Государственное право (общее и русское) (стр. 13 )

Однако жизненная практика и исторические события, как уже отмечено выше, показали, что мало было провозгласить принципы личной и общественной свободы для того, чтобы они проникли во всеобщее сознание, сделались неотъемлемой частью государственной организации и действительно осуществились в жизни. Принципы были неоднократно провозглашены, а осуществление их подвигалось очень медленно, притом их осуществление как бы не стояло ни в какой зависимости от их провозглашения. Сила идей декларации прав в действительности оказалась менее реальной, чем были убеждены те, кто впервые их провозглашал. Даже безусловно истинные идеи не реализовались лишь в силу присущего им внутреннего значения, ценности и достоинства. Поэтому не замедлила возникнуть реакция против естественно-правовой школы, которой проникнуты все политические учения XIX столетия. Реакция направлена, однако, не против учения о необходимости известных личных свобод и прав, а против естественно-правовой теории их оправдания, против естественно-правового учения об их правовом, социальном и политическом значении. Но вместе с другой теоретической окраской, придаваемой этим политическим правам или свободам личности, отмежевываются им и другие границы, за ними признается совсем другой общественный и государственный характер. Теперь они уже далеко не естественное отражение самой сущности общественного союза, они лишаются своего абсолютного идейно-метафизического значения; понятно, что и их неотъемлемость, и неприкосновенность отрицается.

Критика теории школы естественного права ведется представителями двух различных наук — истории и социологии, с одной стороны, и правоведения, с другой. Замечательно, что в то время как историки и социологи в общей массе примыкают к прогрессивным течениям, а юристы по большей части являются консерваторами, те и другие вполне сходятся в результатах своей критики. Главный пункт критики заключается в том, что публичные и политические права вовсе не являются субъективными правами подобно частным правам, например, имущественным или праву на доброе имя. Если признавать за личностью такие права как свободу совести, свободу слова, свободу профессий, свободу передвижения и тому подобные, то отчего, говорят противники естественно-правовой школы, не провозглашать права свободно ходить гулять, права молиться, права посещать театр, права обедать в любое время, одним словом, не конструировать все естественные проявления человеческой жизни в виде каких-то субъективных прав. Чем отличается свобода передвижения или свобода профессий от права ходить гулять и от права ездить на лошадях и по железной дороге?

Историки и социологи видят в провозглашении личных и общественных свобод как субъективных публичных прав чисто историческое явление. Они считают это провозглашение всецело обусловленным известным историческим и социально-политическим моментом и видят в нем отражение государственных и политических запросов определенной эпохи. Так как, говорят они, абсолютно-монархическое государство отрицало и ограничивало свободу личности и общества, простирая чересчур далеко свою опеку над ними, то правовое государство считало нужным провозгласить эти свободы в качестве субъективных публичных прав. Когда, однако, забудутся все ограничения свободы, созданные абсолютно-монархическим государством, когда опека государства над личностью и обществом отойдет в глубь истории и сделается лишь преданием, то все эти так называемые права перестанут быть правами и превратятся как бы в естественное проявление человеческой личности вроде права ходить гулять. В самом деле, требование таких свобод как свобода передвижения или свобода профессий объясняется существованием податных сословий и паспортной системы. Когда деление на сословия и особенно выделение особой категории податных сословий, а также паспорта отойдут совершенно в область исторического предания, то право на свободу передвижения и свободу профессий не будет даже ощущаться и сознаваться теми, кто будет их осуществлять.

