Вестник (стр. 3 )

Впрочем, уместность этих сравнений, по крайней мере, в своих многочисленных интервью, а также, своими действиями, подтвердил и сам лидер украинской оппозиции Виктор Ющенко.

Как утверждает, цитированный выше, политический обозреватель британской газеты Guardian, хорошо срежессированная кампания в пользу Виктора Ющенко «организована блестящим и изощренным умом американских политтехнологов, дипломатов и прочих консультантов». При этом Джон Лафлэнд отмечает, что «заказчиком «оранжевой революции» стало, несомненно, правительство США, которые, в случае успеха своих действий в Украине, продолжат политические реформы и в других бывших советских республиках. Вероятнее всего, события, по его прогнозам, повторятся в Молдавии и авторитарных странах Центральной Азии (что осуществилось и в Молдове, и в Кыргызстане, однако по иным сценариям).

Бывший советник президента США по вопросам национальной безопасности Збигнев Бжезинский пошёл ещё дальше и заявил, что украинская революция перекинется в скором времени и на Россию (3).

Французский эксперт в области политической стратегии Жерар Шальян утверждает в Liberation (4), что в настоящее время мы присутствуем при классическом применении американской политической тактики, называемой roll-back (оттеснение). Этот термин времен «холодной войны» принадлежит госсекретарю США Джону Фостеру Даллесу, который высказывался за «оттеснение» Советского Союза. Времена изменились, но Вашингтон вновь намерен применить данную стратегию по отношению к России, отмечает Ж. Шальян, и Грузия, а за ней Украина стали «отправной точкой» ее реализации. Французский эксперт напоминает, что вообще в интересах США - держать Россию в рамках «региональной державы». И в свете этого сейчас Соединенным Штатам необходимо опереться на такие государства Восточной Европы, как Польша и Украина, чтобы помешать России возродиться в качестве сверхдержавы.

Соглашаясь, в целом, с утверждениями, основанными на том, что спецслужбы были более чем заинтересованы в успехе, «оранжевой революции», мы все же не склонны считать, что эта помощь была решающей. Скорее, она состояла в информационном сопровождении событий. А стремление американских спецслужб приватизировать «оранжевую революцию», в гораздо большей степени объясняются необходимостью поднять свой профессиональный статус в глазах Конгресса, а, возможно, списать некоторые нецелевые расходы этого ведомства за счет украинских событий.

Большинство российских политиков и наблюдателей также высказывают довольно критические комментарии по поводу событий на Украине. При всей различности оценок действий властей и оппозиции, практически все сходятся в одном – политический кризис в этой стране выявил колоссальную опасность не только для стабильности и предсказуемости интеграционных процессов в СНГ, но и непосредственно для самого существования Содружества.

«Полагаю, что нам необходимо, прежде всего, именно в таком широком контексте рассматривать украинский политический кризис, и я во многом согласен с такими оценками», - пишет в web-издании «Фергана. Ру» (5) узбекский политолог Бахтиёр Худойбердиев, который с середины августа работал в составе миссии наблюдателей от Международной организации по наблюдению за выборами в странах СНГ (CIS EMO). Главный вывод, который делает узбекский наблюдатель: «происходящее в стране не что иное, как звено единой глобальной программы по смене политических режимов, к которой ни одна из стран Содружества не готова».

Одним из наиболее эффективных проектов давления на власть, который ранее был последовательно реализован в Сербии и Грузии, использовался и в Украине. Речь идет о создании организационно-структурных объединений (молодёжная «Пора» - аналог сербского «Отпора» и грузинской «Кмары»), которая проводила, по-военному, чётко спланированные, технически оснащённые управляемые массовые акции, жёстко блокировавшие работу государственных органов власти.

Как уже упоминалось, мощным импульсом для консолидации вышедших на площадь Независимости в Киеве людей стали выступления популярных рок-групп, исполняющих заранее заготовленные для этого случая протестные хиты («поющая» революция в Чехословакии – начало 90-х годов, представляется прямым аналогом выступлений украинских рок-групп в режиме non stop на площади Независимости в Киеве – декабрь 2004). Благодаря использованию агрессивных манипулятивных технологий, колоссальный аффект внезапного массового взаимоопознания превращает пока еще не определившуюся часть общества в консолидированную, поверившую в свою правоту, а значит и в неотвратимую победу, социальную группу, готовую идти до конца.

