Вестник (стр. 5 )

Дореволюционные авторы указывали, что калмыцкое общество представляло собой военную общину, с ее характерными признаками (8). А личная зависимость калмыка-простолюдина складывалась веками и лишь российские законы закрепили ее юридически, утвердив сложившуюся социальную структуру. Так, в «Положении об управлении калмыцким народом» 1847 г. подчеркивалось: «По состояниям калмыцкий народ разделяется на нойонов, владеющих улусами; на владельцев, имеющих по несколько кибиток и семейств; на зайсангов родовых, владеющих аймаками, и зайсангов безаймачных; на духовных, к коим принадлежат Лама и другие лица, и, наконец, на простолюдинов» (9).

Социальные отношения в калмыцком обществе в рассматриваемый нами период носили достаточно ярко выраженный характер, основанный на исторически сложившейся традиции, уходящей корнями в военное прошлое этого народа. Рассмотрим более подробно социальные отношения в калмыцком обществе.

Как уже указывалось, социальная стратификация калмыцкого общества сложилась достаточно давно. Документы XVII века (монголо-ойратские законы 1640 г.) содержат указания о князьях (нойод) разных рангов, о великих князьях (ике нойод), малых князьях (бага нойод). Об этом свидетельствуют документальные материалы Российской империи. Так, в «Правилах для управления Калмыцкого народа», было установлено, что во вновь созданной Комиссии калмыцких дел должны были участвовать в качестве депутатов со стороны калмыков «один из владельцев и один из духовенства Ламы, кои назначаются по общему выбору, первый владельцами, а последний – духовенством» (10).

До начала 70-х гг. XVIII в. во главе общества стоял хан, в непосредственном подчинении которого находились тайши – его вассалы, неся определенные повинности, из которых одной из важнейших являлась несение военной службы. В непосредственном подчинении тайши находились нойоны; последним подчинялись зайсанги, которые фактически были управителями аймаков. К привилегированному сословию относилось и ламаистское духовенство, довольно многочисленное. Согласно данным XIX в. (11) привилегированное сословие составляло около одной десятой части всего калмыцкого населения.

Тайша являлся наследственным правителем своего нутука и улуса, т. е. пастбищной земли и кочевавших на ней людей, составлявших его домен. Механизм действия феодальной собственности у калмыков был следующим: распределение сезонных кочевий между тайшами и зайсангами входило в компетенцию особого учреждения, называвшегося Зарго, состоявшего из восьми постоянных членов, назначавшихся до 70-х гг. XVIII в. ханом, а в дальнейшем статус которых стал наследственным. Именно Зарго распределял места кочевок и пастбищные угодья между отдельными группами и семьями, входившими в улус. Он же имел и судебные функции.

В начале XIX века положение несколько изменилось. Высшим сословием стали нойоны, права которых передавались по наследству. Следует отметить, что в XIX веке российское правительство признало за нойонами права дворян – потомственных и личных (12). «Начальное приобретение сих прав теряется в глубокой отдаленности, а потому и основания их остаются неизвестными. Полагают, однако же, что достоинство нойонов и соединенные с оным преимущества зависели от верховных повелителей Монгольской Империи и были жалованы знаменитым их полководцам или родственникам» (13). Таким образом, как уже указывалось выше, власть нойонов была напрямую связана с военной историей Монгольского государства.

Дореволюционными исследователями отмечалось, что их произвол и самоуправство утверждались «на давности времени и обратились в обычай. Владельцы облагали сборами своих подвластных, беря с них неограниченную подать скотом и деньгами, а тех, от которых не могли добиться ни того, ни другого, продавали или подвергали жестоким истязаниям» (14). Нойоны стояли во главе улусов (административное родовое деление), а «аймаками управляли, по уполномочию нойонов, их родственники или близкие люди – узайсане или зайсанги» (15). В их распоряжении находились калмыки-простолюдины, обязанные в начале XIX века денежным сбором, размер которого определялся самими нойонами и доходил который до 75 рублей с кибитки.

