Историография всеобщей истории (стр. 13 )

Стремясь к созданию всеобъемлющей, «тотальной» истории Блок и Февр не придерживались монистического подхода к интерпретации исторического процесса. На первый план в их объяснении выступа­ла то географическая среда и рост населе­ния, то развитие техники и обмена, то коллективная психология (ментальность). Нередко именно она представала как ве­дущее начало, поскольку все явления об­щественной жизни осуществляются, про­ходя через сознание и субъективную пси­хологическую мотивацию человека, а ис­тория всегда понималась Февром и Бло­ком как «наука о человеке», «наука о лю­дях» - «единственных подлинных объектах истории».

Полемизируя с историками-позитивистами, основатели «Анналов» доказывали, что материал источников и удостоверяемые ими факты всегда явля­ются результатом творческой активности ученого, проведенного им отбора, кото­рый зависит от поставленной им пробле­мы, от выдвинутой гипотезы. Всякая ис­тория есть выбор, то есть историк сам создает материал для своей работы, постоянно «конструирует» свой объект изучения, отбирая и группируя необходи­мые ему источники и факты. Отсюда Блок и, особенно, Февр делали релятивистские выводы, утверждая, что исторические факты не существуют без историка, они созданы или «изобретены» историками.

Тем не менее, в спорах о принципах и границах исторического познания Блок и Февр горячо отстаивали познавательные возможности истории, исходя из уверен­ности, что природа, а в ней и человек, как часть природы и объект истории, позна­ваемы и объяснимы. Они подчеркивали, что истории «коснулся глубокий и всеобщий кризис научных идей и концепций, вызванный внезапным расцветом некото­рых наук», но были убеждены в её способ­ности к обновлению. В гг. Блок написал книгу «Апология истории или ремесло историка» (впервые опубли­кована в 1949 г.). Созданная в трагических условиях войны и поражения Франции, книга исполнена оптимизма относительно будущего истории. Как «серьезное анали­тическое занятие история еще совсем мо­лода», писал Блок; это «наука о людях во времени», которая «должна быть все более отважной исследователь­ницей ушедших эпох»[54]

Таким образом, новаторские труды М. Блока и Л. Февра, выдвинутые ими идеи означали переход к новому пониманию содержания и задач исторического мыш­ления. Они заложили основу «новой исто­рической науки» или, - как её называют в США, - «новой научной истории» завое­вавшей после второй мировой войны ве­дущее положение в мировой историогра­фии.

Французская историография во второй половине ХХ в. Вторая половина ХХ века стала временем подъёма и обновления французской исторической науки. Во Франции появилось целая плеяда крупных историков, труды которых обрели широкую известность. Продолжая и развивая и традиции историографии межвоенного времени, они подвергли пересмотру тематику, исследовательские методы и само понимание предмета исторической науки. События всемирно-исторического значения: вторая мировая война, крах колониальной системы, научно-техническая революция и многое другое, потребовали осмысления нового исторического опыта. В развитии французской историографии второй половины ХХ в. выделяются два основных периода, границей между которыми можно считать середину 1970-х гг.

Ведущее положение во французской историографии во второй половине ХХ в. принадлежало школе «Анналов». Главные научные достижения которой в послевоенные годы были связаны с работами историков «второго поколения», лидером которых стал ученик и друг Февра, круп­нейший французский историк и организа­тор науки Фернан Бродель ().

Сын учителя, родившийся и выросший в деревне, Бродель называл себя «истори­ком с крестьянскими корнями», которого всегда интересовали условия труда и быта трудящегося населения. Бродель видел главное дело своей жизни, в создании «со­вершенно новой истории», которую он называл «глобальной», или «тотальной», (то есть, всеобъемлющей) историей, «чьи пределы расширяются настолько, что ох­ватят все науки о человеке, всю их сово­купность и универсальность».[55]

Первым крупным трудом Броделя, в котором он предпринял попытку написать «глобальную историю» большого региона, было исследование «Средиземное море и мир Средиземноморья в эпоху Филиппа II» (1949). В центре этого исследования находился не­привычный для историков того времени персонаж: «мир Средиземноморья» во второй половине XVI века. В первой части книги рас­сматривалась «почти неподвижная исто­рия», т. е. история взаимоотношений чело­века с окружающей его средой; во второй части – «история медленных изменений», или «структурная история», то есть разви­тие экономики, общества, государства и цивилизации; наконец, в третьей части, названной «События, политика и люди», изучалась быстротекущая «событийная история».

