О. Матюшина. Жизнь побеждает (стр. 3 )

— Что с вами? — тихо спросила она. Валя все рассказала.

Утром пришли колхозницы. Надя поехала с ними в город. Младшие дети остались дома.

Когда опустили в могилу гроб, когда комки мерзлой земли застучали о крышку, Надя бросилась к могиле. Аня обняла девочку, отвела в сторону. Та с тоской, молча, смотрела на растущий холм. Вот закидали снегом. Свежая могила стала походить на другие. Низко поклонились колхозницы. Пора в путь.

Надя, закутанная в полушубок, сидит в санях среди приехавших с ней женщин. Мороз. Ресницы у всех заиндевели. Конь быстро несется по укатанной дороге. Надя смотрит на сверкающий на солнце снег. Вершинки высоких елей освещены, а ветви низко нагнулись под тяжестью снега.

Вспомнив кладбище, девочка прижалась к Ане. Та нежно погладила ее по щеке. Нагнулась к самому уху, прошептала:

— Сестричка, родная...

Мария Кузьминична получила ответ от Надиной бабушки. Та писала, что как только достанет все необходимые документы — немедленно выедет.

— Значит, ее надо ждать со дня на день. Аня, ты ни на минуту не оставляй детей одних. В ясли пошлю тебе замену.

Надя, подавленная горем, плохо сознавала, что происходит кругом. Она все делала как-то механически. Молчала, часто невпопад отвечала на вопросы.

— Ты поплачь лучше, покричи, но не будь такой! — говорила ей Аня.

— Какой такой? — спрашивала Надя безразлично.

Приезд бабушки заставил Надю действовать и думать. Она словно проснулась. Бабушка стала быстро собирать детей в дорогу. Она хотела на другой же день уехать.

Когда Надя поняла, что ее увозят от Ани и она даже не сможет попасть на могилу матери, девочка отказалась ехать. Бабушка и слушать ее не хотела. Она согласилась только отложить отъезд еще на один день.

— Им лучше будет уехать отсюда, — говорила она Ане. — Дорога отвлечет Надю. А новые места не будут напоминать о матери.

Аня согласилась с бабушкой. Но ей казалось, если б она была с ними там, Наде легче было бы.

«А если попроситься мне поехать с ними?» Но Аня сейчас же остановила себя: «Куда же я, слепая? Здесь я ко всему привыкла, а там, или в дороге, я буду всем обузой». И Аня отказалась от этой мысли.

В военное время попасть на поезд было нелегко. Колхозники, приехавшие провожать детей, упросили военных взять с собой сирот.

Аня крепко, крепко обняла Надю. Они не говорили, но видно было, что расстаться им очень тяжело.

Надя молча поднялась по ступенькам, вошла в вагон. Поезд медленно отошел от станции. Постепенно затихал грохот колес. Аня точно опомнилась. Она бросилась вслед уходящему поезду. Мать догнала ее и, взяв за руку, повела обратно.

Надя тихо сидела в углу вагона. Нехотя отвечала на вопросы. Бабушка плакала. Валя тоже всхлипывала. Зато Геня охотно разговаривал с военными. Он рассказал им про отца и, понятно, про механика. Офицер спросил, видел ли он танки, и стал рассказывать о них. Когда Геня узнал, что едет с танкистами, оторвать его от военных уже было невозможно.

Детям удалось проехать с эшелоном довольно далеко. Военные были трогательно внимательны к бабушке. Всячески старались развлечь сирот. Даже Надя перестала отмалчиваться. О Вале и Гене и говорить нечего.

Но вот приехали к станции, где их дороги расходились. Военный эшелон уходил дальше. Офицер осадил бабушку и ребят в другой поезд.

Их состав оставался долго на станции. Воинские поезда пускались вне очереди. Бабушка задремала, и девочки тоже. Один Геня не спал. Он долго стоял у окна. Потом вышел в тамбур. Смотрел открытую дверь, как суетливо пробегали с чайниками пассажиры. Прошла платформа с пушками.

«А что, если мне еще раз взглянуть на танкистов?» — мелькнуло у него в голове. И, не задумываясь, мальчик соскочил на землю.

Надя проснулась первая. По стуку колес она поняла, что поезд уже идет. В вагоне было темно, сильно накурено и тесно. В проходах стояли. Где-то близко плакали дети.

— Сколько же времени сейчас? — спросила она. Кто-то чиркнул спичку. Сказал:

— Восемь.