К этой историко-социологической теории, отрицающей за правами человека и гражданина значение субъективных прав, т. е. прав личности, и видящей в них результат и стадию известного исторического и социального развития, присоединяется еще соответствующая юридическая теория. Некоторые юристы считают свободу личности, вытекающую из прав человека и гражданина, не субъективным правом граждан, а лишь результатом объективного права, т. е. следствием общего государственного правопорядка, установленного в современных конституционных государствах. Первый выступил с этой теорией еще в 50-х гг. XIX столетия немецкий юрист Гербер, основатель юридической школы государственного права. В своем сочинении «О публичных правах» (Ueber offenthche Rechte), вышедшем в 1852 г., он утверждает, что «при ближайшем анализе убеждаешься, что понятие гражданства есть чисто политическое, а не юридическое понятие; оно определяет лишь политическое положение индивидуума при свободомыслящем и конституционном правительстве». По его мнению, гражданско-полити-ческие права «всегда остаются лишь отрицанием и отстранением государственной власти к границе ее компетенции; они лишь предел власти монарха, рассматриваемые с точки зрения подданных. Поэтому юридическая конструкция может заключаться только в том, чтобы превратить эти отрицания в положительные определения прав государственной власти. Это объективные абстрактные правовые нормы для осуществления государственной власти. Для отдельного гражданина они имеют лишь то следствие, что при условии определенного положения дел они создают правомочие (право в субъективном смысле), например, право на отмену известного распоряжения». К этому пониманию гарантий личной свободы в конституционном государстве присоединился целый ряд немецких юристов, как, например, Захариэ, Георг Майер, Ренне и др. Но особенно энергично в защиту его выступает проф. Страсбургского университета Лабанд. Он утверждает, что «права свободы или основные права— это нормы для государственной власти, которые она сама для себя устанавливает; они создают пределы для правомочий должностных лиц; они обеспечивают каждому его естественную свободу действия в определенном объеме, но они не обосновывают субъективные права. Они не права, так как у них нет объекта». Таким образом, по мнению этих юристов, личные свободы вовсе не права в субъективном смысле, а лишь следствие общего правопорядка и прежде всего известного правового принципа: все, что не запрещено, то дозволено. Выражаясь юридическим языком, личные свободы — это не субъективные права, а рефлексы объективного права. Чтобы уяснить себе, что понимают юристы чпод рефлексом права, приведем один пример из частноправовых отношений, заимствованный у известного юриста Иеринга. Когда квартирант 2-го этажа кладет на лестницу, ведущую в его квартиру, ковер, то и квартиранты 3, 4, 5-го и т. д. этажей, пользуясь общей лестницей, приобретают право ходить по ковру, когда они идут по лестнице. Но квартиранты 3, 4, 5-го и т. д. этажей не имеют субъективного права на пользование этим ковром. У них есть только субъективное право пользоваться лестницей, и рефлексом, отражением этого права является право пользования ковром. Точно так же в публично-правовой сфере государство устанавливает в своих собственных интересах известный публично-правовой порядок. Оно определяет в своих законах, что оно не вмешивается в известные дела и отношения своих подданных или граждан. Как результат этих законодательных определений получается известная сфера свободы личности и общества. Она является, однако, лишь следствием или рефлексом объективного права, но отнюдь не субъективным правом отдельных личностей или граждан.

Но несмотря на все остроумие этих теорий, они по существу неправильны. Как историко-социологические, так и юридические теории, отрицающие за свободой личности характер субъективных публичных и политических прав, страдают одним и тем же недостатком. Они так заняты обществом и государством, что совершенно игнорируют самостоятельное значение личности. В самом деле, историки и социологи, сводя все к эволюции общественных отношений, не обращают внимания на то, что в этой эволюции, кроме общества, есть еще другой постоянный элемент — отдельные лица, из которых состоит общество. Выводить все из свойств общества и сводить все к различным стадиям общественного развития крайне неправильно, так как кроме свойств общества есть еще и постоянные свойства отдельных личностей. Таким образом, под влиянием своего теоретического интереса к обществу историки и социологи переоценивают его и практически.

Ту же ошибку повторяют по-своему юристы, отрицающие правомерность субъективных публичных и политических прав. Для них источником и носителем права является исключительно государство. Поэтому отдельные лица, с их точки зрения, имеют права только по милости государства и только как отражение и следствие государственных установлений. Согласно с этим, государство сосредоточивает в себе всю совокупность прав, представляя в государственно-правовом смысле как бы самоцель, а отдельное лицо есть лишь подчиненное средство в достижении государственных задач. Одним словом, государство для них все, а отдельные лица ничто. Ясно, что юристы, отрицающие за правами человека и гражданина характер субъективных прав, переоценивают государство и недооценивают личность.