На этом этапе происходят последние качественные трансформации, ради которых выстраивался последовательный ряд спирали, конечным венцом которой становится политическая победа оппозиции. Рядовые законопослушные граждане, служащие государственных учреждений, привычно робеющих перед своим непосредственным начальством и не умеющих прежде принять самостоятельные решения по самым частным вопросам, оказываются лицом к лицу перед альтернативой «исторического и судьбоносного выбора» - либо присоединиться к «нашим», то есть «к народу», за демократию и за прогресс, либо остаться с «врагами». Говоря иначе, оказаться в оппозиции к прогрессивному преобразования общества, встать на путь исторического реверса - назад, в тоталитаризм. И вот, это законопослушное, пассивное большинство, которое несколько лет назад голосовало на «всенародном референдуме» за сохранение СССР, за партию сторонников Шеварднадзе, избирало Л. Кучму на новую президентскую каденцию, в одночасье распадается на миллионы одиночек, стыдящихся самих себя, чувствующих себя изгоями, ничтожными и слабыми, у которых появился единственный шанс спастись от позора и обструкции - примкнуть к прогрессивной части народа.

Более того, сделать как-нибудь так, чтобы и все вокруг, и ты сам были уверены, что, находясь в рядах властных структур, ты всегда был с ними заодно, тайно, хотя и безрезультатно, боролся с многочисленными преступлениями, вершащимися властью над народом. Характерной иллюстрацией этому, тотально охватившему общество «синдрому персонального участия», может стать заверение спикера украинского парламента В. Литвина о том, что члены его семьи ежедневно носили снедь в палаточный лагерь протестантов.

В этой связи представляется отнюдь не лишним вспомнить и постсоветские государства Центральной Азии, для которых недавнее прошлое «оранжевых событий» Украины может стать их будущим. Причем, отнюдь не гипотетическим, а вполне актуальным.

Уже стало. Если учитывать события марта-апреля, происшедшие в Кыргызстане и кровавую Андижанскую трагедию в мае 2005 года...

_____________

1. «Киевский телеграф», 20-26.02.2004.

2. См. Guardian, 28.12.2004.

3. «The Wall Street Journal», США, 01.: Имперская Россия, вассальная Украина. Источник: http://www. *****/newsA. php4?st=

4. См. Liberation, 04.01.2005

5. См. www. *****/ 23.12.2004.

Глобализация и ее альтернативы

(национально-религиозный контекст).

Статья подготовлена при поддержке Российского гуманитарного научного фонда.

Грант № а.

Сегодня становится очевидным, что глобализация весьма специфически интегрирует мир. Одни интеграционные усилия ведут к желаемому объединительному результату, другие обнажают непримиримые противоречия. Есть все признаки того, что дифференциация мирового сообщества не только сохранится, но и получит новые измерения, возможно с элементами «столкновений». Сохранение неравенства в условиях массовых коммуникаций может очень быстро повлечь несогласие, противостояние, конфликты.

По этому поводу серьезная обеспокоенность звучит в социальной концепции Русской Православной Церкви: «Глобализация… связана с возникновением транснациональных корпораций (тнк), где сосредоточены значительные материальные и финансовые ресурсы и где трудится огромное количество граждан разных стран. Лица, стоящие во главе международных экономических и финансовых структур, сосредотачивают в своих руках огромную власть, не подконтрольную народам и даже правительствам и не признающую никаких пределов – будь то государственные границы, этническо-культурная идентичность или необходимость сохранения экологической и демографической устойчивости. Подчас они не желают считаться с традициями и религиозными устоями народов, вовлекаемых в осуществление их планов» (1).