«Неужели я четыре часа уже сплю?» Надя позвала сестру. Та не отозвалась. Откуда-то из угла заговорила бабушка:

— Слава богу, хоть ты подала голос! А ребят добудиться не могу!

— Я тоже не сплю, — сонно пропищала Валя.

— А где Геня?

— Наверно спит.

Опять воцарилась тишина. Валя заснула, но свет фонаря разбудил ее. Это проводник по просьбе бабушки старался найти среди спящих Геню. Надя помогала ему, но в такой массе лежавших людей найти мальчика было трудно.

— Подождите до света. Утром сам вас найдет, — советовал проводник. — У нас часто так бывает. Отыщется!

И фонарик проводника скрылся в следующем вагоне.

Не спала, тяжело ворочалась бабка. Надя несколько раз просыпалась и слышала, как она тревожно зовет Геню. Надя поверила словам проводника и не беспокоилась. Наверно ткнулся на чужую скамейку и заснул, — думала она. Геня всегда спал крепко.

Забрезжило утро. Бабушка сама обошла вагон. Тщательно осмотрела каждый угол. Гени не было, и его никто не видел.

Тревога овладела и Надей. Расспрашивая пассажиров или громко окликая брата, она шла из вагона в вагон. Все принимали живейшее участие в поисках мальчика, но его не было.

— Что же делать? — с отчаянием говорила бабушка, и слезы медленно текли по ее морщинистым щекам. — Пропадет мальчишка! Семь лет, куда он один денется?

— Зря вы, мамаша, так говорите! — остановил бабушку пожилой рабочий. — Внук ваш не пропадет. Он же в советской стране живет! У нас о каждом человеке заботятся. Вашего внука поместят в хороший детдом. Да он лучше, чем у вас, жить будет! Наверно вы и старших внуков собираетесь в детский дом отдать? Разве в такое время можно старому человеку всех прокормить!

Бабушка замолчала. Верно сказал проезжий: Геню и Валю она и сама думала определить в детдом.

— Но там они жили бы близко. Всегда можно навестить, — сказала она вслух.

— Подрастет парнишка, война кончится, — сам приедет к вам, — убеждал бабку собеседник. — Адрес-то знает он?

Бабушка повернулась к Наде. Та молчала. Валя твердо сказала:

— Новый адрес он не знает, но старый, где папа был председателем, знает. Он всем рассказывал, что приедет туда трактористом.

— И наверное приедет! — смеясь подтвердил рабочий.

В это время проходивший проводник сказал им:

— Через остановку вам выходить!

Пора было собирать вещи и протискиваться с ними к выходу.

На станции бабушка попросила Надю послать телеграмму, куда — она и сама не знала.

— А может Геня обратно вернулся?

К Боровичам пробирались с большими трудностями и очень долго. Пешком, с узлами, плохо одетые, они тащились по размолотым грузовиками дорогам. Часто водители машин сажали Валю с бабушкой в кабинку, а Надя взбиралась в кузов грузовика. В теплой кабинке казалось необыкновенно хорошо. Несколько километров Валя блаженствовала. Потом — остановка, машина поворачивала в другую сторону. Вылезать на холод и ветер так страшно! Валя ревела, просила оставить ее с дяденькой. Ей безразлично, куда он ее повезет. Лишь бы тепло было.

Надя брала сестру за руку, помогала идти бабушке. Опять ноги вязли в снегу. Опять холодно, и очень хочется есть...

Уже теплеть стало, когда они добрались до Боровичей. Здесь многое напоминало родные места.

Бабушка жила не в самом городе, а в пригородном колхозе. Сразу по приезде она пошла на работу. Посоветовавшись с председателем, решила Валю поместить в детдом. Все хлопоты по устройству сестры взяла на себя Надя. Она понимала, что старой бабушке жить трудно и надо ей всеми силами помогать.

Надя привыкла без матери справляться с хозяйством. У бабушки была небольшая комната. На жизнь она с трудом зарабатывала. Устроив сестру, Надя сама стала работать в колхозе в огородной бригаде. Первое время работа в колхозе отнимала все силы. По вечерам Наде казалось, что на другой день она уж и встать не сможет. Невыносимо болела спина, натруженные руки горели. Она едва добиралась домой и засыпала, даже не поужинав. Постепенно привыкла, окрепла. Кормили в колхозе неплохо. Силы понемногу восстанавливались.

Вале понравилось в детдоме. У них было свое подсобное хозяйство. Среди подруг работалось легко.