Между тем не надо быть сторонником естественного права и апеллировать к метафизическим сущностям, чтобы признать за личностью известные неотъемлемые права, ненарушимые для государства. Отрицать их — это значило бы признавать за государством абсолютное значение, видеть в нем метафизическую сущность, для которой личность лишь неважный придаток. Правильнее всего признать интересы личности и интересы государства равноценными; как личность, так и государство являются соподчиненными самоцелями, причем ни те, ни другие не могут быть только средством. В действительности все права личности и свободы общения основаны на разграничении сфер деятельности государства и индивидов. Этого не отрицают и те юристы, которые не считают права личности субъективными правами, так как отрицать существование этой границы значило бы признавать или государство всем, а отдельных лиц ничем, или же наоборот, считать личность самодовлеющей и самоудовлетворяющей себя силой, а государство лишь подчиненным ей средством.

Лучшее решение юридического вопроса о субъективных публичных правах дано Еллинеком, посвятившим этому вопросу специальную монографию «Система субъективных публичных прав» (System der subjektiven offentlichen Rechte; 2-е изд. 1905). Путем обстоятельного и глубокого анализа Еллинек приходит к заключению, что публичные и политические права являются такими же субъективными правами, как и частные гражданские права. Вместе с тем он дает самую правильную и исчерпывающую классификацию субъективных публичных и политических прав. Так как эти права основаны на разграничении сферы деятельности между личностью и государством, то в основу классификации их и должно быть положено отношение личности к государству. В самом деле, все субъективные публичные и политические права заключаются или 1) в свободе личности от государства, или 2) в праве личности на положительные услуги со стороны государства, или 3) в праве личности на участие в организации государства, т. е. в праве влиять на направление государственной деятельности. К этим трем категориям и сводятся все субъективные публичные и политические права.

Что касается первой категории субъективных публичных прав, то они все заключаются в свободах, почему их часто называют просто свободами или политическими свободами, гарантируемыми конституцией. Они сводятся к праву на невмешательство государства в жизнь и деятельность отдельных лиц. Первое место среди этих прав занимает неприкосновенность личности, жилища и писем иначе, как по постановлению суда, а также полная свобода передвижения, не стесняемая никакими полицейскими правилами, т. е. отмена паспортной системы и свобода занятий. Сюда же относится свобода совести, т. е. право исповедовать любые научные, политические и религиозные убеждения, право изменять их — право верить и не верить и переходить из одной религии в другую. Наконец, сюда же относится и право высказывать свои мнения и взгляды, т. е. свобода слова, и право свободно печатать и распространять их, т. е. свобода печати. К правам личности относятся и те свободы, которые необходимы для нормального общения лиц между собой: отсюда вытекает свобода собраний и временных соглашений — стачек, а также свобода постоянных организаций и союзов.