Стремясь объединить историю и географию в единую «геоисторию», Бродель отводил особо важную роль среде обитания человека. Согласно его концеп­ции, степи и горы, моря, и другие гео­графические структуры определяют рамки деятельности человека, пути сообщения, а, следовательно, и торговли; местоположе­ние и рост городов. На их основе возни­кают медленно изменяющиеся эконо­мические и социальные структуры, к изу­чению которых призывали «Анналы». Основной особенностью методологи­ческого подхода Броделя было противо­поставление прочных, устойчивых «струк­тур» меняющимся «конъюнктурам» и еще более эфемерным «событиям», представ­ляющим, по мнению Бро­деля, лишь «поверхностное волнение» океана истории. Другой важнейшей методологической идеей, впервые высказанной Броделем в «Средиземноморье», была мысль о разных «скоростях» исторического времени. Он различал время «большой длительности», то есть время существо­вания наиболее прочных «структур» и дли­тельных процессов общественного разви­тия, и «короткое время» - время быстро протекающих политических событий или индивидуальной жизни чело­века. По мнению Броделя, для историка наиболее интересны процессы большой длительности, ибо они определяют разви­тие человечества. В рамках «короткого времени» историку нечего делать; это, «по преимуществу, время хроникера, журна­листа».

По существу, работа Броделя положила начало так назы­ваемой «структурной истории», которая видит свою главную задачу в изучении различных общественных «структур». Поднятые им вопросы о роли устойчивых общественных структур и различных скоростях протекания истори­ческих процессов обогащали историческое мышление и открывали новые перспекти­вы научного исследования, однако пре­небрежительное его отношение к «собы­тиям» и «короткому времени» вело к недо­оценке исторического значения сравни­тельно кратковременных, хотя и очень значительных событий (например, войн или революций), которые оказывали большое влияние на ход истории. Однако несмотря на это «структурная история» Броделя, предло­женная им проблематика научных иссле­дований, его методология и терминология быстро вошли в моду и многие молодые историки устремились к той истории, кото­рую проповедовали «Анналы».

Вместе с Февром Бродель стал при­знанным лидером школы «Анналов», а в 1956 г. после смерти Февра он возглавил журнал «Анналы». Руководимый Броделем журнал «Анналы» систематически публиковал работы, по­священные процессам большой длитель­ности и влиянию на них различных факто­ров: географических, климатических, де­мографических, психологических. Стре­мясь к междисциплинарным исследовани­ям, «Анналы» уделяли особое внимание разработке крупных комплексных тем, таких как «История и климат», «История и психология» и т. п.

В 1970-е гг. выдвинутая Броделем концепция «глобальной истории» стала не удовлетворять многих историков, которые стали искать новые пути и методы исторических исследований. Это привело к созданию «новой исторической науки» или как её чаще именуют во Франции, - «новой истории», которая опиралась на достижения «Анналов», но и значительно отличалась от неё.

Манифестом нового направления, где впервые зазвучал термин «Новая история», стал трёхтомный сборник статей «Созда­вать историю», вышедший в 1974 г. под редакцией известного медиевиста ученика Броделя Жака Ле Гоффа и политолога Пьера Нора. Его авторы, принадлежавшие как к школе «Анналов», так и другим на­правлениям исторической мысли, заявили о своём намерении создать «новый тип истории» и наметить пути, по которым движется или должна двигаться будущая история. Вопреки взглядам Броделя, авторы сборника считали необходимым «воз­вращение события» и «короткого времени» в сферу внимания историков. Они высту­пали за обновление политической исто­рии и её связь с политологией в надежде, что обновленная политическая история сможет играть главную роль. Отмечая «раздробление истории» на отдельные, мало связанные друг с другом, направле­ния исследований, авторы сборника рас­сказывали о достижениях экономической истории, демографии, политологии, ар­хеологии, истории религии, искусства и науки. В третьем томе были собраны ста­тьи по таким вопросам, которые раньше не привлекали историков, например исто­рия климата, молодежи, болезней и меди­цины, роль мифов, праздников, кино­фильмов. Таким образом, в поле зрения историка включались темы, казавшиеся ранее несущественными, а теперь рас­сматриваемые как неотъемлемые аспекты жизни общества.

