Государственное право (общее и русское) (стр. 5 )

Переходя к теориям анархизма, надо прежде всего отметить, что анархизм не представляет из себя единого и цельного учения. Систематичность противоречит самой сущности анархизма. Он по преимуществу является учением индивидуумов, личностей и отдельных групп. Единственное, что обще для всех анархистов, это безусловное отрицание государства и власти. Но это отрицание вовсе не одинаково. Если мы будем классифицировать различные учения анархистов, то прежде всего мы столкнемся с ходячей классификацией анархизма по тому социальному строю, который они отстаивают, именно по их отношению к социализму. Их классифицируют на анархистов-индивидуалистов и анархистов-коммунистов. Но нас здесь интересует не отношение анархистов к социальному и экономическому строю, для нас важно их отношение к государству и власти. С этой точки зрения, анархистов можно разбить на две группы: на анархистов-аморфистов, отстаивающих аморфные формы общества, и анархистов-федералистов, или, вернее, конфедерали-стов, отстаивающих конфедеративные формы общества. Что касается аморфных анархистов, то это или религиозные анархисты, как, например, гусит П. Хельчиц-кий, а в настоящее время у нас Лев Толстой, или философы-индивидуалисты, стоящие на крайней индивидуалистической точке зрения, как, например, Макс Штир-нер. Анархисты-аморфисты никогда не ставят конкретного вопроса, как же будет выглядеть то общество, которое будет абсолютно лишено всякой внешней организации. Это люди, которые настолько погружены в известные духовные свойства человека и заняты индивидуальными чертами человека, что им некогда подумать об обществе. Таковы, например, Хельчицкий и Толстой; им важна проповедь самосовершенствования, и они думают, что если люди усвоят их проповедь и если каждый человек будет стремиться достичь высшего духовного развития, то тогда сам собою водворится мир на земле. То же можно сказать и о таком анархисте как Макс Штирнер, который решил, что все можно построить на эгоизме, на безусловном утверждении своего «я», своей личности, что это лучшая основа для этической и социальной системы, при которой только и возможно рациональное построение человеческой жизни. Но как человечество будет жить при отсутствии какой бы то ни было организации — этим вопросом Макс Штирнер совсем не занимается. Противоположность анархистам этого типа составляют анархисты-конфедералисты, или федералисты. К этому типу анархистов относятся: Прудон, Бакунин, Кропоткин. Но если мы всмотримся в их учение и сведем их к одному, то убедимся, что эти мыслители относятся чрезвычайно отрицательно главным образом к современным формам общественного и государственного быта. Правда, они проповедуют революцию, переворот, ниспровержение не только существующих форм государства и общества, но и всяких форм государственного существования. Но это до тех пор, пока они занимаются отрицанием, когда же они приходят к положительному построению своих идей, то они в конце концов признают своеобразную организацию общин, связанных федеративным строем. Эту организацию они основывают на договорных началах, а в таком случае в анархическом обществе должна быть признана святость договоров. Такие договоры заменят законы подобно тому, как, по мнению известного юриста А. Меркеля, уже в современном международном общении договоры имеют значение законов. Следовательно, подобная анархическая организация под видом договоров будет устанавливать нечто вроде современных правовых норм и, вероятно, будет обладать тем, что мы теперь имеем в форме власти. Если и в смягченном виде, идея власти несомненно будет присуща такой организации. Таким образом, мы видим на учении анархистов, что их теории часто не совпадают с их намерениями. Они стремятся отрицать государство и власть во что бы то ни стало, а при решении конкретного и положительного вопроса, как же организовать общество, они или не дают никакого ответа, или же из их ответа нужно заключить, что они в конце концов признают известные формы общественного регулирования совместной жизни, похожие на правовые нормы и государственное властвование. Все это указывает на громадное значение проблемы власти. Ни одно общество не может существовать без власти, и прежде всего в ней нуждается государство.