Русское правительство в 1834 г., видя злоупотребления в этой области, установило определенный размер повинностей, «по 28 руб. 50 коп. ассигнациями с кибитки, из коих 25 руб. поступали в пользу нойона, 2 руб. – в пользу зайсанга и 1 руб. 50 коп. – на содержание калмыцкого управления, с переводом на серебро – 7 руб. 14 коп. – нойону, 57 коп. – зайсангу и 44 коп. – на управление; всего же 8 руб. 15 коп.» (16).

Российское законодательство закрепляло сложившиеся отношения в калмыцком обществе. Из «Правил управления калмыцким народом» от 1825 г. следует, что «Внутреннее управление Калмыками в улусах предоставляется владельцам» (17). Российские власти использовали кочевую знать в управленческом аппарате. Нойоны являлись членами Комиссии по калмыцким делам и судьями в Зарго.

Следующую ступень калмыцкого общества составляли зайсанги. Зайсанг (тзай-сан) – слово китайского происхождения, в переводе означает «чиновник». Будучи потомками простых калмыков, они получили во владение земельные наделы, которые назывались аймаки. Права их состояли в том, что они «пользуются от аймаков своих по очереди прислугою и денежными доходами. Что же касается до обязанностей, то оные заключаются в соблюдении аймаками порядка и в исполнении владельческих приказаний. Каждый владелец в случае неудовольствия, на подвластного зайсанга может, несмотря на белые кости, наказать его, на что нет и претензий, но лишать звания, от предков наследованного, или отобрать у него аймак без суда, права не имеет» (18). Таким образом, источниками подчеркивался наследственный характер этого сословия.

Нойоны вместе с зайсангами входили в состав суда – Зарго, в количестве 6 человек. Они являлись улусными судьями и разбирали частные дела между калмыками.

Другой категорией были зайсанги безаймачные, которые привлекались к управлению улусами в случае недостатка аймачных зайсангов. Дело было в том, что ранее аймаки дробились между сыновьями. В XIX веке они стали переходить по наследству от отца к одному из сыновей, без раздела аймака на части. Зайсанги безаймачные получали содержание от добровольных пособий от владельцев или аймачных зайсангов.

Российская администрация зайсангов, получивших аймак по наследству, приравняла к потомственным почетным гражданам, а назначенных нойонами из калмыков-простолюдинов – к личным почетным гражданам (19). Однако следует отметить, что при наделении землей под оседлое поселение зайсанги безаймачные приравнивались в правах получения определенного участка земли с зайсангами аймачными. Об этом свидетельствуют и источники: «Если безаймачные зайсанги поселяются при учреждаемых на калмыцких землях оседло и будут заниматься земледелием, то они и дети их пользуются правами почетного гражданства наравне с зайсангами аймачными» (20).

К высшему сословию у калмыков относились и служители веры – духовенство, принадлежность к которому не было потомственным. Обычно они происходили из семей простолюдинов. Духовенство имело ряд степеней, высшая из которых давало звание Ламы – верховного первосвященника. Вначале Ламу назначал Далай-Лама, находившийся в Тибете. Однако впоследствии российские власти стали самостоятельно утверждать Ламу в этом звании. «Лама избирается у начальствующих в больших хурулах Бакшей (высший учитель веры) и определяется в сие звание Высочайшим указом по представлению Министра Внутренних дел» (21). Духовенство, как и другие категории владельческого сословия, были освобождены от повинностей. Сами они существовали за счет пожертвований калмыцкого населения. В их компетенции находились дела, касающиеся «веры и совести», а также дела семейные.

Промежуточное положение в калмыцком обществе занимало сословие тарханов. Оно состояло из лиц, совершивших военные подвиги, в особенности спасших жизнь владельца в бою или оказавших ему другие важные услуги (22). Тарханы освобождались от повинностей и не несли наказаний за первые девять совершенных ими проступков (23). Звание тарханов было наследственным.