Одной из главных отличительных черт «новой истории» стало широкое примене­ние количественных ("квантитативных") методов исследования. По примеру США французские историки начали использо­вать компьютеры, которые позволяли про­водить машинную обработку массовых источников по составленной заранее про­грамме.

Другим признаком обновления исто­рической науки было расширение и раз­дробление ее тематики на ряд направле­ний, использующих достижения смежных наук: демографии, антропологии, этно­графии, психологии, лингвистики, клима­тологии. Экономическая и социальная история в их прежнем виде уступили ве­дущую роль исследованиям менталитета, а также на антро­пологию и биологию человека, исследова­ние классов и других социальных групп уступили место изучению индивидуально­го образа жизни и мотивов поведения лю­дей.

Историческая демография выделилась в особую дисциплину, систематически применявшую количественные методы. Она стремилась создать статистическую картину семейной структуры общества и проследить ее эволюцию в связи с изме­нениями в экономике, условиях жизни, системах ценностей, общественной пси­хологии.

Зародилась и стала стремительно расти историческая антропология, изучающая, главным образом, биологические аспекты жизни человеческих обществ: рождение, смерть, болезни, состояние гигиены и т. п. Историки начали изучать отношение людей к жизни и смерти, выявляемое, глав­ным образом, на основе их завещаний, надгробных надписей, вкладов в церкви, а также иконографии. Филипп Ариес в «Очерках истории смерти на Западе» (1975), в монографии «Человек и смерть» (1977) и в других работах утверждал, что отношение людей к смерти определяется, в первую очередь, их «коллективным под­сознанием».

Предметами специальных исследова­ний стали празднества, символы, мифы, история ритуалов, «история общения» и «история воображаемого». В работе под программным заголовком «За другие средние века» (1977) Жак Ле Гофф впервые исследовал представления средневекового человека о времени, его отношения к тру­ду, его мир и культуру. Жорж Дюби написал специальную работу о взаимоотношениях средневекового искус­ства и общества, в том числе получившую большую популярность книгу «Время со­боров» (1976).

Известный историк Даниель Рош в докторской диссертации «Век Просвеще­ния в провинции» (1973) рассмотрел «со­циально-культурную среду» и историю общения во Франции XVII и XVIII веков, в том числе уровень грамотности и рели­гиозности, представления людей об окру­жающем их мире, деятельность научных обществ и других просветительских орга­низаций, формировавших общественное мнение и создававших новые формы об­щения.

Образцом исследования истории сим­вола могут служить монографии М. Агюлона – «Марианна в борьбе» (1979) и «Ма­рианна у власти» (1984), где проанализи­рованы возникновение и дальнейшая судьба одного из символов Великой фран­цузской революции - женской фигуры, прозванной «Марианной».

Крупным шагом в изучении истории коллективных представлений стал капи­тальный 5-томный труд «Места памяти», опубликованный в гг. под ре­дакцией П. Нора. Его авторы исследовали различные «места памяти», то есть все то, что может служить сохранению памяти о прошлом, в том числе эмблемы, символы, памятники, праздники, архитектурные сооружения, учебники, словари, календа­ри, исторические произведения, легенды и многое другое. Они стремились создать историю коллективных представлений, находящихся «между памятью и истори­ей», выяснить, как формировались и за­креплялись в памяти различных поколе­ний, например, такие понятия, как «нация» и «республика».

Большой вклад в создание «новой истори­ческой науки» внесло «третье поколение» школы «Анналов», которые в начале 1970-х годов сменило поколение Броделя на ру­ководящих постах. В 1969 г. Бродель, уже достигший предельного для администра­тора 65-летнего возраста, отошел от непо­средственного руководства журналом, а затем покинул пост заведующего кафед­рой современной цивилизации в Коллеж де Франс и должность руководителя VI секции Практической школы высших ис­следований, преобразованной в «Школу высших исследований в области социаль­ных наук». Все эти посты перешли к «третьему поколению» школы «Анналов», наиболее видными представителями которого были «молодые директора», возглавлявшие журнал: Эммануэль Ле Руа Лядюри, Жак Ле Гоф и Марк Ферро.