Для государства это неотъемлемый элемент, который отличает его от всех других общественных организаций. Несмотря на эту исключительную важность проблемы власти для полного понимания государственных явлений, в литературе государственного права мы наталкиваемся на чрезвычайную бедность разработки ее. Особенно неудовлетворительно поставлено решение вопроса о государственной власти во французской литературе. Во Франции благодаря Бодену еще в XVI столетии был вполне определенно поставлен вопрос о суверенитете или верховной власти монарха. Тогда это был боевой вопрос, так как королевская власть вела борьбу, с одной стороны, с притязанием папы, а с другой — с своеволием феодалов, продолжавших настаивать лишь на своей формальной зависимости от сюзерена и не желавших покориться власти короля. В XVII столетии этот вопрос был решен в конце концов теоретически и практически в пользу суверенитета монарха, что и нашло себе выражение в водворении политического абсолютизма во Франции. Но в XVIII столетии абсолютный монарх остался во Франции единой силой, господствующей в государстве. Никто не оспаривал прав монарха в французском королевстве на полное обладание высшей властью, но именно тут и была противопоставлена власти монарха или короля власть народа. Французские мыслители, работавшие над той же проблемой, пришли от идеи суверенитета короля к идее суверенитета народа. Известно, что Руссо безусловно отвергал суверенитет одного лица и доказывал, что суверенитет, или верховная власть, по существу своему должна принадлежать нации. Он утверждал, что суверенитет может заключаться только в общей воле народа. Тогда же, в XVIII столетии, Монтескье заимствовал из Англии идею разделения властей, на основании которой в каждом нормально организованном государстве должно существовать три власти. Затем вся работа мысли, как французских теоретиков, так и практических деятелей, особенно в эпоху великой революции, была направлена на примирение и согласование этих двух идей. Эти две идеи — идея национального суверенитета и идея существования трех обособленных властей и до сих пор господствуют над большинством государственно-правовых теорий во Франции. Так, например, Эсмен в своих «Основных началах государственного права» оперирует исключительно с этими двумя идеями. Как ни странно, во Франции совершенно не выработано общее понятие о государственной власти. Мы потом увидим, насколько противоречивы обе эти идеи, насколько они не могут быть согласованы. Теперь укажем на то, что эти обе идеи — и идея народного суверенитета, и идея разделения властей — не затрагивают самой сущности власти, самой проблемы, что такое власть. Франция так далека от решения и постановки этой проблемы, что не выработала даже на своем языке термина «государственная власть» или «Staatsgevalt», как говорят немцы. Выражение «puissance politique», которое особенно часто употребляют теперь для замены термина «государственная власть», значит нечто другое и не вполне ему соответствует. Последствия этой невыработанности понятий особенно резко сказываются у новейших теоретиков государственного права во Франции. Так, Дюги, основательно изучивший немецкую литературу государственного права, относится с критикой к французским теориям разделения властей и народного суверенитета. Он признает лишь относительное историческое значение их, но отрицает их правильность и требует более общего и всеобъемлющего определения государственной власти. Однако те определения, которые он дает, сами крайне неудовлетворительны. Так, государство он определяет как «всякое общество, в котором существует политическая дифференциация между правящими и управляемыми, одним словом, политическая власть». По его мнению, «политическая власть есть факт, чуждый какой бы то ни было законности или незаконности». «Правящими всегда были, есть и будут наиболее сильные фактически». Таким образом, Дюги сводит всякую власть к личному господству правителей над управляемыми. Он не видит в организации власти идейного фактора, создаваемого правовыми нормами, и считает, что даже в современном государстве власть принадлежит тому, у кого сила и кто умеет пользоваться ею. Тем не менее со свойственной ему непоследовательностью он требует, чтобы власть, основанная на силе, осуществляла право. Так, он говорит: «государство основано на силе, но эта сила законна только тогда, когда она применяется согласно праву». «Политическая власть есть сила, отданная на служение праву».