Феодально-зависимое население было представлено тремя основными категориями: албату, кеточинеры и шабинеры. Наиболее многочисленным было сословие албату, которые составляли основную массу непосредственных производителей. Повинности албату регулировались нормами обычного права, но точно зафиксированы не были. Одной из повинностей была десятина, т. е. уплата одной десятой части урожая. В случае если албату привлекались к участию в военных походах, размер повинностей у них понижалась (24). Албату были обязаны повинностями и в пользу своих зайсангов. По Положению от 01.01.01 г. был зафиксирован денежный сбор с албату в размере 28 руб. 50 коп. ассигнациями с кибитки, который распределялся следующим образом: 25 руб. шло нойону, 2 руб. – зайсангу и 1 руб. 50 коп. – на содержание Калмыцкого управления (25). После проведения денежной реформы 1839 г. размер денежного сбора (албана) был переведен в серебро, с кибитки стали собирать по 8 руб. 15 коп. серебром, из которых 7 руб. 14 коп. шло владельцу, 57 коп. – зайсангу, а на содержание Калмыцкого управления шло 44 коп. (26). Владельцы и зайсанги сами осуществляли сбор албана, в случае неплатежа отдавая несостоятельного должника в «работы до выручки всей суммы» (27). Указанные сборы не были единичными. Существовала воинская повинность, повинность выпасать господский скот, работа при дворе правителей и другие повинности, зафиксированные нормами обычного права. Албату не имел права отлучаться из своих хотонов и аймаков без разрешения владельцев и правителей улусов. Владелец был полным хозяином албату. Он мог его продать, купить, что было зафиксировано и серией императорских указов еще 1737 и 1744 гг., разрешивших калмыцким владельцам продавать крепостных калмыков как обыкновенную движимую собственность (28). П. Паллас отмечал, что «Нойон имеет над своими подданными неограниченную власть. Он может по своему изволению их дарить кому хочет, наказывать их телесно, велеть им носы и уши обрезать или другие члены обрубать, но только не явно умерщвлять" (29). Только императорские указы узаконили самовластие калмыцких правителей – нойонов и зайсангов – по отношению к зависимому населению.

Другой категорией зависимого населения были кеточинеры, состоящие при владельцах, обслуживая последних. Фактически они составляли слой служивого населения, исполняя ту же роль, что и нукеры у монголов. К сожалению, источники дают нам мало информации об их роли в калмыцком обществе. Зафиксированные нормы обычного права тоже только упоминают эту категорию, но опять же в качестве военных слуг, не конкретизируя их повинности.

Шабинеры – еще одна из категорий зависимого населения. Они появились в связи с распространением у калмыков ламаизма и являлись пожалованными владельцами хурулов монастырям слугами. Практически это были те же албату, но находившиеся в подчинении не у нойонов, а у церковных владетелей. Единственное отличие от албату заключалось в том, что шабинеры были освобождены от воинской повинности.

К концу XVIII века всех шабинеров в калмыцком народе насчитывалось 1786 семейств. Они, согласно архивным данным, пользовались определенными привилегиями со стороны владельцев, которые заключались в следующем: в свободе от владельческих податей или в уменьшенном размере земских повинностей, в свободе от повинностей натуральных (30). Но это касалось, в основном, шабинеров, находящихся в подчинении монастырям.

Однако в первой половине XIX века их положение в этом плане несколько изменилось, о чем ярко свидетельствует архивный документ «Дело по ходатайству Шебинеровского рода Яндыко-Икицохуровского улуса об освобождении калмыков данного рода от платежа владельческого албана по древнему праву, предоставленному им калмыцким ханом Аюкой». В соответствии с материалами дела, до 1836 года владельческие подати в шабинеров не взыскивались. Однако с указанного года они стали вносить по 1 р. 50 коп. на содержание Калмыцкого управления, а до этого стали исполнять и некоторые натуральные повинности. Такое положение сохранялось до 1838 года, времени смерти последнего Яндыковского владельца Церен Аргин, после чего Калмыцкое управление стало требовать и взыскивать с них владельческий албан в размере 25 руб.

В связи с этим зайсанг Доржаев выступил с ходатайством о защите этой категории населения, основываясь на их древних правах и обычаях, а также законодательными установлениями тогдашнего Хана и владельцев, а также приняв в основание грамоты, дарованные калмыкам. На это ходатайство последовало донесение пристава князя Тундутова, что калмыки-шабинеры никогда ни от каких повинностей не освобождались.

