Государственное право (общее и русское) (стр. 2 )

Постановка вопроса о социалистических публичных правах личности имеет в высшей степени важное принципиальное значение. В социалистическом обществе личность в значительной мере будет лишена той сферы безграничной личной свободы, которая в современном обществе создается гражданским правом. Конечно, этой сферой безграничной свободы при современных общественных условиях могут пользоваться только имущие и богатые люди. Но и уничтожение ее не будет означать превращение общества в какое-то военное поселение или казармы. Этот упрек постоянно выдвигался и выдвигается против социализма безусловными защитниками современного государственного строя. Но он потеряет всякую силу, как только социалисты выставят на своем знамени права человека и гражданина в их социалистической форме. Ясно, что та сфера свободы, которая создается теперь частными правами, будет компенсирована той сферой, которая будет создаваться социалистическими правами личности. Если тогда права личности будут в известном отношении более ограничены, то в другом отношении они будут и расширены: у личности создадутся права, которых она теперь не имеет, — права, которые она будет предъявлять непосредственно к обществу и государству.

Наряду с дальнейшим развитием системы субъективных публичных прав в социалистическом государстве подлежат усовершенствованию и государственные учреждения правового государства. Так, народовластие будет гарантировано в социалистическом строе не только самым широким развитием народного представительства, но, главным образом, непосредственным участием народа в законодательстве и в отправлении других государственных функций. Параллельно с этим усовершенствованием учреждений правового государства в социалистическом государстве должны быть созданы и новые учреждения. Учреждения эти должны организовывать и регулировать весь хозяйственный быт социалистического государства, они должны устранить ту анархию, которая господствует в общественном хозяйстве теперешнего правового государства. Из всего этого ясно, что правильно понятое и разумно использованное правовое государство гораздо ближе к социалистическому, чем это может показаться с первого взгляда. Правовое государство является школой и лабораторией, в которой вырабатываются учреждения будущего социалистического строя. С другой стороны, социалистическое государство будет только дополнять и завершать то, что создало правовое государство.

Мы попытались охарактеризовать тот тип государства, который мы будем изучать; это тип правового или конституционного государства. В своей характеристике мы следовали двум путям: мы сперва остановились на основных чертах и особенностях интересующего нас типа государства, а затем указали на его отличия от смежных типов государства; во-первых, от предшествующего ему абсолютно-монархического государства и, во-вторых, от последующего типа государства, который призван сменить современное правовое государство, — от социалистического государства. При догматическом изучении государственного права мы должны сосредоточиться на изучении этого одного типа государства, указывая только попутно, в виде параллели, на некоторые черты других типов государства. Но если в видах научного познания мы и должны так ограничить себя, то мы не должны также забывать, что есть нечто общее всем типам государства, свойственное государству как таковому. Это общее заключается в известных постоянных задачах и неизменных целях. Может быть, мы не сможем обнаружить как реальный факт стремление к осуществлению этих задач и целей у всех конкретных типов государств, но в идеале они, несомненно, присущи им всем. Эти идеальные задачи и цели заключаются в осуществлении солидарных интересов людей. При помощи государства осуществляется то, что нужно, дорого и ценно всем людям. Государство само по себе есть самая всеобъемлющая форма солидарности, и вместе с тем оно ведет к созданию и выработке наиболее полных и всесторонних форм человеческой солидарности. Общее благо — вот формула, в которой выражаются идеальные цели и задачи государства как такового. Способствуя росту солидарности между людьми, государство облагораживает и возвышает человека; оно дает ему возможность развивать лучшие стороны своей природы и осуществлять идеальные цели. В облагораживающей и возвышающей человека роли государства и заключается истинная идеальная сущность всякого государства.

Глава II. МЕТОДЫ ИЗУЧЕНИЯ ГОСУДАРСТВА

Мы установили, что, стремясь к догматическому познанию государства, мы можем изучать только один какой-либо тип государства; так, например, мы будем изучать современное правовое или конституционное государство. Но что и как мы будем изучать в этом государстве? Мало указать предмет какой-нибудь науки, надо определить еще те пути и средства, которыми она пользуется. Иными словами, что это за наука — государственное право?