Эта теория совершенно не отражает действительную организацию власти в современном правовом государстве. Наиболее характерные черты современной государственной власти заставляют прямо противопоставлять ее личному господству. Теоретики государственного права различным образом определяют это свойство ее. Так, Еллинек считает нужным энергично настаивать на том, что в современном государстве власть принадлежит не правителям и не правительству, а самому государству. Наш русский ученый проф. очень удачно формулировал и обосновал положение, на основании которого современное государство есть организация не личного, а общественного господства. Если же рассматривать государство как организацию, основанную на господстве права, то наиболее типичным признаком власти надо признать ее безличность. В современном правовом государстве господствуют не лица, а общие правила или правовые нормы. Лица, обладающие властью, подчинены этим нормам одинаково с лицами, не имеющими власти. Они являются исполнителями предписаний, заключающихся в этих нормах или правилах. Эта безличность и абстрактность власти и есть самая характерная черта современного правового или конституционного государства. В литературе на это свойство государственной власти указал Краббе в своей книге «Учение о суверенитете права» (Krabbe, Die Lehre der Rechtssuverenitat). Безличность современной власти отражается даже в официальной терминологии, принятой в некоторых государствах для высших законодательных и правительственных актов. Так, во Франции со времени революции установлены две формулы для повелений государственной власти; они издаются или «во имя закона», или «во имя народа». В Германской империи 11 и 17 статьи конституции устанавливают, что император ведет международные сношения, вступает в союзы и другие договоры, объявляет войну и заключает мир, а также издает все распоряжения и приказы не от своего имени, а «от имени государства (империи)» или «во имя государства (империи)», «in Namen des Reiches».

Но если французские теории власти неудовлетворительны, то нельзя также признать, что немецкие государствоведы вполне правильно решают этот вопрос. В немецкой науке государственного права с шестидесятых годов XIX столетия приобрело преобладающее положение юридическое направление. Представители его обращают внимание исключительно на формальную юридическую сторону власти. Однако если современная власть есть по преимуществу государственное явление и потому она имеет свое правовое определение, то не подлежит сомнению, что первоначально власть создается и вырастает благодаря экономическим, социальным и историко-политическим причинам. Происхождение современной государственной власти часто бросает тень и на ее существо. Поэтому некоторые немецкие теоретики государственного права не признают власть правовым явлением. Наиболее определенно на этой точке зрения стоит Аффольтер. Он утверждает, что «власть или господство не есть правовое или юридическое понятие, но просто естественное явление, как следствие организации». Поэтому, по его мнению, «рассмотрение понятия власти или господства в государственном праве составляет ошибку, вызывающую много невыгодных последствий». Подобные идеи проскальзывают и у тех государственников, которых причисляют к реалистической школе и которые настаивают на том, что государство основано на факте властвования. Так, М. Зейдель считает, что власть есть только факт господства над государством — факт, из которого лишь возникает право. У нас к этому направлению можно отчасти причислить проф. . С его точки зрения, «власть господствует не по собственному праву, но по собственной силе. Никто сам для себя право создать не может. Права всегда устанавливаются кем-либо для других». «Для самой государственной власти право юридически необязательно; здесь можно говорить только об обязанности нравственной».

Но большинство современных немецких государственников признает власть правовым явлением и стремится дать ей определение с формально-юридической точки зрения. С этой точки зрения вопрос решается просто. По своим формальным признакам власть есть способность приказывать и заставлять выполнять свои приказания. По выражению Еллинека, «властвовать значит отдавать безусловные приказания». Всякое приказание есть выражение воли, и современные государствоведы видят у государства волю, которая проявляется в приказаниях, заключающихся в законодательных и правительственных актах. Но будучи довольно единодушны в признании государственной власти проявлением воли, современные немецкие государствоведы очень расходятся в определениях этой воли. При решении вопроса, какая это воля и кому она принадлежит, резко расходятся две школы— реалистов и идеалистов. Самый видный представитель реалистического направления М. Зейдель утверждает, что «государство ни в каком случае не есть господствующая воля; оно и не обладает господствующей волей. Абстракция "государство" не может хотеть (wollen, а не wunschen), а только конкретное государство может подлежать господству». «Господствующая воля находится над государством, и подчиненность ей придает стране и людям государственный характер». «Таким образом, господствующая воля есть всегда воля над государством, а не воля государства». Из этих определений ясно, что Зейдель отождествляет волю государства с волей правителя или государя. Одинаковых с ним воззрений на этот вопрос придерживаются Линг и Борнгак; но они ставят господствующую волю не над государством, а вдвигают ее в государство. А в таком случае им справедливо ставят в упрек отождествление государства с правительством или государем.