Вторую категорию субъективных публичных прав составляют права личности на положительные услуги со стороны государства. В современном конституционном государстве эта группа прав поставлена в чрезвычайно узкие границы. Сам Еллинек считает наиболее важным правом этой категории право на правовую охрану со стороны государства. Каждый гражданин имеет право требовать от государства, чтобы его законные интересы ограждались государством. На этом основании покоится все процессуальное право, предоставляющее каждому гражданину субъективное право призвать к себе на помощь суд и заставить его дать решение по тому делу, в котором он считает свое право нарушенным; добившись от суда благоприятного для себя решения, он имеет затем право обратиться к административной власти для восстановления своего права. Несмотря, однако, на чрезвычайную важность этого вида прав на положительные услуги со стороны государства, им далеко не исчерпываются субъективные публичные права этого рода. Но современное правовое государство пока еще не в состоянии осуществлять самую важную группу прав на положительные услуги со стороны государства; группу эту составляют социалистические субъективные права. В современном государстве делаются только частичные попытки осуществить эти права. Такой характер имело, например, провозглашение права на труд во Франции в революцию 1848 г.; это было, действительно, признание субъективно-публичного права на известную услугу со стороны государства, предполагавшее полную перестройку отношений между личностью и государством. Сюда же относится право на обеспечение в старости или на случай болезни и неспособности к труду там, где обязанность обеспечивать лежит на государстве, а не на каких-нибудь специальных организациях, и где этой обязанности соответствует субъективное право. Вполне и систематически осуществить эти права сможет только социалистическое государство. Оно должно будет признать право каждого на полное развитие своих способностей, т. е. право получать то образование, которое соответствует как достигнутому уровню знаний, так и желаниям и способностям каждого. Одновременно оно должно будет создать организацию для осуществления права каждого на приложение своего труда и своих сил к той деятельности, которая соответствует личным способностям и симпатиям каждого, вследствие чего возникнет субъективно-публичное право каждого на землю и орудия производства. Наконец, оно должно будет обеспечить право каждой личности на полное удовлетворение всех ее нормальных потребностей. Все эти социалистические права можно объединить в одной общей формуле, признав за каждым право на достойное человеческое существование. Ясно, что такое субъективное право может быть осуществлено только в государстве будущего, которое не только создаст соответствующую организацию, но и признает за собой обязанность удовлетворять субъективные права этого рода.

Третью категорию субъективно-публичных прав составляют права личности на участие в организации государства и в направлении его деятельности. Сюда относятся собственно политические права. Основным политическим правом на участие в руководстве государством является избирательное право, в обоих его видах, как активное, так и пассивное. Оно обеспечивает каждому возможность влиять на тот или другой состав народного представительства, а через него на всю законодательную и правительственную деятельность государства. Наряду с этим основным политическим правом все остальные права этой категории имеют второстепенное значение. Сюда относится право на занятие должностей и выполнение известных функций, как, например, судейской в суде присяжных. К этому разряду прав надо отнести также право петиций, которое заключается в праве влиять на ход государственной жизни, хотя и путем совещательного голоса. В известных случаях, однако, право петиций может иметь очень большое политическое значение.

Перечень всех этих прав должен нас убедить, что мы имеем здесь дело не с простым следствием объективного правопорядка, а с управомочением отдельных лиц в точном смысле слова. Благодаря признанию этих прав человека и гражданина в правовом государстве подданные действительно становятся гражданами. Признание их субъективными правами влечет за собой и все вытекающие из этого последствия: как и всякие другие права, субъективно-публичные права подлежат судебной и административной защите. Лица, субъективно-публичные права которых нарушены, могут установленным порядком требовать и добиваться восстановления их. От частных прав личности публичные права ее отличаются тем, что не могут быть отчуждаемы, они не подлежат свободному обороту, подобно гражданским правам. Только те лица, которым они принадлежат, могут ими пользоваться, но они не могут никому передавать их.