Под руководством «молодых директоров» журнал «Анналы» существенно изменил свою тематику, направив главное внимание на историю менталитета и историческую антропологию. Кроме того, не отказавшись, в принципе, от «глобальной истории» и исследований «большой длительности», новая редакция журнала взяло курс и на изучение сравнительно кратковременных исторических событий; уделяя большое внимание политической истории и истории современности.

Собственные исследования «молодых директоров» отличались характерным для «новой исторической науки» разнообразием. Эммануэль Ле Руа Лядюри уделял внимание изучению «деревенской цивилизации», с её медленно текущей, «неподвижной историей». В книге о небольшой пиренейской деревушке Монтайю он дал образец детального историко-антропологического исследования, тщательно проанализировав жилища, одежду, питание, образ жизни и времяпрепровождение жителей этой деревни в XIII-XIV вв.

были посвящены главным образом изучению кино как исторического источника, а также проблемам преподавания и восприятия истории.

В 1980-е – 1990-е гг. французскую историческую науку постиг кризис, который, по мнению некоторых историков, связан с «прова­лом больших социально-экономических теорий», в первую очередь, марксизма и структурализма, разочарованием в позна­вательных возможностях количественной истории, исчерпанностью школы «Анна­лов», гегемония которой, - как они дума­ют, - «подходит к концу».[56]

Во французской историографии возро­дился интерес к «событию» и «короткому времени»; описание вновь стали считать неотъемлемой частью исторического ис­следования; рассказ о событиях прошлого, который Марк Блок когда-то называл «эм­бриональной формой» истории, опять за­нял почетное место наряду с анализом исторических проблем.

Вслед за историками Италии и Герма­нии некоторые французские историки на­чали заниматься «микроисторией», то есть пристальным изучением отдельных, срав­нительно мелких, событий общественной или частной жизни.

Главное место во французской исто­риографии 1980-х - 1990-х гг. заняла обнов­ленная политическая история и культуро­логия. Тради­ционное изучение политических событий и учреждений теперь обогатились новыми под­ходами, позволившими изучать процессы принятия решений, мотивы коллективного поведения, формирование образа своей страны и других стран, роль символов и стереотипов мышления.

Вместе с политической историей вер­нулась обновленная военная история, ко­торую школа «Анналов» времен Броделя глубоко презирала. Историю войн, сраже­ний и походов она дополнила изучением отношений армии и общества, социально­го состава и психологии военных.

Изучение ментальности и историче­ской антропологии осталось важным на­правлением научных исследований, одна­ко центр внимания переместился в область истории культуры. По словам Ле Гоффа, «подобно экономике и социальной исто­рии в прошлом, история культуры ныне имеет тенденцию захватить всё поле исто­рических исследований». Культурологию французские ученые рассматривают очень широко, включая в нее все формы духов­ной жизни, системы ценностей, идеологи­ческие и религиозные течения, труд, раз­влечения, ритуалы и многое другое. Куль­турологи занялись и такими темами, кото­рые раньше вообще не изучались, напри­мер, историей «отклоняющегося поведе­ния», историей маргинальных групп насе­ления, историей сексуальности, историей женщин. В 1991 г. под редакцией Ж. Дюби и М. Перро была издана пятитомная «История женщин с античности до наших дней», которая послужила образцом для аналогичных изданий в других странах.

Бурный подъем переживает история современности. По словам французских историков, в этой области произошла «ма­ленькая интеллектуальная революция». Историки осознали, что «историческая дистанция» вовсе не гарантирует беспри­страстности исследования, а архивные документы не всегда являются наиболее достоверными. Прежнее скептическое отношение к истории современности ис­чезло. Она стала общепризнанной и ува­жаемой частью исторической науки. В рамках «высшей школы исследований в области социальных наук» была создана кафедра истории современности, которую возглавил один из лидеров «новой исторической науки» П. Нора. С 1982 г. история послевоенного времени была включена в школьные программы и учебники. Появился новый журнал «Двадцатый век». К концу ХХ в. исследования по новейшей истории стали одними из самых популярных.