Администрация , что данная категория населения должна представить законные основания освобождения их от платежа владельческого албана. В 1845 году дело еще разрешено не было, калмыки продолжали платить калмыцкому управлению, но требований своих не оставили. Однако дело так и не было решено в их пользу. Было принято решение, что все шабинеры, независимо от владельческой принадлежности, должны наравне в другими простолюдинами платить денежные и исполнять натуральные повинности. Те из них, которые были приписаны к хуралам (монастырям) с этого времени переходили под непосредственное управление светских властей (31). Таким образом, правовое положение этой категории населения в первой половине XIX века претерпело значительные изменения.

Особую группу составляли ясыри (рабы). Но их количество было незначительным. В основном они составлялись из пленников, но наследственного статуса не имели. Во всяком случае в источниках мы не находим упоминания об этом. Другим, но незначительным источником рабства было продажа за долги. Но так как рабский труд в хозяйстве калмыков использовался крайне редко, то рабы-калмыки обычно продавались на невольничьих персидских и бухарских рынках (32). Рабы-пленники, как правило, служили товаром, использовались для получения выкупа или обмена на своих пленных.

Таким образом, социальная структура калмыцкого общества XIX в. представляла собой сложную организацию. Несмотря на то, что фактически оно делилось на два основных сословия: привилегированное и зависимое, внутреннее расслоение их было достаточно сложным. Российская администрация, которой калмыки подчинялись еще с XVII в. поддерживало такое деление, практически не вмешиваясь во внутреннюю жизнь калмыцкого народа. Императорские указы регулировали социальные отношения в Калмыкия" href="/text/category/kalmikiya/" rel="bookmark">Калмыкии незначительно, в основном подтверждая привилегированное положение нойонов и зайсангов, которое было зафиксировано намного раньше, нормами обычного права калмыков.

Таким образом, в первой половине XIX века у кочевников социальные отношения имели специфические особенности. Они были связаны с кочевым образом жизни. Общественные отношения между знатью и простолюдинами, регулируемые нормами обычного права, были завуалированы родовыми и религиозными пережитками.

Как уже указывалось выше, социальная стратификация кочевников была также тесно связана с их военным прошлым. Особенно ярко это проявлялось у калмыков, где представители родовой знати происходили из родов военных вождей ойратов, предков калмыков. Правовыми нормами четко разграничивалось юридическое положение каждого из сословий. В частности, это были нормы о повышенной уголовной ответственности за убийство представителя правящего сословия, а также нормы, регулирующие брачно-семейные отношения.

Российское правительство укрепило сословную иерархию кочевых обществ законодательным путем. Таким образом, в начале рассматриваемого периода правовое положение сословий и социальных групп кочевых народов степного Предкавказья проявлялось еще достаточно четко. Российские власти не вмешивались во внутреннюю жизнь народов. Императорские указы регулировали социальные отношения кочевников незначительно, в основном подтверждая привилегированное положение верхушки, которое было зафиксировано намного раньше, нормами обычного права.

Вплоть до 1892 года зависимое население платило определенные подати нойонам и зайсангам.

С 1892 г. калмыки полностью освободились «от обязательного отношения к их привилегированному сословию». Все особые права нойонов и зайсангов были отменены, и калмыкам-простолюдинам предоставлены права свободных сельских обывателей. Денежные сборы в пользу нойонов и зайсангов также были отменены, а взамен их каждая калмыцкая кибитка обложена податью по 6 руб. в год в пользу казны. Управление калмыками всецело сосредоточено в руках улусных попечителей и их помощников, а родовым общинам предоставлено управляться, взамен зайсангов, чрез особых выборных из народа, на правах волостных старшин.

В заключении еще раз хотелось бы подчеркнуть, что научное осмысление правового наследия народов, входящих в состав нашей страны, чрезвычайно важно в контексте сегодняшних масштабных административно-правовых реформ.