Перейдем теперь от теории к практике, от рассмотрения теоретического значения субъективных публичных прав и их системы к вопросам об их признании в законодательстве и об их осуществлении в жизни. Мы должны рассмотреть два вопроса: во-первых, как в законодательство современных государств постепенно проникали эти права в виде норм закона, и затем, во-вторых, как эти права осуществлялись в самой жизни, какими способами и какими приемами они гарантированы. Форма, в которой эти права проникли в законодательство, создана была знаменитой французской «Декларацией прав человека и гражданина», которая являлась кодификацией субъективных публичных прав в том виде, как они понимались в XVIII столетии. История декларации прав человека и гражданина аналогична истории писанных конституций. Англия не имеет декларации прав в точном смысле слова, так как она не знает законодательных актов, которые были бы кодификацией субъективных публичных прав. Но Англия имела другие чрезвычайно важные законодательные акты, послужившие в XVIII столетии образцами для выработки деклараций прав человека и гражданина. Такими актами английского законодательства являются великая хартия вольностей 1215 г., петиция о правах 1628 г., декларация и билль о правах 1689 г. Декларация прав человека и гражданина в форме кодификации основных прав личности возникла, как и писанные конституции, в Северной Америке. Впервые декларация была провозглашена в штате Виргиния в 1776г.; она составляла введение к конституции этого штата. Из конституции штата Виргиния она была заимствована и перенесена в конституции большинства других штатов; это случилось в первое десятилетие после издания виргинской конституции. Затем из Америки идея и форма декларации прав перекочевала в Европу. Знаменитая декларация прав человека и гражданина, выработанная французским Национальным Собранием в 1789 г., состоит из 17 статей. Эта декларация провозглашает принцип народного суверенитета, устанавливает безусловное господство права во всей государственной жизни, равенство всех перед законом и подчинение всех велениям государственной власти. Из свобод личности эта декларация гарантирует свободу совести, слова и печати, но она ничего не говорит о чрезвычайно важном виде свободы — о свободе союзов и собраний. Наконец, 17 статья ее объявляет собственность священной и неприкосновенной. Французский конвент развил эти положения в новой декларации прав человека и гражданина, заключающей 35 статей; и она также составляет введение к конституции 1793 г. Замечательно, что и в этой декларации, которая в последней статье провозглашает священное право на восстание в тех случаях, когда правительство нарушает права народа, нет упоминания о свободе собраний и союзов. Тот же конвент в 1795г. в ином составе своих членов выработал «Декларацию прав и обязанностей человека и гражданина», являющуюся частью конституции третьего года республики. Уже заглавие показывает, что в эту декларацию введен новый элемент — обязанности; в ней права кодифицированы в 22 статьях, а обязанности — в 9. В первых конституциях об обязанностях ничего не говорилось, так как старый режим достаточно вселил их в сознание подданных и они подразумевались сами собой; но после целого ряда революционных годов почувствовалась необходимость напомнить о них. В остальной своей части эта декларация не вводит ничего нового и является повторением двух предшествующих деклараций.

Хартия Людовика XVIII, изданная в 1814 г., не могла совсем обойти тех вопросов, которые были выдвинуты декларацией прав человека и гражданина; но вместе с тем в ней не могли быть сохранены во всем объеме те принципы, которые были провозглашены декларацией. Поэтому в ней избран средний путь и вместо прав человека и гражданина в ней введены статьи о «публичных правах французов». Это общее заглавие первых 12 статей хартии. Для хартии человек и гражданин не существуют, есть только французы; конечно, это совершенная несообразность, так как в правовом государстве имеют права и свободны не только подданные и граждане данного государства, но и все люди, живущие на его территории. Иностранцы не пользуются политическими правами, но все блага свободы и гражданских прав распространяются и на них. Таким образом, состав свободных и управомоченных лиц в современном конституционном государстве наиболее правильно определяется формулой — человек и гражданин. Количество свобод, гарантированных хартией, также чрезвычайно ограничено. Из 12 статей только 4 посвящены установлению свобод французов; конечно, нечего и говорить, что среди этих свобод нет ни свободы союзов, ни свободы собраний. В 1830 г. после июльской революции эта хартия была пересмотрена и издана с согласия палат, но в вопросе о правах граждан она не вводила ничего нового.

Бельгийская конституция 1831 г. не внесла ничего принципиально нового в решение этого вопроса, и тем не менее она имела очень большое значение для его регулирования, так как она создавала компромисс между принципами и формами декларации прав 1789г. и первыми статьями хартии 1814г. Второй отдел бельгийской конституции посвящен бельгийцам и их правам, таким образом, эта конституция усваивает ту форму, которая говорит только о гарантированных правах граждан данного государства. Но вместе с тем она чрезвычайно подробно, точно и широко определяет права и свободы граждан. В этом отношении она далеко превосходит все предшествующие европейские декларации, так как предоставляет гражданам и свободу собраний, и свободу ассоциаций. Таким образом, бельгийская конституция, установив окончательно реестр прав и свобод граждан, вместе с тем и окончательно ввела практику, на основании которой в конституциях перечисляются лишь гарантированные права того народа, который составляет данное государство. Все конституции, изданные в эпоху революции 1848 г., следуют этой практике; во всех их говорится о гарантированных правах той национальности, государственный строй которой конституируется. Таким образом, итальянская конституция говорит о правах итальянцев, прусская — о правах пруссаков и т. д. Даже конституция второй французской республики говорит не о правах человека и гражданина, а о правах французских граждан, гарантированных конституцией. Но теперь признается совершенно неотъемлемой основной частью всякой конституции установление известных гарантированных прав личности.