Напротив, представители идеалистического направления приписывают волю, заключающуюся в государственной власти, самому государству. Так, Гербер считает, что «государственная власть есть волевая сила персонифицированного нравственного организма. Она не есть искусственное и механическое объединение многих единичных воль, а нравственная совокупная сила сознательного народа». Иначе говоря, «государственная власть есть общая воля народа как этического целого для целей государства, в средствах и формах государства». Эта теория государственной власти как воли государства получила наиболее полное развитие в трудах Лабанда и особенно Еллинека. Еллинек настаивал на этом значении государственной власти во всех своих основных сочинениях, начиная с более ранних из них, как, например, «Учение о государственных соединениях» (Die Lehre von den Staatenverbindungen) и «Закон и распоряжение» (Gesetz und Verordnung). В этом последнем сочинении он определяет государство как «объединенную полновластной волей господствующую организацию оседлого народа». Эта же идея проведена в качестве основного построения через все его «Общее учение о государстве». Здесь он утверждает, что «организация возможна лишь в силу общепризнанных положений о юридическом образовании единой воли, объединяющей множество в единое целое». По его мнению, «всякое состоящее из людей целевое единство нуждается в руководстве единою волею. Волю, имеющую попечение об общих целях союза, повелевающую и руководящую исполнением ее велений, представляет союзная власть».

Таким образом, волевая теория власти является наиболее распространенной в немецкой науке государственного права и отстаивается самыми видными представителями ее. Но она далеко не признана бесспорной. В высшей степени интересную, оригинальную и меткую критику этой теории дал наш ученый, покойный профессор государственного права в С.-Петербургском университете . В своем курсе «Русского государственного права» он приходит к выводу, что «власть — это только условное выражение для обозначения причины явлений государственного властвования. Что такое власть, это можно вывести только выяснением общих свойств этих явлений, и наукой может быть принята только гипотеза, объясняющая все разнообразие явлений властвования. Волевая теория не удовлетворяет этому основному условию. Она не дает объяснения всех явлений государственного властвования, с некоторыми из них она находится в прямом противоречии, и потому она должна быть отвергнута». «И не всякая воля властвует. Воля бывает бессильная, безвластная. Власть приходит к воле извне, придается ей чем-то другим, в самой воле не заключающимся. Воля стремится к власти, получает и теряет ее. Власть не воля, а объект воли». «Таким образом, понятие власти ни в чем не совпадает с понятием воли». Отвергнув волевую теорию власти, Коркунов затем доказывает, что «властвование не предполагает непременно властвующую волю. Властвование предполагает вообще сознание не со стороны властвующего, а только со стороны подвластного. Все, от чего человек сознает себя зависимым, властвует над ним, все равно, имеет ли или даже может ли иметь волю, мало того, независимо от того, существует ли это властвующее или нет. Для властвования требуется только сознание зависимости, а не реальность ее. Если так, власть есть сила, обусловленная сознанием зависимости подвластного. При таком понимании власти нет надобности олицетворять государство, наделять его волей. Если власть — сила, обусловленная сознанием зависимости подвластного, государство может властвовать, не обладая ни волею, ни сознанием, лишь бы люди, его составляющие, сознавали себя зависимыми от него». Таким образом, Коркунов видит сущность властвования не в самой государственной власти, а в подданных и их подчинении этой власти. Но несмотря на кажущуюся проницательность и правильность как критики Коркунова, направленной против волевой теории, так и его собственных взглядов на власть, они основаны на грубой методологической ошибке и потому по существу неверны. Коркунов, не отдавая себе в этом отчета, переносит спор в совсем другую плоскость. Немецкие юристы исследуют специально государственную власть и стремятся дать юридическое определение ее. Коркунов же возбуждает вопрос о сущности властвования вообще. Не подлежит сомнению, что если поставить общий вопрос о сущности власти, то придется признать, что причина властвования заключается не столько в повелевающей воле, сколько в воле повинующейся или покоряющейся, т. е. в том, что Коркунов, избегающий употребления термина «воля», называет сознанием или чувством зависимости. Но при такой постановке вопроса мы будем исследовать социально-психическое, а не государственно-правовое явление властвования. Критикуя теорию власти немецких юристов, Коркунов докопался до этого чрезвычайно важного социально-психического явления; но он сделал непростительную методологическую ошибку, когда заменил юридическую конструкцию власти социально-психологическим понятием ее.