_____________

1. Першиц в мировой истории. «Восток». 1998. № 2. С.60

2. ГАСК. Ф.249. Оп.1. Д.2. Л.17

3. Нахаева стратификация у кочевых народов степного Предкавказья. С.72

4. Подробные сведения о волжских калмыках, собранные на месте. СПб., 1834. С.90

5. ГАСК. Ф.249. Оп.1. Д.2. Л.17

6. ПСЗРИ. Т.22. Отд.1. № 000

7. К истории права русских инородцев. Одесса. 1879. С.17

8. См.: Дуброва калмыков Ставропольской губернии до издания закона 15 марта 1892 г. Казань. 1898. С.2

9. ПСЗРИ. Т.22. Отд.1. № 000

10. ПСЗРИ. Т.40. № 000

11. Исторические и статистические сведения о калмыках. СПб., 1870. С.30-32

12. ПСЗРИ. Т.10. № 000а

13. Подробные сведения о волжских калмыках, собранные на месте. СПб., 1834. С.90

14. Инородцы Астраханской губернии. С.64

15. ГАСК. Ф.249. Оп.1. Д.2. Л.17

16. ГАСК. Ф.249. Оп.1. Д.2. Л.17

17. ПСЗРИ. Т.40. № 000

18. Подробные сведения о волжских калмыках, собранные на месте. С.91

19. ПСЗРИ. Т.10. № 000а

20. ГАСК. Ф.249. Оп.2. Д.81. Л.57

21. ПСЗРИ. Т.22. Отд.1. № 000

22. Богоявленский строй монголов. Монгольский кочевой феодализм. М.-Л. 1934. С.94-95

23. Очерки истории Калмыцкой АССР. М. 1967. С.96

24. Георги всех обитающих в Российском государстве народов. Ч. IV. СПб. 1799. С.7; Очерки истории Калмыцкой АССР. М. 1967. С.174-175; Нахаева стратификация у кочевых народов и ее отражение в российском законодательстве в первой половине XIX века.// Древние и средневековые цивилизации и варварский мир. Ставрополь. 1999. С.322-234

25. ПСЗРИ. Т.10. Приложение. № 000а

26. Очерки истории Калмыцкой АССР. С.237

27. Очерки быта калмыков Хошоутовского улуса. СПб. 1852. С.101

28. О феодализме в Калмыкии. «Революционный Восток», 1933. № 1. С.132

29. Паллас по разным провинциям Российской империи. Ч.1. СПб., 1809. С.299

30. НАРК. Ф. И-3. Оп.1. Д.331. Л.112

31. НАРК. Ф. И-3. Оп.1. Д.331. Л. Л. 7, 7об, 8, 8об, 33, 33об, 100 – 114об.

32. Очерки истории Калмыцкой АССР. С.177-178

Конкуренция – конфликт – консенсус: внутренняя динамика взаимодействия политической власти

Уровень доверия широких слоев населения к существующей власти в России сегодня катастрофически низок. Высокий рейтинг президента, возможно, служит этому неким противовесом, поскольку в противном случае столь невысокий рейтинг доверия к власти в целом несопоставим с процессом ее стабильного взаимодействия с обществом. Подобная ситуация в стране, где вся жизнь общества предопределена разными аспектами прямого или косвенного государственного управления потенциально опасна. Взяв на себя обязательства по управлению обществом во всех его сферах, существующая власть, как показывает реакция общества, не справляется с этим. И хотя уровень доверия к разным ветвям власти различен, каждый из показателей и их усредненный коэффициент дают вполне очевидную картину неприятия политической власти обществом.

Практически невозможно с высокой долей достоверности заранее обосновать условия перехода от пассивного неприятия власти обществом к активному. Однако необходимо помнить, что для нашей страны, обладающей высокой степенью милитаризации, ядерными запасами, непогашенными очагами сепаратизма и этно-территориальной напряженности, вероятность насильственного свержения власти может обернуться национальной катастрофой, дезинтеграцией политической и экономической власти страны, привести и к ее распаду и кровавым гражданским столкновениям.

Несовпадение потребностей широких слоев общества с интересами власти говорит об узкой направленности реализуемых ею интересов и, согласно мнениям экспертов, исповедующих самые разные политические взгляды, государственное управление в России монополизировано исполнительной властью.

В классическом виде принцип разделения властей никогда не реализуется и в той или иной мере разные ветви власти становятся доминантными в зависимости от условий. Однако в России ситуация безграничного доминирования исполнительной власти с 1993 года инерционно воспроизводится вне зависимости от условий.

Вместе с тем, стоит признать, что в существующем состоянии и характере отношений властей отражено неуравновешенное представительство общественных групп, интересы которых по-своему выражают различные политические силы.