Однако в 70-х гг. XIX столетия появляются две конституции, которые совсем не заключают в себе указания ни на декларацию прав, ни на гарантии прав. Это 1) ныне действующая конституция Германской империи 1871 г. и 2) французские конституционные законы третьей республики 1875 г., остающиеся в силе и до сих пор. Но Германская империя является федеративным государством, состоящим из 25 государств, из которых 23 имеют свои конституции. В этих конституциях всем гражданам гарантированы определенные публичные права и свободы. Исключение составляют лишь два государства, входящие в состав Германской империи — это великие герцогства Мекленбург-Шверин и Мекленбург-Стрелиц. В них до сих пор еще нет конституций и формально еще никогда не были провозглашены права человека и гражданина. Несомненно, эти две конституции 70-х гг. составляют новое явление в законодательстве современных европейских государств. В них сказалось недоверие к законодательному провозглашению голых принципов. Теперь придается большее значение детальному законодательству, чем установлению известных принципов в конституциях. Действительно, германская конституция, не гарантирующая формально никаких прав личности, тем не менее предоставляет имперскому законодательству регулировать те области законодательства, которые касаются свободы граждан. На основании этого рейхстаг и правительство Германской империи энергично принялись за законодательную разработку соответственных норм права, и в результате получился целый ряд замечательных, прямо образцовых законов, определяющих наиболее существенные права немецких граждан. Особенно замечательны в этом отношении имперские законы о свободе передвижения, о свободе профессий и германский имперский закон о печати; наконец, в прошлом году издан закон о союзах и собраниях, чрезвычайно расширяющий свободу в этой сфере проявления самодеятельности личности и общества. Правда, проведение этого закона куплено дорогой ценою для негерманских национальностей, так как, расширив свободу немецкого народа на свободу собраний и союзов, он одновременно чрезвычайно ограничил вплоть до полного отрицания свободу ненемецких народностей, входящих в Германскую империю, главным образом поляков. Все эти законы Германской империи имеют силу на всей ее территории; поэтому они действуют, конечно, и в Мекленбург-Шверине, и в Мекленбург-Стрелице. Таким образом, оказывается, что и в тех государствах, в которых конституционный строй формально не установлен, тем не менее благодаря действию германской конституции и в частности благодаря имперскому законодательству все конституционные права личности вполне гарантированы. Что касается французской конституции, то принципы 1789 г. несомненно вошли в ее состав. Но, как было выяснено выше, при рассмотрении вопроса о влиянии обычая на преобразование конституционных учреждений, эти принципы, провозглашенные декларацией прав человека и гражданина, вошли в состав конституционного права современной Франции при третьей республике в виде обычного права. Таким образом, для современной Франции декларация прав 1789 г., которая нигде не названа в качестве закона, всецело сохраняет свою силу. С этим согласны все теоретики государственного права во Франции, и во главе их Эсмен и Дюги.