Не начать ли нам изучение государства с самой его сущности? В историческом развитии человеческой мысли мы встречаем не одну попытку определить существо государства. Особенно замечательны попытки великих философов-идеалистов первой половины XIX столетия: Фихте и Гегеля. По мнению Фихте, государство есть высшее выражение человеческой личности, наиболее полное проявление человеческого «я». Гегель считал государство самым совершенным воплощением мировой саморазвивающейся идеи, он называл государство даже земным богом[4][1]. Наряду с этими идеалистическими определениями мы можем поставить более распространенное и более известное — материалистическое определение государства. Государство есть результат производственных отношений и возникающих из них социальных сил. Должны ли мы сделать исходной точкой нашего исследования государства одно из этих определений существа государства, например, определение материалистическое, как более современное и более научное с точки зрения позитивных наук? Безусловно, нет. Когда мы приступаем к изучению физики или химии, мы не начинаем с материалистического мировоззрения. Если бы мы принялись за головоломные суждения о том, что такое материя и что такое сила, какова их сущность и насколько можно признать, что все мировые процессы сводятся к различным проявлениям силы и материи, то мы только отдалились бы от своего предмета — физики и химии. Чтобы избегнуть этой основной ошибки и действительно приняться за изучение физики и химии, мы должны, начав с некоторых элементарных определений, подойти прямо к физическим и химическим явлениям и исследовать эти явления. Только когда мы исследуем отдельные явления, тогда мы можем обнять их все в одну общую теорию. Всякому синтезу всегда должен предшествовать анализ. Материализм и идеализм как самые крайние обобщения, как высшие абстракции, лежат не в начале, а в конце научного познания. Они должны быть результатом долголетних научных исследований и продолжительных размышлений. Химик Оствальд и физиолог Геккель создали свои натурфилософские системы только под старость, только после того, как написали целый ряд специальных научных исследований. Последуем и мы за физиками и химиками и, принимаясь за изучение государственного права, будем исследовать явления и только явления в нашем предмете.

Но обозревая общим взглядом государство или общество в его целом, мы найдем, что оно состоит из массы различных явлений — производственных отношений, возникающих из них социальных сил, борьбы этих сил и результата ее различных политических форм. Все это, несомненно, конкретные факты и явления действительности, встречающиеся во всяком государстве-обществе, и они с полным основанием могут служить объектом исследования. Не подлежит сомнению, что такое исследование представляет громадный научный интерес. Но если бы мы взялись за него и притом взялись бы добросовестно, то это отняло бы у нас столько времени, что мы не смогли бы придти к интересующему нас предмету — государственному устройству и государственным учреждениям. Изучать производственные отношения и промышленную жизнь страны — это задача особой науки — политической экономии. Конечно, государственное устройство и государственные учреждения страны тесно связаны с производственными отношениями и хозяйственным бытом народа; в известном отношении та или другая хозяйственная организация народа даже предшествует его государственной организации; поэтому, изучая государственное право, знакомясь с различными видами государственного устройства и государственных учреждений, мы должны предположить некоторые общие знания политической экономии; последняя является как бы необходимым дополнением первого. Обе эти науки изучают один и тот же предмет — государство-общество, но изучают его с различных сторон. Такую сложную группу явлений, какую представляет из себя государство-общество, нельзя изучать иначе, как выделив из нее отдельные ряды явлений в особые группы и сделав их предметом отдельных наук. Социальные науки поступают в этом случае с государством-обществом так же, как раньше их распорядились естественные науки с предметами внешнего мира, или с природой. Несомненно, физические и химические явления происходят на одних и тех же телах и веществах; тем не менее естествоиспытатели выделили две различные группы явлений физических и химических и сделали каждую из них предметом отдельной науки. Только теперь, когда каждая из этих наук достигла высокой степени развития, возникла возможность изучать физико-химические явления во всей их сложности, изучать их целиком. В результате появилась новая наука, объединяющая эти науки — это физическая химия.