Таким образом, на рубеже нового тысячелетия постоянно обновляясь, французская историческая наука сохранила свой высокий научный авторитет. Она остаётся одной из самых влиятельных национальных историографических школ.

2. Германская историография ХХ века

Состояние исторической науки в Веймарской Германии. Крах кайзеровской империи, ноябрьская революция 1918 г. и установление Веймарской республики существенным образом сказались на состояние исторической науки в Германии. Многие прежние концепции герман­ской историографии оказались дискреди­тированными. Однако радикального разрыва с прошлым не произошло. Наоборот, боль­шинство историков стремилось сохранить преемственность традиций и возродить «национальное самосознание» как непре­менную предпосылку восстановления внешней мощи и внутренней стабильности германского государства. Общей чертой немецких историков стало отклонение тезиса о главной ответственности Герма­нии за развязывание мировой войны, идеологическая борьба против Версаль­ского договора, требование возвращения территорий бывшей Германской империи.

В веймарской Германии не существо­вало общенационального центра исторических исследований. Университеты сохра­нили традиционную автономию, все во­просы преподавания и научных исследо­ваний решали сами ординарные профес­сора, не заинтересованные, поэтому, в централизации исторической науки. К тому же, философские факультеты, куда входили исторические кафедры и семина­ры, стали оплотом антиреспубликанской оппозиции. Они отвергали попытки вей­марской администрации увеличить число лояльных профессоров путем создания новых кафедр. Лишь с большим трудом властям удалось, например, создать в Бер­линском университете в 1922 г. кафедру истории социализма, демократии и поли­тических партий, руководителем которой стал близкий к социал-демократии Г. Майер.

В методологическом отношении боль­шинство историков оставалось на позици­ях идеалистического немецкого историзма с его культом индивидуального и абсолю­тизацией идиографического метода. Они по-прежнему с подозрением и недоверием относились к социологии и стремились воспрепятствовать её утверждению в уни­верситетах. Тем не менее, в 1919 г. первые кафедры социологии появились в универ­ситетах Кёльна и Франкфурта, в 1923 г. кафедра социологии была организована и в Берлине.

Старые и новообразованные историче­ские учреждения и комиссии осуществили в эти годы публикации важных источни­ков. Специально для издания источников по новой истории Германии в 1928 г. была организована Имперская историческая комиссия, выпустившая до 1939 г. восемь томов документов по внешней политике Пруссии. Активную работу по изданию источников вела Историческая комиссия Баварской Академии наук, под эгидой ко­торой вышло 28 томов документов по не­мецкой истории ХIХ-ХХ вв. Но самой значительной публикацией источников стали изданные министерст­вом иностранных дел дипломатические документы «Большая политика европей­ских кабинетов, » (). В удивитель­но короткое время, за шесть лет, в свет вышла огромная публикация из 40 томов (54 книги), включавших почти 16 тысяч документов. Важным психологическим преимуществом было и то, что германское правительство первым открыло столь большое количество документов из тайных дипломатических архивов.

Переходя к характеристике основных направлений немецкой межвоенной историографии следует заметить, что под влиянием политических процессов в германской исторической науке в зависимости от отношения историков к Вемарской республике оформилось несколько направлений: консервативное, либеральное, леволибиральное и демократическое.

Консервативная историография. За­дающее тон в германской историографии консервативное направление не признава­ло республику как законную форму госу­дарства, объявляя эту систему «импорти­рованной с Запада» и глубоко чуждой не­мецкой сущности. Считая демократию и парламентаризм величайшей социально-политической опасностью для современ­ности, консерваторы неустанно пропаган­дировали возврат к авторитарным формам правления или даже к восстановлению монархического режима. Заметную роль в их исторических представлениях стала играть антикапиталистическая демагогия, выраженная в требованиях создания «на­родного сообщества» под эгидой сильной государственной власти, защищающей трудящихся и средние слои от своекоры­стного эгоизма крупных капиталистов и банкиров еврейского, прежде всего, про­исхождения.

