политической и даже со­циально-экономической истории Англии VI—VII вв. труд Беды является важнейшим источником.