Распределение различных сторон известных сложных комплексов явлений между различными науками делается не только в интересах разделения труда; оно безусловно необходимо в видах научного познания. Научно познавать явления мы можем, только сводя их к наиболее простым отношениям. И социальные науки не изучают государства-общества во всей многосложной пестроте социальных отношений, а распределяют различные области социальной жизни между собою, предоставляя каждой науке определенный круг явлений. Поэтому предмет государственного права представляет государство-общество не целиком, не во всей совокупности чрезвычайно сложных фактов социальной жизни; для государственного права, так же как для других социальных наук, отмежевывается вполне определенный круг явлений. Круг этот намечен самым названием нашей науки. Мы будем изучать в государстве, или в различных государствах, государственно-правовой строй и государственно-правовые учреждения.

Нам могут указать на односторонность и узость такой постановки вопроса. Но наше отношение к изучению государства-общества было бы односторонним только в том случае, если бы мы, изучая только одну сторону государственно-общественных явлений, думали и утверждали бы, что мы изучаем государство целиком. Напротив, когда мы прямо указываем на то, что за пределами тех сторон государственных явлений, которые мы изучаем в государственном праве, есть еще другие стороны, которые нужно изучать как предмет других наук, например, политической экономии, социологии, социального учения о государстве, то мы нисколько не повинны в односторонности. Нельзя признать односторонностью сознательное ограничение себя известными сторонами, когда это делается с определенной и ясно намеченной научной целью. Односторонность всегда предполагает известный самообман. Человек односторонен тогда, когда он думает, что он все понял и все постиг, хотя в действительности он постиг только небольшую часть, только одну сторону предмета. В противоположность этому признак истинного представителя науки заключается в том, что он вполне сознательно указывает границы своей науки, он ясно видит, какие стороны предмета он изучает. В нашем смысле все науки односторонни, то есть все они исследуют какую-нибудь одну сторону предмета. Все физические и химические опыты повинны в односторонности этого рода, так как задача всякого химического и физического опыта в том, чтобы получить известное явление в чистом виде, т. е. односторонним, без сопутствующих ему явлений, каким оно обыкновенно не бывает в самой природе. Физические и химические приборы придумываются и устраиваются, главным образом, с той целью, чтобы получить явления изолированными, чтобы выделить одну сторону их. Тем не менее никому не приходит в голову упрекать физиков и химиков в односторонности; напротив, все преклоняются перед результатами их исследований, так как все убеждаются в их громадном значении, все ясно видят, что в результате этих исследований получается научная истина. Но мало преклоняться перед результатами естественно-научных исследований; преклонение это часто бывает лишь преклонением перед успехом; нужно еще понять, каким путем достигаются эти результаты, и вполне точно оценивать этот путь. Последнее необходимо для того, чтобы, следуя по пути естественных наук и в других областях, например, в социальных науках, получать те же результаты, то есть также добывать научные истины.

Наука о путях и средствах исследования называется методологией. Она составляет часть логики. Ни одна научная дисциплина не может обойтись без методологии. Как основные принципы логики одни и те же для всякого правильного мышления, так и основные принципы методологии одинаковы для всех научных дисциплин. Поэтому более отсталые науки должны заимствовать эти основные принципы у наук, более ушедших вперед. Но различные науки оперируют с различным материалом, а при применении основных методологических принципов к конкретному материалу и под влиянием его своеобразия эти принципы в отдельных науках часто видоизменяются. Таким образом, единой и общей для разных наук методологии нет. Всякий убеждается в этом, ознакомившись с каким-нибудь хорошим руководством логики, например, Милля, Вундта, Зигварта. Во всех этих руководствах в той части, которая посвящается методологии, отдельно говорится о методах наук математических, естественных и гуманитарных. Есть науки, имеющие дело с настолько своеобразным материалом, как, например, статистика, что их методы надо изучать отдельно и особенно внимательно останавливаться на них. Это единство основных методологических принципов, с одной стороны, и различие в их конкретном применении, с другой, — мы и должны иметь в виду. То, что физики и химики получают отчасти механическим путем, путем реторт, насосов, измерения температуры, мы должны получить по отношению к социальным явлениям совершенно другим путем. Здесь естественно-научные методы, хотя и сохраняют свое значение в принципе, но они модифицируются. Единственный доступный здесь путь — это путь мышления. Мы должны исключительно путем мышления, то есть путем представлений и понятий, анализа и синтеза добиваться того, для чего естествоиспытатели могут пользоваться, кроме того, еще и опытами, и приборами. Поэтому нам придется постоянно останавливаться и на тех приемах мышления, к которым мы будем прибегать. Мы постоянно будем указывать, как мы обработали факты для того, чтобы открыть между ними связь, т. е. для того, чтобы объяснить и понять их.