Коркунов — не единственный теоретик государственного права, который при исследовании вопроса о государственной власти направляет свое внимание на те элементы властвования, которые не имеют юридического характера. В этом отношении особенный интерес представляет небольшой этюд «Авторитет и государственная власть» профессора государственного права в Вюрцбургском университете Пилоти. Он доказывает, что может произойти «отделение авторитета от государственной власти»; так, «у обладателей власти может исчезнуть авторитет без всякого изменения в государственном строе и при полном сохранении формальной государственной власти. Это разделение может произойти так постепенно и незаметно, что оно может ускользнуть даже от самого внимательного наблюдателя, и возникшее зло обнаружится только тогда, когда предполагаемый авторитет власти при каком-нибудь неожиданном испытании своей силы оказывается несуществующим». На целом ряде примеров Пилоти показывает, что этот процесс может произойти одинаково как в развитии абсолютно-монархического государства, так и конституционной монархии и республики. Так, в античном Риме при полном расцвете республики сенат обладал авторитетом, но не властью, которая принадлежала народу. Со времени Суллы сенат оказался обладателем государственной власти, но лишился авторитета; «он имел право приказывать, но его приказания не имели силы». Ему были противопоставлены авторитеты или заговорщиков и революционеров, как Катилина и Спартак, или новых повелителей, как Красе, Помпеи и Юлий Цезарь. Наконец, после возникновения принципата римский сенат утратил и авторитет, и власть, которые оба перешли к императорам. Но в правление неспособных императоров к сенату снова возвращалась тень былого авторитета. Так же точно в Средние века в Франкском королевстве майордомы, состоявшие при королях из Меровингов, сначала создали себе авторитет, а затем приобрели и власть, чем и положили основание новой династии Каролингов. Особенно замечателен аналогичный процесс, происшедший в магометанском мире, где калифы были постепенно отодвинуты эмирами. Первоначальные обладатели всей полноты власти, как духовной, так и светской, калифы превратились постепенно лишь в духовных глав магометанского мира, а вся светская власть перешла к эмирам, принявшим впоследствии титул султанов. Наконец, сравнительно недавние события в Японии показывают, что власть может подвергнуться также обратной эволюции и возвратиться к ее первоначальным носителям. Так, в течение более двух с половиной столетий с 1603 по 1868 гг. японские императоры, носящие титул микадо, находились в плену у регентов-тайкунов, которые фактически управляли страной от их имени. Но в 1869 г. новому микадо, представителю царствующей династии, удалось освободиться из плена и, свергнув тайкунат, возвратить себе первоначальную власть. Одновременно установлением конституции микадо устранил возможность повторения таких захватов власти. Однако Пилоти показывает, что такие же явления передвижения власти с одного носителя на другого наблюдаются и в современных государствах — конституционных монархиях и республиках. Для этого он останавливается на некоторых событиях из истории Франции в XIX столетии и на конституционной истории С.-А. Соединенных Штатов и даже Германской империи. Наиболее бесспорно этот факт может быть установлен в конституционной истории Англии; чтобы убедиться в этом, достаточно вспомнить о книге Беджота, который в шестидесятых годах прошлого столетия вскрыл, что в верховенстве английского парламента произошло изменение, так как палата общин получила перевес над палатой лордов и короной, и о книге С. Лоу, который уже в начале XX столетия установил, что теперь в Англии решающее значение имеют кабинет министров и избиратели.