Мы должны перейти теперь к рассмотрению второго вопроса, поставленного выше, — к вопросу, как осуществлялись отдельные права человека и гражданина в жизни. Не менее, чем при создании конституционных учреждений, и в этом случае Англия является классической страной и сыграла самую передовую роль. Она создала те правовые формы и юридические средства, которые гарантировали права личности, и потому она послужила образцом, так как на своем примере показала, как надо осуществить права человека и гражданина в действительности. Среди различных прав человека и гражданина на первом месте надо поставить, несомненно, неприкосновенность личности как самое элементарное, но вместе с тем и самое существенное благо, гарантируемое устойчивым правопорядком. Так же точно исторически право на неприкосновенность выработалось в Англии раньше других прав личности, ввиду чего мы и должны начать с него. Для признания неприкосновенности личности, т. е. для установления принципа, что человек может быть задержан и лишен свободы только на строгом основании закона и только по приговору суда, потребовался длительный исторический процесс и упорная борьба. Неприкосновенность личности осуществлена в Англии под именем Habeas Corpus Act; это странное название, означающее в переводе на русский язык «ты имеешь тело», объясняется средневековой формулой, произносившейся судьей при аресте и освобождении арестованного; оно сделалось лозунгом правового строя вообще. Первоначально неприкосновенность личности была гарантирована в виде привилегии королем Иоанном Безземельным, в Magna Charta Libertatum[18][1] в 1215 г. 39 статья этой Великой хартии вольностей гласит: «Ни один свободный человек не может быть задержан, заключен, лишен имущества, поставлен вне закона, изгнан и утеснен каким бы то ни было образом, и мы не пойдем на него и не пошлем на него иначе как по суду равных ему и по закону страны». Эта знаменитая статья послужила принципиальной основой всего правопорядка Англии, так как английские юристы всегда ссылались на нее, когда отстаивали неприкосновенность личности и ее свободы. Конечно, установленный ею принцип не мог сразу войти в жизнь; уже одно то, что в течение первых двух столетий после ее издания она подтверждалась 37 раз, показывает, что она часто не исполнялась, так как иначе она не нуждалась бы постоянно в своем подтверждении. Действительно, в те периоды, когда парламенты были в силе, они настаивали на подтверждении хартии и на точном ее выполнении, напротив, когда короли могли обходиться без парламента, они нарушали хартию и часто расправлялись с неугодными им лицами без суда. Нарушения неприкосновенности личности особенно участились во времена королей из династий Тюдоров и Стюартов. В их эпоху действовала знаменитая Звездная Палата — особый тайный суд, состоящий при королевском совете; само существование этого чрезвычайного суда было противозаконно, но в этот период английской истории целый ряд дел исключался из ведения регулярного судопроизводства и передавался на решение чрезвычайных судов. Поэтому в 1628 г., в третий год царствования второго короля из династии Стюартов, Карла I, парламент сделал представление королю в особом акте, названном «Петицией о праве», в котором настаивал на соблюдении прав парламента и особенно на гарантиях неприкосновенности личности. Из одиннадцати статей «Петиции о праве» восемь посвящены вопросу о личной неприкосновенности; в них парламент ссылается на Великую хартию вольностей, жалуется на несоблюдение королевских указов о Habeas Corpus, настаивает на строгом применении их, на уничтожении чрезвычайных форм судопроизводства и суда по законам военного времени.

После упорного сопротивления Карл I должен был уступить перед энергичными требованиями парламента и санкционировать «Петицию о праве», подписав ее выполнение. Однако немедленно после этого он распустил парламент и затем почти двенадцать лет управлял страной без содействия парламента. В этот период противозаконные действия властей и нарушения личной свободы особенно умножились. Но постоянное нарушение законов не развратило английский народ, а только усилило его решимость отстаивать старые законы страны и правовой порядок. Поэтому, когда в 1640 г. Карл, вынужденный обстоятельствами, снова созвал парламент, то настроение страны было таково, что этот парламент, известный в истории под именем «долгого», стал во главе революционного движения, захватил в свои руки всю власть и самостоятельно правил страной. Долгий Парламент начал с преследования злоупотреблений и водворения законного порядка, но ему не удалось осуществить свою первоначальную цель, так как эпоха революции была для Англии вместе с тем и эпохой гражданской войны. Период гражданской войны и последовавший за ним период республики с сопровождавшим их военным деспотизмом революционных войск и их вождя Кромвеля были мало благоприятны для строгого соблюдения неприкосновенности личности и индивидуальной свободы. Еще менее могла восторжествовать законность после смерти Кромвеля, когда наступила реакция, приведшая к реставрации Стюартов. Но как ни полна была эта реставрация в политическом отношении, она не могла уничтожить всех результатов революции. Сила прогресса в том и состоит, что даже самая крайняя реакция не может его совершенно сломить; часто именно в период реакции осуществляется то, что было невозможно осуществить во время революционно-реформаторского подъема. Только в первый период реставрации, пока производились расчеты за крайности революции, индивидуальная свобода нарушалась; но реставрация не возобновила Звездной Палаты и ее деятельности, а главное, смена в очень короткий период времени противоположных политических режимов исказила безотносительную ценность законности и неприкосновенности личности. Поэтому в 1679 г., когда реакция еще не прошла целиком, был издан парламентский акт, который называется «Акт о лучшем обеспечении свободы личности и о предупреждении заключений за морем». Этот акт более точно и определенно устанавливал способы и формы применения указов о Habeas Corpus. Co времени его издания индивидуальная свобода в Англии была вполне гарантирована и не подвергалась грубым нарушениям, если не считать короткого периода ее истории. Этот период наступил непосредственно после смерти Карла I в 1685 г. и восшествия на престол его брата Иакова. Но царствование Иакова II, отличавшееся произволом и целым рядом насилий, продолжалось всего три года и закончилось новой революцией, изгнанием Иакова и устранением от английского престола мужской линии династии Стюартов. В 1688 г. на английский престол был призван Вильгельм III, представитель новой династии Оранской, а в 1689г. он утвердил выработанный парламентом билль и декларацию о правах, которыми подтверждались все старые законы Англии о правах парламента и личной неприкосновенности английских граждан.