Сестры жили за несколько километров друг от друга.

Бабушка правильно говорила о новой обстановке. Только не обстановка, а количество забот не давали Наде думать о постигшем ее горе. Она все помнила. О брате писала всюду, куда ей советовали. Всегда приходил один и тот же ответ:

— Если такой мальчик к нам поступит, — немедленно сообщим.

Приходилось ждать.

Ане она писала часто. Рассказывала обо всем. Но подруга не могла сама читать и писать. Ей приходилось просить посторонних. Тяжело, когда между тобой и адресатом стоит третье лицо. А в дружбе это мучительно. За Аню писали иной раз и малознакомые люди. Ей трудно было просить их. И невыносимо было слышать или передавать маленькие, простые, ласковые и такие близкие сердцу слова. Аня мучительно переживала непонимание того, кто читал ей письмо. Для нее каждое слово Нади было дорогим.

Постепенно она все реже отвечала на письма. Надя не понимала. Спрашивала, почему она молчит?

«Если б ты знала, Надюша, как нужны мне твои письма! И люблю я тебя еще крепче, и всегда буду, верь этому. Как хочется послушать книгу! Но все сейчас очень заняты, и мне стыдно отнимать у них время. Помнишь «Мцыри»? Я постоянно хожу в читальню, там вслух читают газеты. Как далеко Красная Армия прогнала врагов! Наверно и твои родные места скоро будут свободны...»

Все короче становились письма Ани. И отвечала она не сразу. Надя понимала, что если б у Ани были глаза, если б она сама писала, — было бы иначе.

Надя привыкла жить в большой, дружной семье. Сейчас она фактически осталась одна. «Бабушке не до меня, — думала она. — Она так устает!..»

А хотелось посоветоваться, поговорить с близким, понимающим человеком.

Кончалось лето. Надо было подумать о школе. Отец просил ее обязательно учиться.

«Ты обещала маме», — писал отец. Он уже знал о смерти жены. Бабушка тоже соглашалась с отцом. Говорила, что заработанные ими трудодни дадут Наде возможность учиться.

— У нашей бригадирши дочь тоже поступает в школу. Они недавно приехали. Женщина, видать, хорошая. Мужа у нее на войне убило. Две дочери остались. Старшая — твоих лет. Да ты сама ее видела.

— Это Люся?

Бабушка утвердительно наклонила голову.

Надя слышала, как на колхозном собрании просто и толково говорила Люся. Она работала в полеводческой бригаде и умело отстаивала требования своей бригадирши. Надя тогда еще обратила на нее внимание. Думала поближе познакомиться. Но это как-то не удавалось.

Узнав от бабушки, что Люся поступает в школу, Надя пошла к ней. Был вечер. Коровы, громко мыча, шли по улице. Они сами сворачивали в знакомые ворота, где их встречали хозяйки. Маленький подпасок с азартом щелкал бичом, поднимая пыль.

Люся жила в крохотном домике, бывшей бане. Она сидела на скамейке под высокой ветвистой липой и что-то читала, низко опустив голову. Две черных косы сползли с плеч и почти касались земли. Услышав шаги, девушка подняла голову.

— Я к вам! — сказала Надя.

Девушка подвинулась, предложила гостье сесть. Вскоре они разговаривали, как старые знакомые. Люся уже подала заявление в школу. Через месяц будет держать экзамены в седьмой класс.

— Я тоже хочу поступить, — перебила ее Надя. — Я уже сдавала экзамены и принята была в седьмой класс, но не взяла удостоверения. Тогда не до того было. — И она рассказала Люсе, почему у нее пропал год.

— А мы из-под Пскова... За годы войны в разных местах жили. Последнее время — в Ленинграде. Думали, — там и останемся. Нас опять эвакуировали. Вот и попали сюда... Если будем сдавать в один класс, давайте и заниматься вместе.

Надя охотно согласилась. Они просмотрели программу.

— Вам придется немного догнать меня. Пройденное вы быстро вспомните. На повторение уйдет дней десять, не больше, — уверенно говорила Люся.

Взяв программы и некоторые учебники, Надя довольная, но в то же время смущенная, возвращалась домой. Срок в десять дней ей казался слишком коротким.

«Разве можно столько выучить? Нет, наверно мне не догнать!»

В тот же день Надя засела за книги. Часто она приходила в отчаяние, хотела бросить учебники.

«Все равно не сдам!» — твердила она себе. Но приходила Люся — спокойная, уверенная, и незаметно все становилось на свое место.