Сторонники и адепты транснациональных, космополитических ценностей высказывают взгляды, что «космополитические», всемирно-глобальные ценности уже одержали или вот-вот одержат победу над ценностным «местничеством», «провинциализмом». Модифицированные национально-региональные и индивидуальные ценности вынуждены отступать или приспосабливаться к глобальным институтам. Символичен в этом плане вопрос культурного антрополога Ульфа Ханерца: «Что ваша нация может сделать для вас такого, чего не может сделать хорошая кредитная карта?». В связи с этим немецкий социолог Х. Беркинг отмечает: «национальное» - перед лицом транснационализации рынков товаров, финансов, культур - …в возрастающей степени утрачивает свое значение для конструкции коллективных идентичностей и подчиняется (или даже уступает место) тем формам идентичности, которые частично по-новому определены с социально-пространственной точки зрения, частично являются полностью межтерриториальными» (2). При этом он ссылается на работы таких теоретиков глобализма, как А. Аппадюре (A. Appadurai), М. Кастельс (Castells), Р. Робертсон (Robertson). Они согласны в том, что национальные государства либо полностью, либо частично должны уступить свой суверенитет транснациональным институтам, тенденциям, ценностям.

Но очерченная ценностная тенденция не единственная. Как отмечает профессор политических наук содиректор Центра Европейской политики университета Бремена Михаель Цорн, термин «глобализация» как бы камуфлирует то важное обстоятельство, что процессы объединения, на которые обычно ссылаются ее идеологи и сторонники, пока охватывают не более 30 % стран мира, то есть не являются истинно глобальными. Состояние сознания людей, вовлеченных в процессы глобализации, таково, что согласно достоверным опросам, лишь малая часть населения интегрирующихся государств приемлет «космополитические ценности», тогда как подавляющее большинство (более 85%) идентифицирует себя с локально-региональными, национальными ценностями и ориентирами. Такого рода противостояние назревало давно – по существу вместе с развертыванием процессов глобализации.

Неудивительно, что даже в странах первого эшелона модернизации четко прослеживается тенденция к реставрации историко-этнических символов, местных традиций и религиозно-культурных особенностей. Для многих они становятся неотъемлемыми чертами индивидуальной и групповой идентичности, зримыми гарантами ее устойчивости. Описывая эти процессы, У. Альтерматт ссылается на замечание А. Турена о том, что когда страны Запада решили «социальный вопрос», там вновь встал вопрос национальный, вернувшийся в виде «дебатов об идентичности». При ослаблении в секуляризованных обществах традиционных связей национализм превращается в своеобразную «политическую интеграционную религию», выполняющую «компенсаторную функцию» и обладающую соответствующей эмоциональной нагрузкой (3).

Можно сделать вывод, что самоактуализация этнических сообществ является одновременно и культурно-историческим фоном, и содержанием многих социальных процессов. Глобальные вызовы становятся мощными катализаторами самовыражения этносов, что придает процессу на микроуровнях взрывную социальную энергетику. История национальной идеи в ее различных проявлениях подтверждает, что она вполне совместима с признанием общечеловеческого измерения в развитии прав личности, моральных законов, межэтнической, межрелигиозной толерантности и культурного плюрализма, наднациональных и трансгосударственных форм общности.

Да, происходят сближение наций в ходе глобализации, стирание ряда национальных различий во всем мире, особенно в последние десятилетия. Но складывающееся мировое сообщество – это «не мега-национальное сообщество, а отмеченный многообразием и не поддающийся интеграции мировой горизонт, который открывается тогда, когда он создается и сохраняется в коммуникации и действии» (4). Ведь трудно обнаружить безразличие людей к проблемам своей национальной жизни. Более того, сегодня особенно возрастает значимость национальной идентичности для коллектива, для каждого индивида. Она сегодня выполняет интегративные и нормативные, когнитивные и адаптивные, защитные, идеологические и духовно-психологические функции. Э. Геллнер отмечал: «Для обычного человека границы его культуры являют если не границы мира, то, во всяком случае, границы, в которых он может получить работу и общественное признание, сохранить достоинство, гражданство, возможность участвовать в жизни социума. Оставаясь в этих границах, он знает правила игры и понимает, что происходит вокруг; выходя за эти пределы, начинает совершать ошибки, становится неуклюжим, не вполне адекватным, рискует превратиться в посмешище. Самые глубинные пласты его идентичности определяются не его банковским счетом, не положением в его семье или обществе, но усвоенной в процессе образования письменной культурой. Его национализм является не каким-нибудь атавизмом, а напротив, служит выражением его вполне определенных и подлинных (хотя чаще всего неосознанных) интересов» (5).