Монополизация интересов ограниченной узкой группы общественных сил, таким образом, препятствует допуску к осуществлению власти новым социальным группам, тормозит процесс модернизации политической власти, и ставит в неравное положение различные социальные слои общества.

Новые отношения могут формироваться либо стихийно, либо рационально, прагматически, планово. С учетом отсутствия позитивного опыта взаимодействия различных социально-политических групп в цивилизованных формах осуществления власти в условиях разделения властей, встает вопрос о моделировании ситуаций, рационализации форм взаимодействия властных структур на основе продуктивных отношений, об исследовании опыта отношений предшествующего периода их взаимодействия с целью экстрагирования позитивных аспектов и выработки на их основе новой стратегии управления отношениями.

Эта стратегия должна учитывать развитие отношений в различных аспектах, как в позитивных, так и в негативных. Необходимо в связи с этим разделять в структуре конфликта те аспекты, которые требуют повышенного внимания, позитивного развития и те, что нуждаются в своевременном выявлении и пресечении, и таким образом осуществлять нивелирование разрушительных следствий конфликта, которые характеризуются непредсказуемостью, неуправляемостью и для подавления которых необходимо применять силу.

Целесообразно учитывать, что высокий уровень конфликтности представляет наибольшую опасность именно в политических отношениях. Добавление новых сил в политический процесс неизбежно вызовет пересечение, столкновение, усиление конкуренции групп, связывающих реализацию своих интересов с политической властью.

Подобные формы взаимодействия являются неотъемлемыми чертами политического процесса и в институированных рамках, не выходя за пределы собственно политики, могут считаться приемлемыми формами политического взаимодействия социальных групп, интересы которых выражают те или иные политические силы, осуществляющие функции государственной власти.

Однако конкуренция, до определенной степени являющаяся движущей силой экономических отношений, в политике представляет потенциальную угрозу общественной целостности. Конкуренция может благотворно сказываться на развитие внутрипартийной жизни, может положительно влиять на предвыборную ситуацию, открывая избирателям возможность увидеть потенциал кандидатов. Конкуренция, результат которой артикулирует свободное волеизъявление избирателей, – исключительно продуктивна, но конкуренция среди ветвей, органов власти, отдельных ее исполнителей не относится к числу созидательных факторов.

Вопрос о приемлемости конкуренции в отношениях между исполнительной и законодательной властями, как средства повышения эффективности взаимодействия этих ветвей власти, остается на сегодняшний день открытым.

Различные оценки положительных и отрицательных сторон конкуренции между ветвями власти звучат довольно часто. На эту тему высказываются и журналисты и политики и ученые, однако, в этих высказываниях просматривается характерное разделение: политики заверяют в конструктивности конкурентных отношений, а ученые и журналисты больше отмечают их деструктивные черты.

На наш взгляд, использование конкуренции в процессе осуществления власти разрушительно для социальной системы, поскольку конкуренция приносит позитивные плоды и ценностные явления только в интересах конкурирующих субъектов и их целей. Власть же осуществляется в интересах всего общества и означает реализацию должного регулирования отношений, являющегося не наилучшим, а оптимальным, отвечающим интересам большинства при соблюдении законных прав и свобод меньшинств и личностей в существующих экономико-географических и социально-исторических условиях.

В этом смысле конкуренция властей за доступ к одним и тем же ресурсам, обоснованная одним и тем же представительством большинства, является прямой предпосылкой конфликта.

Описывая механику конфликтного процесса, А. Здравомыслов пишет о том, как непосредственно в конфликте сталкиваются интересы двух сторон: например, двух претендентов на одно место, двух национально-этнических сообществ или государств по поводу спорной территории, двух политических партий при голосовании проекта закона и т. д. Однако при более внимательном изучении ситуации выясняется, что это открытое столкновение интересов сопряжено с более сложной системой отношений. Так, претенденты на одно место оказываются не просто равновеликими личностями, обладающими одинаковыми правами и притязаниями на должность. Каждый из претендентов поддерживается определенной группой людей. Если должность или позиция, по поводу которой разгорается конкуренция, имеет отношение к власти, к возможности распоряжаться другими людьми, то эта то позиция является престижной, оцениваемой достаточно высоко со стороны общественного мнения. Поэтому не исключается, что открытое столкновение двух противоборствующих претендентов может быть инициировано третьей стороной или третьим участником, который до поры до времени остается в тени (1).