Они обе выдержали экзамены. Попали в один класс и, понятно, сели за одну парту. Вместе ходили в школу и обратно, а это каждый день четыре километра.

Люся была уже комсомолкой. Она любила общественную работу и с большой энергией, умно выполняла все поручения. Надю избрали вожатой. Она с увлечением занималась с ребятами. В первую очередь хотела подтянуть отстающих.

— Вы же пионеры! — упрекала она мальчиков, плохо учившихся.

— Что вы затвердили: плохие пионеры! Сидеть здесь обидно. Пустили бы нас на фронт. Как бы мы воевали! — кричали они.

— Вы неправы! По-моему, ученье — это наш фронт. И мы должны для всего найти время: помогать взрослым и хорошо учиться.

Мальчики понимали, что вожатая права, но не могли примириться с такими требованиями. Детям в эти годы не хотелось отставать от взрослых. Война, фронт были главным в жизни людей.

Как бы в ответ на огромное напряжение всех сил народа, в Москве салют за салютом отмечали победы Советской Армии. Наши войска наступали. Люди мечтали о полном изгнании врагов.

В Боровичах было много эвакуированных ленинградцев. Они так хотели вернуться в свой родной город. Военные рассказывали о голоде, страданиях и мужестве населения Ленинграда. Но фашисты крепко там засели. Трудно разорвать кольцо блокады.

И вот для ленинградцев эта мечта стала реальностью.

— Ленинград свободен! Блокада снята! — разносит радио чудесную весть по всей стране. — Ленинград освобожден от блокады!

Толпятся у репродукторов. Слушают, затаив дыхание. Боятся что-нибудь пропустить. Запоминают каждое слово: надо рассказать всем, кто не слышал, кто еще не знает. Сколько счастья, надежд, какую новую волну бодрости и силы принесло это известие. И не было уголка в нашей стране, где бы не радовались новой победе Советской Армии.

Этот холодный январский день кажется таким необыкновенным, ликующим. Всюду собрания, митинги. На улицах много народу.

Надя и Люся, перегоняя других, торопятся первыми попасть в зал, занять места. Но там уже много школьников.

У стола с колокольчиком в руке стоит директор. Он ждет. Но торопить не приходится: быстро собрались все. Дверь уже закрыта. Наступила тишина.

— Товарищи! Враг отогнан от стен Ленинграда!

В ответ несется громкое «ура!», крики, аплодисменты. Директор указывает на портрет Сталина, говорит:

— Это благодаря товарищу Сталину освобожден Ленинград!

Еще более громкое «ура!», повторенное много раз. Кто-то запел песню о Сталине. Ее подхватили все. И как пели в этот вечер! Слова песни помогали ярче, лучше передать общее чувство.

Когда короткий митинг кончился, кто-то предложил пройти по всем улицам с песнями. Ребята мигом оделись и высыпали во двор. Хрустел снег. Кругом большие сугробы. Небо звездное. Необычно шумно на улицах маленького провинциального городка.

Колонна школьников слилась с толпой. Все пели, но Надин звонкий голос слышно было далеко. Она пела в этот вечер вдохновенно, с глубоким чувством. Люся никогда не думала, что так может петь ее подруга.

— Неужели ты не устала? — заботливо спрашивала она. — Побереги голос! — Надя только смеялась и запевала все новые и новые песни.

Бабушка, узнав о новой победе наших войск, уже мечтала о том, что ей скоро удастся вернуться в родные места.

— Наверно, фашистов выгонят и из нашего района. Может летом, а то и весной мы домой поедем, — говорила она.

Надя думала об отце. Давно она не получала от него писем.

Ее пионерский отряд, как лучший, был прикреплен к госпиталю. С какой охотой, как самоотверженно работали там ребята! Особенно много сил и подлинного уменья вкладывали они в работу самодеятельных кружков. Они думали: «Наши выступления помогают восстанавливать здоровье раненых бойцов».

В местные госпитали стали привозить раненых участников боев под Ленинградом.

«Послушать бы их рассказы о боях! Может и отца кто-нибудь знает? Он же был под Ленинградом», — думала Надя и торопилась пойти в госпиталь.

Но сперва их туда не пустили. Было много тяжело раненых. Ребята не успокоились. Они подстерегли на улице старшего врача и добились разрешения навестить раненых.

Взволнованно пела Надя в этот вечер. Она исполняла любимые песни отца. И как много чувства вложила она в них!