Поддержание культурного многообразия как основы самоидентификации не в меньшей мере вписывается в диалектику социокультурных изменений, чем культурная ассимиляция привнесенных извне ценностей и жизненных стилей. Авторы Всемирного доклада по культуре называют «одним из парадоксов глобализации тот факт, что и местные особенности сегодня подчеркиваются более, чем когда-либо», а «культурные взаимопроникновения вызывают многочисленные трансформации и рост новых местных культур» (6). Такие парадоксы естественным образом встраиваются в логическую схему дуальных оппозиций социокультурного развития. Если рассматривать развитие как перемещение по шкале «традиционализм - модернизация», то наряду с поступательным движением обнаруживается и противоположное – в направлении традиционных, базовых ценностей, апробированного жизненного выбора. Моделям «открытого общества» противостоит разнообразный по формам культурный локализм.

Ценности и смыслы каждой культуры обретают иное значение на новой почве лишь в результате их ненавязчивого, добровольного взаимодействия и взаимообогащения. Ю. Лотман отмечал, что поступающие в культуру извне, из другой культуры новые тексты – не книги, переставляемые с полки на полку, а топливо, брошенное в топку. Они как бы запускают машину, и, чтобы выполнить эту роль, им надо сгореть, перестать быть собой в первозданном виде. Здесь, как представляется, уже заключена возможность противоречивых последствий. В одном случае результат оказывается плодотворным, в другом – прототип невозможно узнать. Данные противоречия под давлением глобальной коммуникации могут обостряться. С одной стороны, это связано с распространением по всему миру одинаковых культурных стандартов, с другой – культурная открытость большинства стран способствует тенденции переосмысления культурных ценностей.

В этой связи приведем мнение С. Холла, который определяет три сценария возможных последствий влияния глобализации на культурную идентичность. Причем, каждый из сценариев, по его мнению, имеет серьезные основания в современной культуре, чтобы быть реализованным. Так, в результате многоуровневой интеграции может быть достигнута культурная однородность. Тогда этнонациональная идентичность и культура станут частью индустрии глобальной культуры и мультинациональных средств массовой коммуникации и информации. Если будет усиливаться культурное сопротивление глобальной культуре, то это укрепит национальный, региональный и локальный уровни идентификации. Наконец, не исключается появление «идентификационных гибридов» - новых мощных субкультур, которые будут базироваться на переплавке традиционных влияний (7).

Особо внимания в этом контексте заслуживает религиозный контекст так называемых альтернативных вариантов глобализации. Наглядным примером такой альтернативной глобализации служит религиозное движение организации Opus Dei, одной из самых влиятельных в католическом мире. Эта организация возникла в Испании, но сейчас наибольшим влиянием пользуется в Латинской Америке, на Филиппинах и других католических странах. Она проповедует воинственный консерватизм в богословии и морали, но при этом занимает весьма благожелательную позицию по отношению к современному глобальному капитализму. Opus Dei развернула очень активную политическую деятельность в последние годы режима Франко и сыграла заметную роль в переходе Испании к рыночной экономике (и позже, по крайней мере косвенно, в переходе к демократии). Две самые престижные бизнес-школы в Испании находятся под руководством представителей Opus Dei. Эта организация предлагает нечто большее, чем интеллектуальное примирение с социальными изменениями. Налицо сознательное стремление создать альтернативную современность – демократическую и в то же время полностью преданную католическим религиозным и моральным традициям. (И этим, кстати говоря, объяснялась благосклонность Папы II к Opus Dei, в отличие от его скептического отношения к иезуитам, которые прежде поставляли отборные кадры воинствующих католиков, но в последние годы их традиционная лояльность пошатнулась). В Латинской Америке были предприняты попытки построить «интегральную» католическую культуру, направленную против «американизирующего» влияния евангелического протестантизма.