Особенно показательной в этом отно­шении была эволюция Вернера Зомбарта () в сторону социально-консервативных позиций. Он превратился в идеолога средних слоев, пропагандиста особого немецкого пути развития, против­ника индустриализма, требовавшего воз­родить социально-экономические ценно­сти доиндустриального прошлого. Клас­сическим произведением социально-консервативной историографии стала кни­га Зомбарта «Пролетарский социализм» (1924), направленная против марксизма и либера­лизма. В другой своей работе – «Немецкий социализм» - Зомбарт защищал идею автаркии, предлагал ликвидировать круп­ные предприятия и возродить мелкое ре­месло и сельское хозяйство. Капитализм с его конкуренцией и стремлением к при­были был изображен как порождение дья­вола.

Изучая историю Германии нового вре­мени, консерваторы противопоставляли кайзеровскую империю и Веймарскую республику. Основание империи они рас­сматривали как «ослепительный восход солнца, позолотивший полвека немецкой истории», Веймарская республика каза­лась «темной долиной, которую нужно покинуть как можно скорее». Например, Адальберт Валь () в монографии «Германская история от основания империи до начала мировой войны» проводил мысль, что эпоха империи есть вершина немецкой истории и критиковал преемников Бисмарка за ошибки, привед­шие к изоляции Германии.

Восходящим светилом консервативной историографии был представитель нового поколения, фрейбургский профессор Герхард Риттер (), с достаточной лояльностью относившийся к республике. Исследуя англо-германские отношения на рубеже ХIХ-ХХ вв., Риттер верно отметил глубину их противоречий и убедительно показал, что распространенный среди ис­ториков тезис о возможности союза с Англией - это не более чем красивая ле­генда. Риттер объяснял невоз­можность такого союза извечными геополитиче­скими факторами и принципиальной про­тивоположностью немецкого и британско­го мышления. Одновременно он выступил за более тесную связь Германии и Совет­ской России, рассчитывая использовать её для укрепления международных позиций немецкого империализма.

Подобную идею сближения Германии и России Риттер проводил в самом круп­ном своем произведении того времени - двухтомной биографии инициатора и ру­ководителя прусских реформ начала XIX в. барона К. Штейна («К. Штейн. Одна политическая биография». 1924). Смысл её состоял в подчеркивании оригинального характера реформаторской политики Штейна. Идеи Штейна базиро­вались не на принципах Великой Фран­цузской революции, как доказывал ранее либерал Макс Лемен, а коренились, по мнению Риттера, в либеральном мышле­нии старой Священной Римской империи, в учении Лютера и Канта и, частично, в английских конституционных порядках. Поэтому реформы Штейна вовсе не поры­вали радикально с традициями германско­го прошлого, они произросли исторически именно на немецкой национальной почве. Другим важным аспектом книги была проблема создания единого немецкого государства. Риттер противопоставил реа­листа Бисмарка моралисту Штейну и сде­лал вывод, что для успеха государствен­ной политики необходимо отбросить ме­шающие моральные принципы, что уда­лось сделать только Бисмарку, в то время как Штейн остался в плену морализма.

Либеральное направление. Либе­ральные историки принимали и поддер­живали Веймарскую республику, считая её неизбежностью и наилучшим в данных условиях заслоном против социальных потрясений. Не отказываясь от борьбы за ре­визию Версальского договора и возвраще­ние утраченных территорий, прежде всего восточных, либералы выступали за более гибкую внешнюю политику и примирение с западными державами.

Идейным лидером и духовным настав­ником либерального направления после смерти Фридриха Наумана и Макса Вебера стал Фридрих Мейнеке (). В 1924 г. появилась его наиболее значительная кни­га «Идея государственного разума в новой истории». Явный отпечаток на концеп­цию автора наложило крушение Герман­ской империи. Мейнеке отказался от сле­пого преклонения перед государством силы. Теперь политическая власть и госу­дарство предстают в его глазах не созда­телями, а губителями ценностей культуры. Чтобы ограничить их пагубное воздейст­вие, Мейнеке предлагает ориентироваться на несколько туманную категорию «госу­дарственного разума», которую следует отличать от абстрактной теории государ­ства. Эта категория определяет государст­венные интересы не в смысле создания идеального государства, а в интересах го­сударства, существующего в конкретном выражении. Политика силы, свойственная государству, не идентична государствен­ному разуму, т. к. задачей подлинно вели­кого государственного деятеля Мейнеке считает сохранение необходимого равно­весия морали и силы. В Германской импе­рии баланс был нарушен в пользу второй, что и привело к катастрофе 1918 г.