Тем не менее нам кажется, что Пилоти делает ошибку, когда чрезмерно сближает перемещение власти в современных конституционных государствах с перемещениями власти, происходившими в абсолютно-монархических государствах. Он не принимает при этом во внимание, что в современных государствах благодаря конституции устанавливается нормальное распределение функций между определенной комбинацией органов государственной власти, а потому и вырабатывается нормальный тип государственной власти и его носителя. Только внутри этой комбинации органов, остающейся постоянной, пока не изменяется конституция, тот или другой орган получает больший или меньший перевес. Но создаваемая современным правопорядком нормальная организация власти имеет, несомненно, принципиальный характер; надо признать, что в точном смысле слова государственная власть есть только нормальная государственная власть, обладающая в принципе всеми полномочиями, всей полнотой и всем авторитетом власти. А в таком случае нельзя противопоставлять государственной власти только авторитет, так как авторитет есть лишь один из элементов государственной власти, наряду с которым могут быть поставлены и другие элементы власти, как, например, фактическое господство или формальное выполнение функций власти. Они также могут фактически отделиться от государственной власти, как это показывают исторические события в некоторых государствах, а следовательно, и их можно логически противопоставить государственной власти. Но важнее всего — это признание Пилоти, что проведенное и доказанное им различие между властью и авторитетом не имеет никакого юридического значения. В начале своего этюда он говорит, что «авторитет как правовое понятие в действительности нельзя отличить от господства как правового понятия», а в конце приходит к заключению, что все его рассуждение «сосредоточивается в положении, что государственная власть и авторитет не тождественны. Для формальной юриспруденции этим немного выиграно, но тем не менее надо признать, что в жизни государств этот факт играет громадную роль». В конце концов, однако, Пилоти возвращается к общепринятой в немецкой науке волевой теории власти и утверждает, что «господство есть только человеческая воля, примененная в государстве». Пилоти не первый указал на то, что государственная власть не есть нечто постоянное, одинаковое и не подлежащее расщеплению. Аналогичные идеи уже можно встретить у немецкого государствоведа половины XIX столетия Цэпфля, но особенного внимания заслуживают некоторые замечания в книге английского политического деятеля и писателя Корневаля Льюиса «О влиянии авторитета в вопросах государственной власти», вышедшей в первом издании в 1849 г. Насколько, однако, вопрос о государственной власти неудовлетворительно разработан в современной немецкой литературе государственного права, несмотря на массу написанного по поводу него, можно судить хотя бы по тому, что единственное более крупное прибавление, которое Еллинек считал нужным сделать во втором издании своего «Общего учения о государстве», посвящено «исследованию о юридической власти» (русск. изд. С. 263-266). В этом прибавлении Еллинек упоминает о «социальной власти» и говорит о «власти правовой», но он недостаточно точно их определяет и не дает вполне точного разграничения их; главное же — он не связывает этого расчленения понятия власти с устанавливаемым им далее расчленением на власть «господствующую» и «не господствующую» (С. 311 и сл.).