Индия породила множество чрезвычайно влиятельных религиозных движений, распространяющихся среди широких народных масс, иногда достигающих и более высоких слоев населения. Хороший пример тому – движение Sai Baba, филиалы которого действуют в Европе и в Северной Америке. Это движение, объединяющее тех, кто верит в существование сверхъестественных сил, представляет собой явную альтернативу современному научному мировоззрению. Другой пример индийской культурной «эмиссии» - движение Харе Кришна. Такой же успех на Западе имело множество буддистских движений типа Soka Gakkai, пришедшего из Японии.

Исламские движения в Турции и во всем остальном мусульманском мире очевидным образом предполагают альтернативную модель современности. То есть, не отказ от модернизации вообще в стиле афганского «Талибана» и агрессивных группировок в Иране, а скорее стремление строить современное общество, которое экономически и политически участвует в глобальной системе, но в то же время вдохновляется обладающей собственным самосознанием исламской культурой. Аналогичное исламское движение в Индонезии, будучи прокапиталистическим, продемократическим, допускающим религиозный плюрализм, но при этом твердо преданным мусульманской вере сыграло важную роль в падении режима Сухарто и избрании президентом лидера этого движения Абдуррахмана Вахида. Сегодня во всем мусульманском мире такое видение альтернативной исламской современности приобретает все больший вес.

В данной ситуации, как представляется, глобальные процессы должны мыслиться в сопоставлении с локальными. Ведь именно локальные ориентиры задают координаты позиционирования индивида в глобальном мире. Вместе с тем возможности тиражирования и распространения в информационном обществе культурных образцов позволяют говорить о становлении механизмов глобального культурного обмена. Можно согласиться с З. Бауманом в том, что «связанные с идентификацией конфликты никогда не противоречат тенденциям к глобализации и не стоят у них на пути: они являются законным порождением и естественным спутником глобализации и не только затрудняют ее, но и смазывают ее колеса» (8).

Современный социальный ландшафт обретает новые характеристики и новые, соответствующие ему проблемы. На смену прежней социальной реальности приходит новая реальность, новое качество изменяющегося мира, и, как следствие, качественно новое состояние человеческого бытия. Ведь социальные и культурные потоки не замыкаются в рамках национальных (или иных устойчивых политических общностей). Они отражают постоянно меняющуюся социальную реальность и реагируют на эти изменения, оказывая прямое воздействие на институциональный дизайн современных обществ, объективирующий индивидуальное поведение путем трансляции культурных предпочтений на уровне институтов, в том числе и национально-религиозных.

_____________

1. См.: Что стоит за так называемым антиглобализмом? // МЭиМО. 2001. № 12.

2. Мотрошилова Единой Европы: философские традиции и современность. // ВФ№ 12. С. 7.

3. См.: Этнонационализм в Европе. М., 2000.

4. Что такое глобализация? Ошибки глобализма – ответы на глобализацию. М., 2001. С. 28-29.

5. Gellner E. Conditions of Liberty. Civil Society and its Rivals. L., 1994.

6. См.: Всемирный доклад по культуре 1998. Культура, творчество и рынок. М. (ЮНЕСКО), 2001.

7. См.: Глобализация и перспективы современной цивилизации. М., 2005.

8. Индивидуализированное общество. М., 2002. С. 192.

Российское общество в контексте глобализации: ориентиры самоидентификации

Статья подготовлена при поддержке Российского гуманитарного научного фонда.

Грант № а.

В одной из неопубликованных статей под названием «Евразийство», которая была написана неизвестным автором накануне распада евразийского движения, отмечалось: «Каковы шансы евразийства на будущее? - нельзя отрицать, что многолетние труды евразийских авторов (географов, языковедов, политиков, экономистов и т. д.) представляют ценность, независимую от политических событий ближайшего будущего» (1). Современная российская действительность в определенной мере подтверждает эти утверждения. В процессе мучительного поиска своего национального пути, потребности самоидентификации, общество пробует различные модели, исправляя ошибки, допущенные на первом этапе радикальных социально-экономических реформ. Поиски заставляют обратиться к тем моментам отечественной истории, когда Россия стояла перед аналогичными или близкими проблемами. В этой связи появляется все больше работ, Рекомендующих воспользоваться идеями евразийства. И это не случайно, поскольку осмысление идейно-теоретического наследия евразийцев сквозь призму современного философско-мировоззренческого контекста, сможет оказать реальную помощь в преодолении кризисной ситуации.