Раненые узнали, что Надя давно не получала писем от отца. Они старались помочь разыскать его. По номеру полевой почты проверили, есть ли бойцы из этой части. В госпитале их не оказалось. Тогда написали командиру части, где служил отец.

После уроков Надя часто заходила в госпиталь. С тревогой спрашивала:

— О папе вестей нет?

Однажды Наде показалось, что раненые знают что-то, но молчат. Непривычно печальны были их лица. Они избегали говорить об отце, расспрашивали ее о школе, о подругах. Они жалели ее. Надя это понимала.

«Уж лучше бы они сказали правду!» — думала девочка.

Выйдя из госпиталя, Надя шла медленно, не замечая дороги. Она все думала об отце. «Неужели и его я больше не увижу?» Вспомнилась мать, Геня и опять отец... Прощанье с ним на опушке березовой рощи. Захотелось упасть в снег и плакать, кричать.

«Будь мужественной. Ты — пионер», — сказал он тогда. Надя прошептала сквозь слезы: «Буду, папа!».

Заметив, что она уже вышла за околицу, девочка вернулась в школу, где ее ждала Люся. Та сразу поняла, почувствовала горе подруги. Она не оставила ее одну в этот вечер. Звала ночевать к себе. Надя отказалась. Она упорно о чем-то думала и, прощаясь, спросила:

— Люся, могу я подать заявление о приеме меня в комсомол?

— Понятно можешь!

— Тогда — завтра. Хорошо?

— Хорошо.

Через несколько дней Надя стала членом ВЛКСМ. Она крепко зажала в руке маленький членский билет и глубоко, всем сердцем поклялась быть верной ленинским заветам.

Весной бабушка принялась хлопотать о возвращении домой. Ей ответили, что хотя их край освобожден Советской Армией от врагов, пропусков еще не выдают. Бабушка узнала, что раньше января вряд ли можно будет туда попасть. Ей очень хотелось весеннюю посевную провести в своем колхозе. Узнав, что это не удастся, она сердито сказала:

— И правда, куда я зимой с ребятами поеду! Может и жить-то в землянке придется!..

А потом уже спокойно продолжала:

— Долго ждали, подождем еще. Да и Надежде надо экзамены сдавать.

Внучка ее вместе с Люсей целыми днями сидела за учебниками. Они поставили себе целью ни по одному из предметов меньше «четверки» не получать. Им хотелось хотя бы этим ответить на победы Советской Армии.

У Люси была крохотная комнатушка с железной печкой. Небольшое окно выходило прямо в поле. Летом, когда вырастала рожь, колосья ее касались подоконника. Люся любила свою комнату.

— Здесь воздух совсем особенный, — говорила она. — И запах какой, когда хлеб созревает!..

В конце учебного года Надя все время проводила у подруги. Постоянно можно было видеть, как черная головка Люси и светлая — Нади склонялись над учебниками.

Наступила весна, солнечная, бурная. Заниматься в такие дни трудно. Надю манило в поле, в лес. Но Люся была неумолима. Заставляла заниматься.

Наконец экзамены сданы, и хорошо. Девушки перешли в восьмой класс и сейчас же начали работать в колхозе. Только Надя из овощеводческой бригады перешла теперь в полеводческую. Работали они, как и учились, дружно.

— Не знаю, почему, — говорила Надя, — у меня теперь даже спина не болит к вечеру.

— Выросла, сильнее стала, — уверяла ее подруга. А Наде казалось, что вместе с Люсей всякая работа легче.

Стояли жаркие июньские дни. Колхозники торопились с сенокосом. Скосили большой луг. Сено на солнце быстро подсыхало.

Вдруг кто-то заметил на горизонте тучу. Она приближалась, медленно расползаясь по небу.

— Вымочит сено! — разнеслось по деревне. Все бросились на луга сгребать, убирать в копны почти сухое сено.

Люся и Надя побежали первыми. Вот, кажется, дождь сейчас хлынет. Нельзя допустить, чтобы сено мокло. Его спасенье зависит от быстроты работы. И луг очищается на глазах. Высокие копны поднимаются в разных его концах.

Колхозники торопятся, спешат уйти от дождя. Люся осматривает — все ли сделано, хорошо ли сбиты копны.

Хлынул дождь, и не дождь, а ливень с ветром и градом. Девушки зарылись в мягкое, душистое сено. Кругом темно. Небо почти черное. Сверкнет молния, разорвет тьму. Кажется, вот она ударит прямо в копну, где спрятались подруги.