В книге «Возникновение историзма» (1936) Мейнеке нарисовал грандиозную картину генезиса историзма как одной из вели­чайших духовных революций в жизни Европы. Идеалистический немецкий ис­торизм выступил в его концепции высшим выражением человеческого духа. Он тща­тельно проследил истоки историзма у крупнейших французских, английских и немецких просветителей. При этом Мей­неке искал почву историзма не в социаль­ной природе и направленности Просвеще­ния, а в духовной жизни людей. Стремясь показать постепенное преобразование просветительского мышления в историче­ское, Мейнеке обосновал тезис о диамет­ральной противоположности Просвеще­ния и историзма, трактуя последний как преодоление просветительского прагма­тизма и рационализма.

К создателям раннего историзма Мей­неке относил Мёзера, Гердера, и Гёте, ук­ладывая их в русло антипросветительской реакции в идейной жизни Германии XVIII в. Неправомерно считая Гердера и Гёте неоплатониками, имея в виду иррацио­нальный аспект философии Платона, Мейнеке настойчиво подчеркивал якобы присущий им иррационализм мышления. Эта концепция Мейнеке полу­чила широкое распространение.

В межвоенный период продолжалась интенсивная деятельность Германа Онкена (), издавшего ряд значи­тельных исторических источников. Осо­бый интерес вызвала его публикация трех­томного собрания документов по рейн­ской политике Наполеона III, извлеченных из многих европейских архивов. Сборник ставил целью показать, что экспансиони­стская политика Наполеона, добивавшего­ся установления границы по Рейну, была непосредственной причиной франко-германской войны гг. и истори­ческой прелюдией к первой мировой вой­не из-за реваншистских устремлений Франции.

Леволибиральное направление. Историки этого направления выступали за сохранение и расширение парламентаризма, за мирное сотрудничество между государствами, против милитаризма, пруссачества и национализма. В прошлом Германии они искали историческое обоснование Веймарской республики, поэтому обраща­ли главное внимание на периоды либе­рально-демократического подъема и рево­люционных битв.

Одним из первых историков, давших общую критическую картину Германской империи был профессор Кёльнского университета Иоганнес Цикурш (). Трудом всей его жизни стала трёх­томная «Политическая история новой Германской империи» (). В центре внима­ния автора стояла проблема Пруссии, по­скольку ее дух и порядки оказались пере­несенными и на всю империю. Главным содержанием исто­рии Цикурш считал индивидуальные явления. От­сюда проистекал его повышенный интерес к выдающимся личностям: «герой» Фрид­рих Великий, «политический гений» Бис­марк, «циничный» дипломат Бюлов чередой проходят по немецкой истории. Но, отдавая дань великим личностям, Цикурш вовсе не считал, что они творят историю по своему усмотрению. Наобо­рот, они всегда выражают определенные политические идеалы, стратегические концепции, групповые интересы. Даже «демоническая гениальность» Бисмарка проявлялась для Цикурша не столько в личностном содержании его политики, сколько в его способности осуществить необходимую задачу национального объе­динения на основе уже отжившей своё традиции «прусскопротестанского военно-дворянского государства Гогенцоллернов».

Крупнейшим произведением леволиберальной историографии стала написан­ная Файтом Валентином () «Ис­тория германской революции гг.» (2 т., ). Из-за противодействия академиче­ских кругов Валентин не смог получить место ни в одном университете и работал в Высшей торговой школе Берлина. Его фундаментальный труд был основан на огромном материале, почерпнутом из раз­личных немецких архивов, а также архи­вов Вены и Москвы. По богатству источ­ников и использованной литературы (свыше полутора тысяч названий) книга Валентина до сих пор не имеет себе рав­ных.

Автор убедительно показал характер революции, направленной против отжив­ших феодально-абсолютистских порядков и политической раздробленности страны. Главными вехами революции в его изло­жении выступают мартовские революции, апрельское республиканское восстание в Бадене, сентябрьское восстание во Франкфурте-на-Майне, борьба за импер­скую конституцию в Саксонии, Бадене, Рейнской области. В книге проводилась новая и важная мысль о связи немецкого, польского и итальянского во­просов как выражения общих процессов формирования национальных государств.