В настоящих условиях, когда в мире идут сложные глобализационные процессы, и идет борьба за создание нового миропорядка, теоретические модели евразийцев выступают пол идеологических и концептуальных споров. Постсоветская Россия поисках своей самоидентификации обращается к различным историософским, зачастую альтернативным концепциям, особенно к тем из них, которые государственно ориентированы, поскольку в 90-е гг. в России произошла инфляция ценности государства и в последние годы восстанавливается авторитет власти. В этой ситуации евразийство - одна из наиболее интересных целостных историософских концепций, могущих помочь решению проблемы самоидентификации России. Такое суждение объясняется особенностью евразийской концепции. Как справедливо подчеркнул в заключении своей статьи : «Евразийство - идеология государственности… Все его геополитические, социокультурные, религиозные и иные аспекты вращаются вокруг проблемы власти. Государство почти тождественно культуре и церкви, государство – тот витальный центр, который позволяет идентифицировать «Россию-Евразию» (2). И это естественно и логично, так как «утратив вкус к государственности, Россия не будет Россией и тем более «Россией-Евразией» (3). Приведенные мысли свидетельствуют не только об актуальности идей евразийцев, но и показывают опасности, которые подстерегают российское общество на пути укрепления власти. В подобной ситуации естественно, что палитра оценок евразийской идеи, будущего России весьма многокрасочна. Выделим некоторые из них.

Первую группу можно условно охарактеризовать как «неоевразийство». Это направление имеет достаточно широкую базу в современном российском обществе. Трансформация идей евразийства подается, исходя из современных потребностей России. Обосновывая свою позицию, они ставят перед неоевразийством следующие задачи (4). Во-первых - евразийская идеология должна гармонизировать межнациональные и межконфессиональные отношения на территории российского государства и через юридическое оформление традиционной для евразийства структуры государственного устройства - «сильная центральная власть - широкая автономия на местах» - предотвратить проявления тенденций к конфедерализации России. Во-вторых — евразийство может и должно стать основой для избавления от искусственных и никому не нужных споров и взаимных претензий на постсоветском пространстве. В-третьих - евразийская модель самоидентификации России помогла бы избавить стратегов «нового мирового порядка» от наследия «холодной войны» и подозрений в стремлении Кремля вернуться к глобальной конфронтации.

Этой логике аргументации прямо противостоят критические подходы к евразийству, сторонники которых отмечают, что «возрождение национального самосознания русского народа, наполнение его духовным содержанием - отнюдь не в повторении устаревших умозрительных, искусственных идей евразийства и не в сочинении новых, не менее искусственных идеологических построений под видом поиска русской идеи или вообще «национальной идеи без национальной окраски... Евразийство - гибельный «особый путь» для русского народа...» (5).