Исследования Коркунова, Пилоти и отчасти Еллинека о сущности государственной власти должны привести к заключению, что даже в курсах государственного права нельзя ограничиваться лишь формально-юридическим определением государственной власти. Для государства имеют значение все стороны власти и все составные элементы ее, и потому исследование должно быть направлено на проблему власти в ее целом. Когда мы вдумываемся в эту проблему, нас прежде всего поражает необыкновенная сложность, многообразие и многосторонность тех явлений, которые мы называем властью. В этих явлениях переплетаются и постоянные, так сказать, стихийные элементы человеческой психики, и те наслоения, которые создаются социальным и историко-политическим развитием, и, наконец, то, что выражается в деятельности конкретного государства. Если мы не будем стремиться строго различать и разграничивать все эти элементы, мы никогда не поймем, в чем заключается власть. Короче говоря, чтобы уяснить себе и решить проблему власти, мы должны строго отличать социально-психологические элементы в том процессе, который приводит к подчинению одного человека другому и к признанию одного властвующим, а другого — подчиненным, от того, что сложилось благодаря историко-политическим условиям, т. е. благодаря долгому процессу исторического развития, приведшего к созданию современного государства, и, наконец, от того, что составляет формально-юридическую сторону власти и что гарантируется современным государственно-правовым порядком. В социально-психологическом смысле власть зарождается там, где при отношении двух или нескольких лиц одно лицо благодаря своему духовному, а иногда телесному превосходству, благодаря качествам своего характера и благодаря своей энергии занимает руководящее и господствующее положение, а другое лицо, становясь в зависимое положение, следует за ним. Такова власть, например, в товарищеской или семейной среде; такова же власть вожаков кружков, руководителей союзов, профессиональных организаций; такова же власть лидеров в политических партиях. Но вместе с простым ростом количества людей, среди которых проявляется власть такого типа, изменяется и сам характер — качество этого социально-психического отношения. Когда скопляются большие массы людей, происходит как бы сгущение и накопление социально-психологической атмосферы. Как при сгущении облаков образуется атмосферное электричество и разражается гроза, так при накоплении людей рождаются новые социально-психические явления руководства и подчинения. С одной стороны, силы единичного человека — руководителя, вожака потенцируются, с другой — склонность к повиновению еще больше усиливается у раз подчинившихся людей, и массы слепо следуют за своими вождями. При накоплении больших масс людей возникает чрезвычайно характерное явление, которое наш известный социолог Михайловский назвал «героями и толпой». Французский социолог Тард видел разгадку этого явления в законах подражания. Это явление почти загадочно, почему толпа выносит известных лиц, почему она окружает их почти божескими почестями, почему она преклоняется перед ними, слепо следует за их желаниями и исполняет их приказания, часто остается неразгаданным. Не всегда герой для толпы есть герой в действительности, не всегда это выдающийся человек, сильная индивидуальность, энергичная личность, не всегда это честный, благородный человек. Вспомним те факты, которые еще недавно пережиты нами. Как внезапно, неожиданно выдвинулся в Петербурге Гапон. Но разве кто-нибудь признает теперь, что та личность, которая называлась Гапоном, действительно соответствует той роли, которую предоставила ей толпа, на которую ее выдвинул исторический момент? Это была личность скорее достойная презрения и пренебрежения, жалкая, ничтожная, но тем не менее эта личность сыграла трагическую роль и из-за нее погибли сотни людей, и эта личность погибла также жалко и ничтожно, всеми презираемая. Полтора года тому назад на юге Франции возникло движение виноделов, колоссальное по своим размерам и по количеству людей, которое было им захвачено. Целые провинции жили одной мыслью, имели одно стремление, формулировали одни и те же требования, и это движение выдвинуло своего героя — Альбера. Этот герой так же, как и наш Гапон, на один момент занял совершенно исключительное положение — он пользовался почти царской властью и распоряжался, как неограниченный монарх. Все его распоряжения исполнялись беспрекословно. Но стоило этому человеку на один момент показаться смешным, и он моментально был развенчан. Желая устранить некоторые недоразумения, он поехал в Париж и устроил свидание с председателем совета министров Клемансо, а так как у него не хватило денег на обратный путь, то он взял у Клемансо взаймы 100 франков. Этот пустяк и совершенно ничтожная подробность показались смешными и сразу развенчали этого человека, в глазах толпы он превратился в самую обыденную личность. Так же внезапно, как он был вознесен на пьедестал, все перестали перед ним преклоняться.

Вот события, которые разыгрались на наших глазах. Правда, эти события имеют несколько односторонний характер — в том и другом случае толпа выдвигала не героев, а случайных личностей, которые почему-либо на один момент становились выразителями ее стремлений. Но история знает и такие примеры, когда массы выдвигали действительных героев и выдающихся личностей. Тогда эти герои становились спасителями отечества, основателями новых государств и преобразователями их. Они не только приобретали власть на время, но и упрочивали ее за собой, они становились королями и императорами и основывали новые династии. Таковы были Помпеи, Цезарь и Август в Риме, таков был Наполеон I во Франции, таковы же были Минин и Пожарский и Богдан Хмельницкий у нас в России.