Итак, мы будем изучать государство как чисто правовое явление, то есть исследовать государственно-правовые учреждения и государственно-правовой строй современных государств. Социальные и экономические явления мы будем оставлять в стороне как область других наук. Тем не менее совершенно игнорировать их мы не можем. Напротив, мы постоянно должны указывать, где лежит граница государственно-правовых явлений и где начинается область чисто социальных отношений. Это необходимо нам для того, чтобы всегда отдавать себе отчет, как далеко простирается наше понимание исследуемых нами явлений. Мы встретимся с целым рядом и таких фактов государственной жизни, которые, с одной стороны, несомненно имеют громадное значение для государственно-правового строя, но с другой, — самым тесным образом связаны с социальным строем. Как, например, можно указать на политические партии, которые имеют громадное значение в жизни современного правового государства. Конституционное государство не может обойтись без политических партий, его государственные учреждения и прежде всего народное представительство не смогло бы правильно функционировать без них. Политические партии следят за самыми настоятельными нуждами страны, убеждают народные массы в необходимости их удовлетворять, осведомляют их о том, как надо это сделать. Своими программами политические партии указывают населению, в чем, по их мнению, должны состоять идеальные цели, к которым нужно стремиться в государственно-правовой и политической жизни. Таким образом, политические партии осведомляют народные массы о том, чего надо добиваться в законодательстве и в направлении правительства страны, каковы средства для этого и кого нужно избирать народными представителями, чтобы добиться известных результатов. Не менее велика роль политических партий и в самом народном представительстве. Ни одно правительство не может успешно управлять страной, если оно не будет пользоваться в той или другой степени сочувствием народа. Между тем правительство может узнавать, в каком направлении лежат симпатии народа и какие правительственные мероприятия нужно предпринять, чтобы завоевать народное сочувствие, только на основании того, какие политические партии располагают большинством в стране и народном представительстве. Все это свидетельствует о громадном значении политических партий для всего государственного строя современного государства. Но среди других фактов, относящихся к организации современного конституционного государства, политические партии занимают совершенно особое место. Эта особенность заключается в том, что их роль, влияние и значение создается не правовыми нормами и не статьями конституции. Ни одна конституционная хартия не только не предусматривает того государственно-правового положения, которое занимают политические партии, но даже совсем не упоминает о них. Таким образом, нынешняя роль политических партий в современных государствах создается фактическими, социальными и политическими отношениями. Здесь мы имеем пример того, как тот или иной социальный строй непосредственно вторгается в государственно-правовую организацию; даже больше, известные социальные отношения повелительно диктуют соответственный государственно-правовой строй. Пример нашей родины показывает, что политические партии возникают и развиваются даже гораздо раньше создания конституционного государства и установления тех государственно-правовых норм, при которых политические партии только и могут нормально существовать и действовать. Это свидетельствует о том, что экономические, социальные и культурные отношения, вызывающие политические партии непосредственно к жизни и деятельности, являются первичными силами.