Ступишина не аргументирована, а потому и малоубедительна. Он лишь резко отрицательно относится к евразийству, считая умозрительными, устаревшими и даже гибельными теоретико-методологические рекомендации евразийцев. Но автор не считается с общеизвестным положением о том, что проблема самоидентификации
России, равно как и проблема соотношения в российской ментальности
восточного и западного, не может устареть. Эта коренная проблема
России. Ее обсуждали такие выдающиеся мыслители, как
и , не говоря о поисках евразийцев.
Большего внимания заслуживает оценка евразийства . По мнению А. Солженицина, евразийская теория одним приглянулась «из отвержения западных ценностей, другим - из желания прислониться к большевизму. Это было упадочное желание, проявление духовной слабости. Таково оно и сегодня: упадок мужества, упадок веры в силы русского народа; у других - прикрытая форма желательного им восстановления СССР. Но это - отказ от русского культурного своеобразия, от тысячелетия за нашей спиной, - он повлечет к утоплению редеющего русского народа в бурно растущем мусульманском мире» (6). В приведенной оценке уважаемого оппонента евразийской концепции нет анализа теоретических идей евразийцев, а больше внимания обращается на цели создания данного движения. Что же касается доводов , то евразийская концепция не сводится только к повержению западных ценностей, хотя они несомненно присутствуют в ней, а включает принципиально важный момент о необходимости учета в российской ментальности азиатской составляющей, туранского элемента, что нашло отражение в тезисе «Исход к Востоку». К тому же евразийство не столько отвергает западничество, сколько подвергает критике увлечение Западом, некритическое преклонение перед ним, приводящий к «европейничанью». При этом не следует забывать, что коммунистическая идеология, с которой боролись евразийцы, и которую наивно пытались изнутри деформировать, просочившись «в этот новый режим и руками новой власти построить свое новое государство» (7). Разумеется, такую надежду можно считать утопичной, но упрекать их, зная судьбу классиков евразийского движения, в «желании прислониться к большевизму» трудно. А одна из непосредственных причин «отвержения западных ценностей» в том, что советский коммунизм, который лишил их Родины, имел европейское происхождение. Не стоит забывать в этой связи обстоятельство, отмеченное философом И. Ильиным, который писал: «советский коммунизм имеет европейское происхождение... Он готовился в Европе сто лет в качестве социальной реакции на мировой капитализм; он был задуман европейскими социалистами и атеистами и осуществлен сообществом людей, сознательно политизировавших уголовщину и криминализировавших государственное управление» (8). Западную природу коммунизма подчеркивал и один из видных теоретиков цивилизационной концепции общественного развития А. Тойнби, согласно которому «Коммунизм есть... оружие западного происхождения. Не изобрети его в XIX в. К. Маркс и Ф. Энгельс, два человека с Запада, воспитанных в рейнской провинции и проведших большую часть жизни в Лондоне и Манчестере, коммунизм никогда не стал бы официальной российской идеологией. В российской традиции не существовало даже предпосылок к тому, чтобы там могли изобрести коммунизм самостоятельно; и совершенно очевидно, что русским и в голову бы не пришло ничего подобного, не появись он на Западе, готовый к употреблению... Россия рассталась со своей вековой традицией, впервые в истории переняв западное мировоззрение» (9). И хотя Можно спорить с эмоционально окрашенным тезисом И. Ильина, равно как и с категоричностью известного историка, но очевидны основания «отвержения западных ценностей» евразийцами. Что же касается других суждений, направленных против современных форм неоевразийства, то они разнородны, не менее политизированы, чем их предшественники, и потому их теоретико-методологические основания трудно однозначно принять или отвергнуть. Несомненно, вместе с тем, что в глобализирующемся мире России легче выжить в союзе с близкими по историческим корням народами, чем надеясь на Запад и США.

В этой связи еще раз подчеркнем отмечавшееся положение о недостаточной разработанности многих идей евразийцев, наличия в их концепции противоречий, которые были указаны еще на начальном этапе формирования концепции евразийства. В целом евразийство с его идеями полиэтничности и поликонфессиональности, акцентированием на мощи государства критически воспринималось и со стороны их современников - национальной интеллигенции российского зарубежья 20-30-х гг. XX в. (10).

Критика указывала, что несмотря на антизападнический пафос евразийцев, в некоторых основополагающих концептуальных положениях евразийской доктрины имеется европоцентризм по отношению к Востоку. Главной опасностью, по мнению представителей российской национальной интеллигенции, являлось то, что Восток воспринимался ими как материал для возведения великодержавного государства, новой империи, а все восточные народы и их культуры объявились потенциально православными и русскими (11). Иными словами, их не устраивали скрытые мотивы «неоимперства».

В обществоведении давно известен закон спиралевидности развития, т. е. об определенном свойстве времени возвращаться. Некоторые элементы подобного возвращения характерны сегодня и для евразийства. Однако ее окончательная форма во многом зависит от нас. Будет ли это простой реанимацией модного нынче, когда-то несостоявшегося события или действительным движением вперед с учетом уроков прошлого? Во всяком случае, представители российской национальной эмиграции, стоявшие у истоков этого общественно-политического течения, призывали видеть важность и значимость индивидуальности любой национальной культуры в разработке общей идеи.