Там, где между людьми возникают длительные отношения господства и влияния, с одной стороны, и подчинения и зависимости, с другой, там в этих отношениях рождается нечто новое. Личные отношения влияния и зависимости как бы превращаются в нечто независимо существующее от данных лиц, они как бы объективируются. Получается отношение господства и подчинения во имя каких-нибудь высших начал. Господство и подчинение освящается или социально-экономическим строем, или религией, или правом. Они перестают зависеть от индивидуальных свойств господствующих и подчиненных. Традиция и привычка заменяют личные достоинства и преимущества лиц, приобретших господствующее положение. Создаются, наконец, такие условия, при которых известное лицо приобретает господствующее влияние в зависимости от того места или социального положения, которое оно занимает в жизни. Карлейль в своем замечательном философском романе «Sartor resartus» останавливается на этих явлениях[10][1]. Герой его Тейфельсдрек рассматривает все общественные отношения с точки зрения костюма и при этом действительно обнаруживает всю нелепость известных общественных положений. Он рисует картину, как человек в черном и человек в красном, то есть английский судья и английский палач тащат на виселицу человека в синем, и этот человек беспрекословно подчиняется. Именно этот пример судьи и палача особенно рельефно рисует ту зависимость и подчинение, которые создаются уже известными объективными условиями помимо непосредственного психического влияния одного человека на другого. Сами по себе судья и палач часто бывают презреннейшими людьми, но они распоряжаются жизнью человека, и окружающие эшафот солдаты являются слепыми исполнителями их распоряжений, хотя, может быть, в душе презирают и проклинают и казнь, и ее руководителей.

В отношениях господства и подчинения как в социально-психологическом явлении есть в конце концов какая-то загадка, нечто таинственное и как бы мистическое. Каким образом воля одного человека подчиняет другую человеческую волю — очень трудно объяснить. Эти явления кроются в самых глубоких и сокровенных свойствах человеческого духа. Вопросы эти далеко еще не полно исследованы социологией и социальной психологией. Сами эти научные дисциплины еще не достигли той высоты развития, при которой они могли бы дать ответы на эти вопросы. Но многое в этих явлениях навсегда останется неразгаданным и необъяснимым. Как сущность тяготения до сих пор остается непонятной, так и сущность влияния одной воли на другую навсегда останется загадкой. Здесь науке приходится наталкиваться на те первичные силы и элементы, которые не подлежат дальнейшему разложению и разъяснению. Область первичного, необъяснимого и неразгаданного гораздо шире, чем обыкновенно предполагается. Мы упираемся в нее не только в одном определенном пункте, когда исследуем конечные вопросы мироздания, а во всяком пункте, как только желаем проникнуть за известные пределы, доступные научному познанию.

Но все социально-психологические явления, и в том числе формы психического подчинения и господства, свойственны всем вообще людям. Они происходят вне зависимости от места и времени и даже совершенно не нуждаются в определениях во времени и месте. Везде и всегда, где есть люди и отношения между ними, эти явления возникают. Единственные обстоятельства, от которых они зависят, это количество людей и естественные различия между ними. Но именно потому, что эти отношения наиболее всеобщи и постоянны для всякого человеческого общения, они не характерны для государства и для существа государственной власти. Как элемент, присущий не государству как таковому, а вообще всякой социальной среде, эти отношения подвергаются исследованию не со стороны государствоведов, а со стороны социологов. Сюда относятся глубокомысленные исследования Тарда «О законах подражания», сюда же надо отнести и исследования о массовых явлениях и законах толпы Михайловского, Тарда, Сиге-ле, Лебона и Бугле. Но особенно важное значение имеет работа немецкого социолога Зиммеля «О господстве и подчинении», которая составила теперь третью главу только что вышедшей книги его «Социология». У нас писатель остановился на этих вопросах в своей статье «Проблема власти» в журнале «Вопросы жизни». В ней он является последователем Зиммеля, но отчасти и самостоятельно разрабатывает этот сложный вопрос.