Девушки прижались друг к другу, и им не страшно. Тихо разговаривают о своем.

Люся уже знает об Ане. Спрашивает:

— Не получила письма?

Надя отрицательно качает головой.

— Я даже Аниной матери написала. Молчит и она. Не отвечает.

Люся задумчиво смотрит сквозь нависшее сено на луг. Там целое озеро. Дождь так и хлещет. Просветов нет. Все небо заложило.

— Кем бы будешь, когда кончишь школу, Надя?

— А ты? — ответила она вопросом. Люся, не задумываясь, говорит:

— Понятно, педагогом. Мне кажется, самое важное сейчас для нашей страны — это воспитать настоящего человека. Человека, который будет жить в коммунистическом обществе. Знаешь, Надя, это должен быть такой человек, такой... — и Люся, не находя слов, останавливается.

— Совершенный, хотела ты сказать? — спрашивает Надя, и, не дожидаясь ответа, она торопливо говорит: — Ты наверное воспитаешь людей! А я так мало знаю и... и... я ни за что не сумею!

Люся пристально посмотрела на подругу и тихо сказала:

— Ты слишком веришь в меня! У меня столько недостатков... — и вдруг, словно преобразилась, заговорила горячо: — Я буду учиться, буду работать над собой! Нельзя равнодушно подходить к делу. Надо любить его, страстно желать добиться своего. А главное — не отступать перед трудностями. Правда, Надя?.. Смотри, гроза уже прошла. И солнце выглядывает...

Люся разгребла сено. Яркое, горячее солнце осветило их убежище. Легкий пар поднимался с земли. Радуга, как цветное коромысло, перекинулась через вершины берез.

Девушки вылезли из копны и босиком побежали по залитому водой лугу.

Летом в колхозе много дела. Едва выполнишь одно — надо приниматься за другое. И все же девушки находили время читать. Люся достала «Педагогическую поэму» Макаренко. Книга произвела на Надю глубокое впечатление.

Люся читала много и любила серьезные книги. Надя отстала от нее и теперь старалась догнать подругу. Если она читала одна, — все непонятное потом просила Люсю объяснить ей. Та часто сама не могла ответить. Тогда они разбирались вместе или шли за помощью к кому-нибудь из учителей.

Быстро промелькнуло время. Уже осень. Вот они снова в школе. Девушек узнать нельзя. За лето обе окрепли, выросли и похорошели. Почувствовали себя взрослыми.

Они учились в восьмом классе, работали с пионерами, посещали госпитали. И как-то на все хватало времени и сил. Работалось легко.

Этот год был особенный. Приказы Верховного Главнокомандующего отмечали победы Советской

Армии. Врага отбрасывали все дальше и дальше. Освобождены уже Белоруссия, Украина. Свободен весь Советский Союз. Наши войска в Германии.

— Неужели скоро мир? Неужели конец войне? И тогда... А что же тогда будет?.. Но сейчас надо еще лучше заниматься. Правда, Надя?

И они занимались. Опять готовились к экзаменам. Учили билет за билетом. А сами все ждали. Ждал весь народ. И когда по всей земле разнеслось великое слово:

— Победа! — народ в первый раз за пять лет вздохнул свободно.

Дома невозможно было оставаться. Все бросились на улицу.

Весеннее солнце. Везде развеваются красные флаги. Везде счастливый, радостный народ. И как-то сами запевались песни, откуда-то появлялась музыка, всюду танцевали.

Девушки возвращались с площади веселые, взволнованные. Им не хотелось заниматься в такой день. Да они и не могли!

— Пообедаем дома и снова вернемся в город, — говорила Надя. — Люся, ты таким представляла себе день победы и мира?

Люся задумчиво ответила:

— Не знаю... Но сегодня — совсем необыкновенный день. Мама все утро провела в городе. Она несколько раз прослушала по радио обращение товарища Сталина и говорила, что ее особенно поразили слова: «Отныне над Европой будет развеваться великое знамя свободы народов и мира между народами». Я слышала, как она объясняла колхозникам: «Если товарищ Сталин говорит: наступит мир — так и будет!»

Сегодня мама, да и все колхозники, только и говорят о мирной жизни.

Задумавшись, девушки тихо шли по дороге. Как далеко ушло их детство за эти годы!..

Ясно весеннее небо, солнце светит, а ветер резкий, холодный.

— Ты озябла? — спросила Люся. — До обеда еще есть время. Мама просила вскопать ей огород. Пойдем! Сразу теплее станет!