Но неприкосновенность личности в Англии обеспечивается не столько парламентскими законами и биллями, сколько замечательной организацией английских судов и совершенством форм английского процесса. Исследователь английских конституционных учреждений Дайси высказывает мнение, что даже парламентские провозглашения права «имеют некоторое сродство с судебными решениями». По его мнению, «петиция о праве и билль о правах не столько "провозглашения прав" в иностранном смысле слова, сколько судебные осуждения различных притязаний и действий короны, которые тем самым объявлялись незаконными». Приказы о habeas corpus составляют часть английского процессуального права; акт о habeas corpus 1679 г. более точно и определенно устанавливает те правила, которые соблюдаются при выдаче этих приказов. На основании его всякий арестованный, считающий себя лишенным свободы незаконно или неправильно, может просить суд выдать ему приказ-habeas corpus; с такой же просьбой может обратиться родственник заключенного, его поверенный или любое лицо, интересующееся его судьбой. Приказ-habeas corpus есть распоряжение суда, обращенное к должностному или частному лицу, держащему кого-нибудь в заключении, о том, чтобы он доставил заключенного в суд. По получении приказа-habeas corpus тюремный смотритель или тот, кто держит в заключении лицо, названное в приказе, должен в самое короткое время доставить заключенного в суд и дать подробное объяснение о причинах, обстоятельствах и времени задержания его. По представлении заключенного суд немедленно приступает к расследованию причин и обстоятельств, приведших к его аресту, и в случае признания их незаконными или неправильными тут же освобождает заключенного. Точное и строгое выполнение всех отдельных правил, касающихся приказа-habeas corpus, обеспечивается тем, что на нарушителей их налагаются тяжелые штрафы. Эта простая процедура, в связи с правом, предоставляемым всякому, неправильно или незаконно арестованному, предъявлять иск об убытках к нарушителю его свободы, вполне гарантирует личную неприкосновенность в Англии. Ее значение и характер дает Дайси право придти к заключению, что английская конституция «есть конституция, созданная судебными решениями, и имеет все отличительные черты, как дурные, так и хорошие, свойственные праву, выработанному путем судебной практики». Таким образом, неприкосновенность личности является с конца XVII столетия неоспоримым достоянием всякого английского гражданина. В XIX столетии были проведены законодательным путем некоторые усовершенствования в применении приказов-habeas corpus на новые категории лиц. Так, актом 1816 г. были улучшены формы применения приказов-habeas corpus к неуголовным делам, т. е. к тем случаям, когда, например, требуется возвращение ребенка родителям, или освобождение психически здорового из дома умалишенных, или же отпуск из монастыря монаха или монахини, не желающих в нем оставаться.