До сих пор мы все время говорили о правовом или конституционном государстве вообще; мы попытались дать общую характеристику правового государства и обещали выяснить принципы, на которых зиждется и которыми руководится в своей деятельности правовое государство. Но правового государства вообще нет; есть только отдельные индивидуальные государства, как Англия, Франция, Бельгия, Швейцария, Германия и т. д. Каждое из них имеет своеобразные черты и отличается от других вполне самостоятельной физиономией. Различия между этими государствами довольно значительны. Среди них мы встречаем и республики, и конституционные монархии, и унитарные государства, и государства федеральные. Где же то правовое или конституционное государство вообще, которое мы будем изучать? Не уподобимся ли мы, говоря о правовом государстве вообще, тому средневековому схоласту, который запротестовал против того, что ему постоянно приходится есть только яблоки, сливы, груши и т. д., а никак не удается вкусить плода? Мы, конечно, не повторим этой ошибки, характерной для средневекового схоластического мышления; мы не примем категорий нашего мышления, орудий нашего познания, — наших общих понятий за конкретную действительность и не станем утверждать, что есть какое-то конституционное государство вообще. Напротив, мы должны иметь в виду только все единичные государства, т. е. Англию, Францию, Бельгию и т. д.; все конкретные примеры для иллюстрации наших положений мы, конечно, будем брать только из государственного устройства и деятельности этих индивидуальных государств. Но все они правовые или конституционные государства, и всем им, как таковым, присущи общие черты. Именно благодаря существованию этих общих черт мы можем при изучении их пользоваться сравнительным методом. Изучать конституционное государство вообще — это и значит следовать сравнительному методу. Известные черты и свойства присущи конституционному государству неслучайно, они необходимо присвоены всем конституционным государствам не только уже существующим, но и тем, которые могут и должны возникнуть. Именно потому, что эти черты составляют необходимое и неотъемлемое свойство каждого конституционного государства, мы имеем право говорить, что мы изучаем правовое или конституционное государство вообще. Ценность научного изучения в том и заключается, что оно применимо не к одному только конкретному предмету, а ко всем предметам из изучаемой категории или серии предметов.

Конечно, мы могли бы изучать и каждое отдельное правовое или конституционное государство, например, Англию или Францию. Мы могли бы не только познакомиться описательно с учреждениями каждого из них, но и придать более научный характер этому изучению, направляя его на постоянные и необходимые соотношения между явлениями. Так, например, для научного изучения конституционных учреждений Англии мы проследили бы их постепенное развитие, задерживающее или ускоряющее влияние их друг на друга и взаимную связь между ними. Хотя мы изучили бы развитие или современное состояние конституционных учреждений данного одного государства, т. е. Англии, тем не менее и при такой постановке вопроса предметом нашего изучения были бы тоже конституционные учреждения вообще. Мы изучили бы их или в их необходимом развитии в прошлом, или в их необходимых взаимоотношениях в настоящем. Эти две формы научного изучения конституционных учреждений составляют содержание двух научных дисциплин — истории политических учреждений и особого государственного права. Обе эти науки имеют своих представителей, давших солидные исследования в своей области. Так, историю государственных учреждений Англии разрабатывали английские ученые Тод и Гардинер, немецкий ученый Рудольф Гнейст и французский — Бутми. Исследования по истории государственных учреждений Англии, знакомя с развитием этой классической конституционной страны, помогают и догматическому изучению государственного права конституционных стран. История конституционного развития других стран не может сравниться в этом отношении с историей Англии, так как конституционные учреждения в них или недостаточно долго существуют, или в развитии их не наблюдается той же последовательности и преемственности, как в Англии. Наиболее поучительна история конституции С.-А. Соединенных Штатов; из работ по этой истории заслуживают особого внимания исследования немецкого ученого Гольста. Но и знакомство с эволюцией конституционных учреждений в более молодых конституционных государствах представляет глубокий интерес. Поэтому книга Сеньобоса «Политическая история современной Европы. Эволюция партий и политических форм» пользуется вполне заслуженным успехом. На русский язык она несколько раз переведена, а лучший перевод (изд. товарищ. «Знание») в 1907 г. вышел в четвертом издании.

Еще большее значение для систематического изучения государственного права имеет так называемое особое государственное право, задача которого — исследование государственного права отдельных государств. Углубляясь в государственный строй и в организацию государственных учреждений какого-нибудь одного государства, оно дает возможность вникнуть в государственно-правовые отношения в их конкретной форме. Исследования этого рода имеют громадное значение в литературе государственного права. Как на наиболее выдающиеся сочинения по особому государственному праву укажем для Англии на книги Дайси «Основы государственного права Англии», Энсона «Английский парламент», Беджота «Государственный строй Англии» и Hatschek'a «Englisches Staatsrecht», 2 тома; для Германии на книги Laband'a «Das Staatsrecht des Deutschen Reiches», 4 тома в 4-м издании, Меуеr'а «Lehrbuch des Deutschen Staatsrecht», 6-e издание, и для Америки на книгу Брайса «Американская республика», 3 тома.