В целом политический конфликт можно охарактеризовать как разновидность и следствие конкурентных отношений двух и более субъектов, в числе которых могут выступать и группы, оспаривающие между собой право доступа к распределению ресурсов и властных функций. Считается, что конфликт, сигнализируя обществу и власти о существующих противоречиях, разногласиях, несовпадении позиций, стимулирует действия способные поставить ситуацию под контроль.

В современной науке под конфликтом понимается столкновение несовпадающих, порой противоположных интересов, действий взглядов отдельных личностей, политических партий, общественных организаций, социально-политических и социально-экономических систем.

Принято также считать, что идеально организован­ных, бесконфликтных систем не бывает. Во всех сложных социальных системах, как пишут К. Делокаров и Ф. Демидов, имеются определенные элементы дезорганизации, проблемы, противоречия, возможные очаги конфликта. Современная концепция самоорганизации дает основание считать, что подобное явление – не аномалия, а во многих случаях – естественное состояние нормально эволюционирующей сложной и открытой системы. В этом смысле социальное управ­ление должно стремиться не к полной ликвидации всех противоречий, элементов дезорганизации, а к сведению их к минимуму в определен­ных условиях, т. е. в тех условиях, когда они мешают решению постав­ленной задачи (2).

Но если политический конфликт представляет собой естественное, перманентное состояние политической системы, то что же мешает ему разрастаться и дезинтегрировать общественную систему? Ответ на этот вопрос лежит в плоскости социального управления, в основе которого разворачиваются процессы динамического равновесия.

Во-первых, навстречу процессу образования конфликтных зон идет процесс нормативной институционализации. Механизмами, обеспечивающими урегулирование всех видов конфликтов без серьезного ущерба для социальной интеграции, обладает правовая система. Заранее установленные нормы и взаимные соглашения заменяют собой произвол (3).

Во-вторых, также наряду с процессом концентрации конфликтного содержания идет процесс рассредоточения, дифференциация, специализация властных полномочий. Общепризнанно, что если энергия людей распылена на решение множества властно значимых задач, а не концентрируется на каком-либо одном конфликте, то такие социальные и политические системы, как правило, сохраняют больше возможности поддерживать стабильность своего развития. В частности, гибкая и развитая система представительства, дает возможность эффективно поддерживать целостность политической системы, выявлять и урегулировать конфликты.

В третьих, потенциальную конфликтогенность уравновешивает социальный контроль, удерживающий институциональный и нормативный порядок. В ситуации ослабления этого контроля, неспособности правящей власти решить проблемы общества адаптационного характера, происходит утрата легитимности порядка. В результате конфликта элит, как пишет Ю. Агафонов, возникает неэффективный социальный контроль радикальных движений, что может привести к трансформации нормативного порядка и его конституционной основе. При утверждении нового нормативного порядка общества проблема его устойчивости вновь актуализируется (4).

Таким образом, дестабилизация власти, угроза распада общественной системы обусловлены не самим фактом наличия политического конфликта, а тем, что отсутствуют или не применяются реальные способы достижения политического консенсуса.

Отсюда и обратная зависимость: чем в большей степени нынешние власти будут игнорировать обозначенные факторы, и проявлять стремление к сохранению статус-кво и достижению лишь собственных корпоративных целей, тем более интенсивным станет рост недоверия по отношению к властям. Это недоверие и отчуждение способны привести к потере их фактической легитимности при формальном юридическом праве, а затем перейти в фазу активного сопротивления со всеми сопутствующими негативными последствиями (5).

Как известно, внешняя «бесконфликтность» имеет в своей основе глухое недовольство, носители которого с трудом понимают причину, источник возникшего негативного восприятия, смутно представляют свои интересы и то, как выйти из сложившейся ситуации. Вместе с тем исторический опыт большинства социальных революций со всей очевидностью демонстрирует справедливость утверждения о том, что конфликт различных общественных групп в политической сфере никогда не приводит к положительным результатам ни для одной из сторон даже в случае формальной победы.