Подбрасывая на лопатах влажную землю, разбивая комки, подруги согрелись. Они работали вперегонки и быстро вскопали весь маленький участок. Обе устали, зарумянились. Дышали тяжело, но с удовольствием смотрели на подготовленный к посеву огород, на скворцов, рывшихся в мягкой земле, на пробивающуюся у забора зелень.

— Вот мы и начали с тобой мирную жизнь. Смотри, как хорошо, Надя!

Праздничное настроение царило кругом. Но девушкам нельзя было терять ни одного дня. Нужно было готовиться.

Окончен восьмой класс. Теперь им не придется вместе учиться. Бабушка получила, наконец, пропуск. Надя уезжает через три дня.

Рано утром в воскресенье Надя и Люся отправились в детдом проведать Валю и попрощаться с ней. И еще им хотелось провести последний день вдвоем. Они ведь расстаются надолго. Будут жить далеко друг от друга.

Но сегодня они вместе. Выйдя за город, свернули с дороги на узенькую тропинку. Шли полями, недавно вспаханными и засеянными. Еще мало где зеленели всходы и земля казалась фиолетовой... Вот молодой сосновый лесок. Прямые, как свечи, стояли сосенки.

Дальше — низинка. За ней березовая роща сверкала на солнце бело-розовыми стволами и нежными весенними листочками.

Чем дальше шли девочки, тем сильнее они чувствовали захватывающую силу весны. Они шли обнявшись, затихшие, счастливые. Им казалось, что все тяжелое, ворвавшееся с войной в их детскую жизнь, — уже прошло, а впереди будущее — широкое, светлое. Казалось, что это утро и дорожку среди полей они запомнят навсегда.

Вошли в сосновый бор. Вот и детдом. Девушек окружили ребята. Прибежала Валя в голубом платье с локонами, упавшими на плечи. Она обняла Надю, поздоровалась с Люсей и быстро заговорила:

— Посмотрите, какие мы грядки сделали. У меня уже салат большой и редиска!..

Девочка тащила Надю за собой. Она хотела показать все, что ей дорого. И старшая сестра видела, как хорошо жила Валя и как ее здесь любили и берегли. Бабушка уговаривала младшую внучку поехать с ней в родные места. Валя отказывалась и твердила одно: «Бабушка, позволь мне здесь остаться до окончания школы. У нас такие заботливые, ласковые воспитатели. Ребята живут так дружно! И кормят нас здесь хорошо».

Старушка сердилась на девочку, но понимала, что в детском доме ей лучше.

Вернувшись домой, Надя окончательно убедила бабушку оставить Валю в детдоме.

— Когда мы устроимся, выпишем ее к себе.

— А если мы потеряем ее, как Геню? Где он сейчас. Пишем, пишем всюду и никак не можем добиться толку!

— Найдем и его, бабушка! Вспомните, какие годы были. Сейчас — совсем другое. Война кончилась. Разыскивать будет легче. О Вале же мы все знаем. Да и она не маленькая, напишет нам сама.

Бабушка еще немного поворчала, но Надя видела, что она уже спокойно оставляет внучку.

Мать Люси не хотела возвращаться на родину.

«Наверно там камня на камне не осталось!» — думала она и решила поселиться в Ленинграде. «Все равно, Люся после окончания школы собирается поступить в институт имени Герцена. На две семьи жить нет смысла. Лучше подожду здесь, а потом все же устроюсь в Ленинграде».

Люсе тяжело было остаться одной, но она не удерживала Надю.

— Поезжай, — говорила она. — Тебе дома лучше будет. А на дружбу нашу расстояние не повлияет. Мне всегда будет казаться, что ты совсем близко, здесь... Мы обещали друг другу встретиться в Ленинграде и сдержим слово!

Мечтать о Ленинграде девочки любили, и последний вечер прошел необыкновенно хорошо. Потом — суета сборов. Машина пришла раньше условленного времени. Последний поцелуй. Крики:

— Пи-и-ши-и-и-и!..

И грузовик уже на шоссе.

«Кругом поля... Неужели я возвращаюсь домой?» — думала Надя.

Чем дальше шла машина, тем заметнее становились следы войны. Новгород... Одни развалины, они уже заросли бурьяном. Люди возвращаются в свой родной город. Где-то приютились, раскапывают, восстанавливают. На огородах даже зреют овощи. На лугу стадо коров. Их далеко не пускают: еще не разминированы поля. Чем ближе к родному дому, тем знакомее все, и тем мучительнее...