Но в данном курсе мы должны отказаться от изучения государственного права по системе, принятой в исследованиях по особому государственному праву. Такое изучение представляет и большой интерес, и большие неудобства: с одной стороны, оно потребовало бы углубления в детали организации одних определенных учреждений, а с другой, — оно не дало бы нам возможности познакомиться с другими учреждениями. Так, например, если бы мы взялись за изучение английских конституционных учреждений как наиболее древних и полно развитых, то мы, конечно, получили бы наиболее цельное и законченное представление о народном представительстве, его правах и деятельности, а также о парламентском министерстве и кабинетной системе. Но мы ничего не узнали бы о писанной конституции, так как писанной конституции в современном смысле слова в Англии нет, а конституция Англии слагается из целого ряда отдельных парламентских постановлений, прецедентов, обычаев и т. п. Далее, мы ничего не узнали бы о декларации прав человека и гражданина ввиду того, что Англия знала другие формы гарантии свободы личности, как Habeas corpus act, петиция о правах и билль о правах[5][2]; наконец, мы не получили бы никакого представления о федеральном строе и федеральных учреждениях. Из всего этого ясно, что при детальном изучении конституционных учреждений одного или двух государств мы далеко не могли бы познакомиться с конституционным строем и с конституционным правом во всем его объеме и во всем многообразии его индивидуальных форм.

Но больше всего нас должны интересовать государственный строй и государственные учреждения России. Может быть, мы могли бы, сделав центром особое государственное право России, попутно изучать и вопросы общего государственного права? Однако такая система изучения русского государственного права была бы наименее целесообразна. Законодательством 1905 и 1906 гг. в России создано народное представительство, и государственный строй ее преобразован. Но конституционные формы и новые государственные учреждения еще не настолько долго у нас существуют, чтобы доставить материал для их оценки. У нас не накопилось еще достаточно фактов для того, чтобы судить, что представляют из себя наши конституционные учреждения. Только будущее покажет их фактическое значение, и даже только будущее окончательно определит подробности их организации и функций. Пока мы даже не можем быть уверены, что мы правильно толкуем наши новые законодательные положения, так как на практике, при их применении, они могут быть истолкованы в ином смысле. Все это заставляет нас придти к заключению, что мы не можем конструировать наше государственное право, восходя от частного к общему. Напротив, мы должны исходить из общих принципов, которые установлены теорией на основании государственно-правовой практики в более развитых конституционных государствах, и затем делать выводы и относительно наших государственных учреждений. Решать частные вопросы нашего государственного права невозможно, не руководствуясь общими теоретическими принципами. Появившиеся до сих пор обработки нового русского государственного права убеждают нас в правильности этой точки зрения. Так, в книге Лазаревского «Лекции по русскому государственному праву» в общем принят именно этот метод.

Общее государственное право неоднократно разрабатывалось в научной литературе. В шестидесятых и семидесятых годах большое значение имела книга Блюнчли «Общее государственное право», переведенная и по-русски. Из новейших сочинений надо назвать книги Еллинека: «Право современного государства», том 1, «Общее учение о государстве»; Дюги «Конституционное право. Общая теория государства» и Эсмена «Основные начала государственного права». В своем курсе мы и будем следовать системе и методам, принятым при изложении общего государственного права. Вопрос может возникать только относительно того, как объединить общее государственное право с русским. Эсмен и Дюги делят свои книги на две части, к первой части они относят вопросы более общего, во вторую — более специального характера; в первой части обсуждение вопросов французского государственного права занимает меньше места, чем во второй, посвященной по преимуществу французскому государственному праву, которое освещается при помощи сравнительного материала. Но можно усомниться в целесообразности этой системы хотя бы потому, что эти авторы относят к первой и второй части не одни и те же вопросы. Кроме того, такая система, доступная для вполне сложившегося французского государственного права, может оказаться неудобной при изложении русского государственного права по той же причине, по которой русское государственное право трудно излагать теперь как особое государственное право. Все это заставляет нас излагать вопросы русского государственного права параллельно в связи с каждым отдельным вопросом общего государственного права. Это и служит нам основанием для того, чтобы назвать наш курс «Общим и русским государственным правом».