Вероятность социального взрыва, вызванного кризисом равновесия политических сил, повышается, а возможности предсказуемости и управляемости конфликтом все более отдаляются.

Игнорирование конфликтного потенциала, постепенно зреющего в обществе, попытки не замечать многочисленные конфликты, удерживать их в латентной стадии и даже подавлять их, по мнению А. Глуховой, могут дать прямо противоположный результат, естественный, в силу скопившихся структурных диспропорций и их неизбежного следствия, – структурного насилия, по крайней нежелательности с точки зрения возможных насильственных форм и, собственно, тяжелых последствий для общества (6).

Как утверждал представитель позитивного «конфликтного» функционализма Л. Козер, конфликт бывает дисфункционален для тех механических структур, которые недостаточно или вовсе нетерпимы по отношению к конфликту и в которых сам конфликт институционализирован. Равновесию (стабильности), по его мнению, подобных структур угрожает не конфликт, как таковой, а сама эта жесткость, способствующая аккумуляция враждебных чувств и направляющая их вдоль одной оси, когда конфликт все-таки вырывается наружу (7).

В этом смысле открытые системы, гибко реагирующие на изменения окружающей среды, имеют большую адаптивность к конфликтным взаимодействиям и два основных правила управления порядком в системе, выделенных В. Шаповаловым, могут служить конкретной рекомендацией к управлению конфликтами в политической системе:

если мы хотим увеличить порядок в системе, то нам необходимо увеличить ее степень открытости, новому значению которой будет соответствовать новый, более высокий критический уровень организации. В результате в системе будут преобладать процессы упорядочения и самоорганизации, повышающие ее организацию до нового критического уровня;

если требуется уменьшить порядок в системе (дезорганизовать ее), то необходимо уменьшить степень ее открытости. При этом понизится и критический уровень, что вызовет преобладание процессов, дезорганизующих систему до нового ее значения (8).

Степень открытости современной российской политики пока не позволяет говорить о процессах самоорганизации, на этом пути еще многое предстоит сделать и, прежде всего, расширять сферу участия в государственном управлении институтов гражданского представительства, с тем, чтобы политическая система приобретала в прямом смысле более открытый характер. На этой основе представление об управлении политическим конфликтом может быть расширено географически за область указов президента и силовых операций, в сторону продуктивных результатов.

Универсальную методологию диагностики, профилактики и оптимизации конфликтов, опирающуюся на весь имеющийся арсенал средств и методов предлагает Л. Цой:

в первую очередь необходимо предупреждение нежелательных для развития личности и общества процессов (здесь главная роль может отводиться правоведению, воспитанию, образованию);

наряду с этим должно происходить ограничение крайних насильственных форм конфликта, в рамках существующих законов (здесь главное место должны занимать структуры управления и власти);

немаловажно своевременное изолирование конфликтующих сторон, стремящихся нанести физические увечья или уничтожить друг друга (в соответствии с законами, ответственность лежит на правоохранительных органах.);

работать над ослаблением или нейтрализацией агрессивности, иррациональности на уровне бытовых конфликтов (главное место должны занимать социальные психологи, социальные педагоги);

осуществлять провокации зарождающегося социально-позитивного конфликта в организациях. Главное место должны занимать профессионалы, владеющие технологиями минимизации деструктивных элементов в конфликтах;

практиковать стимулирование и поддержку открытого предъявления противоречий в конфликтной ситуации (главное место должны занимать органы власти, управленцы, специалисты в области практической конфликтологии) (9).

Данная последовательность интересна тем, что управление конфликтом концептуально реализуется по радиусу всей социальной системы с углублением в процесс непрерывной социализации индивида.

Эффективность методологии регулирования конфликтных ситуаций предполагает определение некоего общего, более широкого проблемного поля, на котором проявляются все возможные следствия конфликта, и каждая из сторон получает возможность взглянуть за пределы свих собственных интересов. Расширение представления о системе связей, в которой разворачивается конфликт, поможет конфликтующим сторонам понять взаимозависимости следствий конфликта для более широкого круга отношений, не принимавшихся во внимание на ранних стадиях развития противоречий. Это обстоятельство, в свою очередь, может подтолкнуть стороны к переоценке своих собственных интересов и открытию новых возможностей для позитивного взаимодействия в системе.