Главной силой революции Валентин считал не народные низы, а демократиче­скую мелкую буржуазию и выражавшую её интересы демократическую левую Франкфуртского парламента во главе с Р. Блюмом и К. Фогтом. Что же касается са­мостоятельного рабочего движения и дея­тельности Маркса и Энгельса, то Вален­тин полагал, что они сыграли в революции весьма незначительную роль, гораздо меньшую, чем Стефан Борн и его «Рабочее братство».

Демократическое на­правление. В большинстве вопросов де­мократические историки занимали пози­ции, почти идентичные леволиберальным. Но некоторые моменты позволяют опре­делить их взгляды как демократические. Они выступали за упрочение и расшире­ние демократических завоеваний Ноябрь­ской революции, критически оценивали политику правых лидеров социал-демократии, проявляли большой интерес к марксизму и стремились использовать его теоретико-методологические принципы в практике исторического исследования.

Демократические традиции германской истории подчеркивала в своих произведе­ниях Хедвиг Хинтце (), жена известного исследователя Пруссии Отто Хинтце. Она проводила линию преемст­венности от Реформации и Крестьянской войны через освободительное движение против Наполеона и революцию гг. до Веймарской республики, не­сколько преувеличивая при этом её демо­кратизм.

Хинтце являлась одним из видных специалистов по истории Великой Фран­цузской революции. Её дис­сертация «Единство государства и федера­лизм в старой Франции и во время рево­люции» (1922) была принята в Берлинском уни­верситете к защите только из-за уважения столичных профессоров к своему коллеге Отто Хинтце. Критиками эта работа не без основания была расценена как подлинная «апология Горы». Действительно, несмот­ря на то, что Хинтце осуждала террор с морально-этической точки зрения, этап якобинской диктатуры она считала «ге­роическим периодом великого движения». Хинтце подчеркивала, что социально-экономические аспекты революции наи­более плодотворно можно исследовать, опираясь на методологию исторического материализма.

Другим видным представителем демократической историографии оставался Карл Каутский (), с 1924 г. живший в Вене. Там Каутский опубликовал двухтомное произ­ведение «Материалистическое понимание истории» (1927), которое он сам рассмат­ривал как квинтэссенцию своего творчест­ва. В этой работе Каутский отделил метод и мировоззрение марксизма друг от друга. По его мнению, материалистическое по­нимание истории как метод может быть совместимо с любым другим мировоззре­нием, а не только с материалистической философией. Далее, он настаивал на «тео­рии производительных сил», по которой развитие капиталистического общества является естественно-необходимым про­цессом, в конце которого организованный пролетариат подхватывает выпавшую из рук господствующих классов политиче­скую власть. Таким образом, для Каутско­го социализм предстает столь же неиз­бежным и естественным конечным ре­зультатом истории, как день приходит на смену ночи. Поэтому он полагал, что главная задача рабочего класса и его пар­тии состоит не в том, чтобы совершить революцию, а в том, чтобы этой револю­цией воспользоваться для создания социа­листического общества. Столь фаталисти­ческое понимание обедняло многообразие и сложность исторического развития, пре­вращало его из живого и противоречивого процесса в сухую предопределенную схе­му.

Историография в Третьей империи. Приход Гитлера к власти был воспринят неодинаково историками различных на­правлений. Либеральные ученые являлись естественными противниками тоталитарной политики германского нацизма. Они опасались, что она приве­дет не к сплочению немецкой нации, а к новому нарастанию социальных противо­речий и классовых конфликтов. Отпугива­ла их также социальная демагогия нациз­ма, его плебейская массовая база.

Консервативно-националистическим историкам было легче приспособиться к идеологии фашизма, хотя до 1933 г. и они относились к национал-социализму с опасливой осторожностью. Между кон­серваторами и нацистами существовали принципиальные мировоззренческие раз­личия. Главные произведения нацистской идеологии «Моя борьба» Гитлера и «Миф XX века» Розенберга ставили в центр ис­тории расу, а историки отводили эту роль государству, первые пропагандировали австро-великогерманские идеалы, вторые были в основном приверженцами Прус­сии.