В связи с этим полезно вспомнить один примечательный факт. Виднейших русских философов - «евразийцев» и «инородническую интеллигенцию» объединяло стремление максимального сближения общенационального («евразийского») и национального, «очеловечения» общенационального. Карсавина, Н. Трубецкого, П. Савицкого, Г. Вернадского, Э. Хара-Давана, С. Балыкова и др. «евразийская нация» -«великая, соборная, симфоническая личность». Несмотря на разность объяснения этого они были едины в одном: общечеловеческое, не укорененное в национальном, обречено на духовную бездомность, а общенациональное, не отраженное в конкретно-национальном, отторгается от гуманизма. В условиях политизации процессов глобализации предпринимаются попытки развести эти понятия как величины принципиально несовместимые. Однако, глобализация, которая не сможет решить эти вопросы, не может быть стратегически продуктивной, поскольку в результате такой глобализации могут усилиться дегуманистические тенденции, а также произойдет унификация культурного мира цивилизации. И то, и другое опасно для будущей цивилизации. Вместе с тем дискуссии о статусе евразийства в целом можно рассматривать как форму диалога мировоззренческих позиций, которые происходят в сфере общественного сознания. Не стоит в стороне от этих поисков и социальная мысль, где также высказаны различные оценки. Вот что, например, пишет, оценивая евразийские взгляды , профессор Нью-Йоркского университета специализирующийся по Янов: «Я утверждал..., что «учение Гумилева» может стать идеальным фундаментом российской «коричневой» идеологии, в которой так отчаянно нуждается Русская Новая Правая... Во-первых, она синтезирует, как мы видели, жесткий детерминизм с вполне волюнтаристской пассионарностью, снимая, таким образом, глубочайшее противоречие между идеологическими установками «белых» и «красных». Во-вторых, наконец, оно остерегает массы не только от каких бы то ни было контактов с Западом, но и от «химерической» свободы... Как видим, несмотря на введение в игру биосферы, пассионарности и прочих ученых терминов, гипотеза Гумилева не так уж далеко ушла от выродившейся «русской идеи» ...» (12). Яновым концепции Л. Гумилева носит идеологический характер. Будучи последовательным сторонником западнической модели, А. Янов во всех иных концепциях усматривает возможный фундамент российской «коричневой идеологии». Не корректна позиция американского специалиста по России по вопросу об отношении евразийцев к западу, поскольку все специалисты по истории русской философии знают, что ни славянофилы, ни евразийцы не стоят на такой позиции, что остерегают массы от каких-либо контактов с Западом. Это явное упрощение их позиции, поскольку, как было отмечено в другой связи, и славянофилы и евразийцы не против Запада, иначе само название «Евразия» не отражала бы суть их концепции, они тогда назывались бы просто азийцами, а не евразийцами. Наконец, не ясно почему американский исследователь считает «русскую идею» выродившейся. Сложность формулировки такой идеи, а также продолжающиеся дискуссии по этой теме не дают оснований для подобной постановки проблемы.

Директор Библиотеки конгресса США Джеймс Биллингтон оценивает возрождение евразийства в постсоветской России как авторитарную альтернативу демократическим тенденциям (13).

Отвергал саму идею евразийства, хотя по несколько другим основаниям, в своей статье «О русской интеллигенции» и . Он писал: «Евразийство за последние годы приобретает у нас мракобесный, черный характер. На самом же деле Россия - это никакая не Евразия. Если смотреть на Россию с Запада, то она, конечно, лежит между Западом и Востоком. Но это чисто географическая точка зрения, я бы сказал - «картографическая». Ибо Запад от Востока отделяет разность культур, а не условная граница, проведенная по карте... Россия по своей культуре отличается от стран Запада не больше, чем все они различаются между собой … Кочевники Востока и южных степей Руси очень мало внесли в создание Руси, даже когда оседали в пределах русских княжеств в качестве наемной силы... речь идет вовсе не о военных союзах, а об истоках русской национальной культуры. Истоки эти у России и Востока разные, это так, но это вовсе не отрицает, а скорее обуславливает сегодняшнюю необходимость взаимопонимания и взаимопомощи. Именно в этом, а не в другом каком-то смысле должна пониматься нынче идея Евразийства» (14).