Глава III. СОЦИОЛОГИЯ И СОЦИАЛЬНОЕ УЧЕНИЕ О ГОСУДАРСТВЕ

Мы установили различие между политической экономией — наукой, исследующей экономический фундамент общественно-государственных явлений, или хозяйственный быт и производственные отношения, и государственным правом — наукой, исследующей, по образному выражению Маркса и Энгельса, политико-правовую надстройку, или государственно-правовые учреждения и государственно-правовой строй[6][1]. Но эти две науки еще не исчерпывают всей той многообразной совокупности явлений, которые составляют общество. Кроме экономических и государственно-правовых фактов, в каждом обществе мы наблюдаем вполне самостоятельную группу фактов социальных. Это и послужило мотивом для создания особой науки — социологии. Первый заговорил об этой новой науке Огюст Конт, основатель позитивной философии, живший в первой половине XIX века (1798—1857). Продолжателем дела Огюста Конта явился английский позитивист Герберт Спенсер, умерший несколько лет тому назад (1820—1903). В том направлении научного мышления, представителями которого были Конт и Спенсер, сливаются в одно два совершенно различных течения. С одной стороны, мотивом для создания особой науки социологии послужило то обстоятельство, что политическая экономия и общее государственное право не исчерпывают всех общественных явлений, с другой, — основатели социологии сразу поставили себе всеобъемлющую цель и увлеклись универсальной задачей; они придали социологии характер всеобъемлющей социальной науки. Социология, по их планам, должна была обобщать результаты всех других социальных наук. Это направление и до сих пор имеет своих представителей в научном мире, его придерживаются в данный момент во Франции Дюркгейм и Рене Вормс, этому же направлению следует профессор вольного университета в Брюсселе де Грееф, в Германии его сторонником был известный публицист Шефле, умерший несколько лет тому назад, в настоящее время в Германии его придерживается лейпцигский профессор П. Барт. Этому же направлению под другим названием следует и знаменитый немецкий психолог и философ Вундт, в своем 4-томном сочинении «Психология народов», где он исследует все формы общественного быта и все продукты психической культуры человека. У нас тех же взглядов на социологию придерживались создатели русской социологической школы — Лавров и Михайловский. Все их сочинения проникнуты идеей всеобъемлющей социальной науки, и они увлекались задачей создать такую науку. Кроме того, у нас есть две очень хорошие книги, которые знакомят с этим направлением социологии; это книга Каре-ева «Введение в социологию» и книга М. Ковалевского «Современные социологи». Наконец, совершенно независимо от этих представителей социологии, но по существу тех же научных тенденций социального универсализма придерживались Маркс и Энгельс, когда создавали свою теорию экономического понимания истории. Эта теория есть всеобъемлющий синтез социальных явлений, она группирует и обобщает выводы различных социальных наук для того, чтобы понять и объяснить процесс социальной жизни в его целом, в его нераздельности. Таким образом, мы видим, что различные ученые исходят от различных наук, например, Маркс и Энгельс — от политической экономии, Огюст Конт — от истории политического развития, Спенсер — от бытовой и культурной истории, Вундт — от психологии, русские социологи — от этики и этического назначения личности; но все они приходят к одному и тому же — необходимости создать всеобъемлющую социальную науку. Конечно, в принципе это научное направление, безусловно, законно, так как оно стремится разрешить действительно очень важную научную проблему. Оно находит себе оправдание также в том оплодотворяющем действии, которое оно имело на развитие научной мысли. Вспомним хотя бы ту притягательную силу, которой обладало и до сих в значительной мере обладает материалистическое понимание истории; сколько научных исследований оно оплодотворило, сколько оно выдвинуло новых научных проблем и поставило новых научных вопросов, сколько ученых заставило проверить сделанные выводы или придти к новым. Но несмотря на это, есть и много причин для пессимизма. Признавая, что существование социологии как всеобъемлющей науки вполне оправдывается в принципе, отрицают самую возможность построения ее при данном развитии социальных наук; утверждают, что не пришло время для такого научного обобщения; отдельные науки не достигли еще той научной высоты, при которой они могли бы доставить материал для такой универсальной науки. Противники универсальной социологии считают необходимым для данного времени подготовительную работу, создаваемую отдельными социальными науками. Подтверждение своих мыслей они видят в том, что всеобъемлющей социальной науки как таковой, собственно говоря, не существует. Под этим именем обыкновенно скрывается масса противоречивых теорий, друг с другом не согласованных и друг друга исключающих. Этот пессимистический взгляд на социологию, несомненно, во многом справедлив. Чтобы убедиться в этом, вспомним, например, о судьбе некоторых социологических теорий, хотя бы органической теории, которые проводили аналогию между обществом и организмом. Сколько сторонников она имела, сколько представителей различных наук еще сравнительно недавно ею увлекались, а теперь никто не хочет и слышать о ней. Даже судьба экономического понимания истории наводит нас на пессимистические соображения в этом направлении. Первое захватывающее действие материалистического понимания истории было так сильно, что казалось, помимо него нет науки. Но затем наступило раздумье, и ему было отведено скромное место как известной теории наряду с другими теориями и наравне с ними.

При создании теорий, охватывающих весь социальный мир в его целом, повторяется то же, что происходит при создании теорий, охватывающих всю вселенную, мир природы. Кант установил, что когда мы высказываем известные суждения относительно вселенной как таковой, то два противоречивых суждения одинаково доказуемы, несмотря на то, что логически они исключают друг друга. Таких противоречивых пар суждений Кант установил четыре, назвав их антиномиями. Так, мы утверждаем, что мир имеет начало во времени и ограничен в пространстве, и можем вполне точно доказать известными логическими силлогизмами, что мир нельзя мыслить иначе, как ограниченным пространством и временем, а затем мы утверждаем, что у мира нет начала во времени и границ в пространстве, и также вполне последовательными логическими суждениями и заключениями с той же достоверностью и убедительностью доказываем, что мир бесконечен. Точно так же мы утверждаем, что вещество, которое образует мир — вселенная — состоит из каких-то простых частиц — атомов, следовательно, оно не делимо до бесконечности, и доказываем это чрезвычайно убедительным путем логических доводов и затем так же точно убедительно можем доказать, что простых неделимых частиц или атомов не может существовать, и вещество мира делимо до бесконечности. Так же точно мы можем утверждать, что в мире не все обусловлено причинно, а есть и свобода или, как выражается Кант, — «причинность через свободу», и доводы эти будут очень убедительны, но рядом мы можем доказать, что необусловленных причин не может быть и что мир представляет из себя бесконечный процесс явлений, бесконечную связь причин и действий. Так же точно можно доказать, что должно существовать нечто, какое-то бытие, нечто сущее, что не имеет никакой причины, то есть, на языке религиозном, должен существовать Бог, и в то же время мы можем доказать, что в мире не может существовать такой сущности, такого бытия, которое не было бы обусловлено другим бытием, другой сущностью. Это знаменитые 4 антиномии, изложенные Кантом с поразительной ясностью в его «Критике чистого разума», после которой стало очевидно, что логическими средствами, теми средствами, которыми располагает научное познание, не может быть ни построена, ни отвергнута метафизика. С аналогичным явлением мы встречаемся и при суждениях о социальном мире в его целом. Все утверждения, относящиеся к историческому и социальному процессу во всей его совокупности, всегда противоречивы, или антиномичны. Здесь мы также с одинаковым успехом можем доказать два противоречивых суждения. Одни, например, признают нашу современную культуру христианской, то есть считают, что вся культура является продуктом христианского религиозного духа, другие, напротив, усматривают истинную причину современной культуры и цивилизации в преобладании рационализма и естественно-научного мировоззрения; одни рассматривают историю как продукт деятельности отдельных выдающихся личностей, вожаков и героев, другие, напротив, видят в ней результат движений огромных социальных масс, общественных коллективов. По одной теории, судьбы народа определяются природой той территории, которую он заселяет, и климатическими условиями, присущими этой территории, по другой теории, судьбы народа определяются расой, антропологическими особенностями народа и его психическими свойствами и этическими наклонностями. Для одних — правовой порядок и право есть продукт развития идей, для других — это результат производственных отношений, хозяйственного быта, результат классовой борьбы. Вот ряд тех антиномичных положений, которые выдвигаются, когда произносятся суждения о социальном целом, о человеческом развитии как мировом процессе. Эти суждения, несмотря на то что они друг другу противоречат, могут быть одинаково доказуемы и казаться одинаково истинными. Ввиду этого приходится отвергнуть, по крайней мере, в данный момент, возможность существования универсальной социальной науки.