Вот и поселок. Проезжая по улицам, Надя узнавала знакомые места, хотя часть домов была разрушена. Школа сгорела.

«Где же я учиться буду?» — подумала Надя.

Такой же вопрос задала ей бабушка и прибавила:

— Хорошо, что Валю оставили там!

— Куда ехать? — спросил шофер. Бабушка дала адрес своей знакомой.

Машина остановилась у маленького домика на окраине города. Надя постучала в калитку. Ответа не было. Она дергала дверь, стучала ногами, кричала, пока кто-то не вышел. Когда Надя узнала открывшую дверь старушку, она бросилась к ней и крепко обняла ее. Та сперва даже испугалась. Бабушка подошла и расцеловалась со своей старой приятельницей. Прасковья Гавриловна очень обрадовалась гостям.

Утомленная дорогой, бабушка заснула сразу после обеда. Надя, отдохнув немного, решила пешком идти в свою деревню. Не терпелось узнать, что стало с их домом.

— Солнце еще высоко. Я успею вернуться, а если очень устану, — заночую там. Пусть бабушка не тревожится! — сказала, уходя, Надя.

Она легко нашла дорогу, с детства хорошо знакомую. Кругом — те же поля. Только теперь они заросли сорняком. Вспаханной и засеянной земли немного.

«А как прежде было! Во все стороны тянулись сплошные поля. Хлеба высокие тихо колышутся... И жаворонки над ними...»

И чем дальше шла девушка, тем ярче вставали перед ней картины детства, тем острее она чувствовала боль непоправимой утраты. Все это время ее успокаивали, говорили, что отец не погиб, он, наверное, вернется. Надя плохо верила этому. Не зря же тогда раненые в госпитале перестали искать отца. А сначала они так горячо принялись помогать ей... Горе все сильнее сжимало сердце, и дорога казалась длинной, очень длинной.

Надя, наверно, прошла бы мимо своего дома, если б ее не остановил знакомый поворот дороги и цветы, такие, какие сажала мать.

— Да это же они и есть! А где же дом?.. Осталась одна труба. А может она ошиблась и не туда попала?..

Надя медленно, по мелочам, убеждалась, что она дома. Это их сад. Вот и многолетние цветы. Они очень выросли. Особенно люпины — поднялись высокой синей стеной, закрыв безобразные развалины. Яблоня — без верхушки. Это тогда, когда бомбили, вершинку снесло. Деревья не погибли. Они только что отцвели. Наверно, яблоки будут... Вот и куст крыжовника... Как она рвала тогда и топтала ягоды!..

Все вспомнила девушка. Она стояла в буйно разросшемся саду. Не умолкая, пели птицы. Высоко поднялись молодые топольки — она сама их посадила.

Все говорило о жизни. А разве сама она, Надя, не выросла, как этот тополек, не победила страшную тяжесть, придавившую ее детские плечи?

— Я все гляжу на тебя... Ровно Надя?..

Девушка вздрогнула: человеческий голос среди развалин!

— Смотришь, что от дома осталось?..

Надя с трудом узнала в постаревшей женщине тетю Феню. А та продолжала:

— Не признаешь? Мы-то в землю идем. Вы растете. Видишь, какие цветы здесь расцвели!.. Ты не тужи! Дом новый поставишь лучше прежнего... Строить приехала? Жива ли мать? А отец где?

Соседка расспрашивала и сама рассказывала.

— Нас уже много вернулось. Одни в своих домах живут, а погорельцы — в землянках. Поля засеяли. Понятно, не везде сразу. А строиться, конечно, будем. Материалы собираем. Встанет колхоз. Ты не горюй. Отец вернется. Опять председателем будет. Пойдем ко мне в землянку, чайком напою.

Надя только теперь заметила, что уже поздно. Ночные сумерки скрыли одиноко торчащие трубы. Едва слышно шумели деревья, и острее стал запах цветов.

«Уйти бы отсюда, и подальше!..»

Надя сделала несколько шагов, споткнулась и чуть не упала. Колхозница помогла ей идти, ласково говоря:

— Вишь, как истомилась! Пойдем, переночуй у меня.

— Нет, я обещала сегодня вернуться.

Но соседка и слушать не хотела. Она чувствовала, как Наде тяжело. Взяв за руку, она привела ее к себе.

Утром, выйдя из землянки, Надя даже зажмурилась, так ярок был солнечный свет.

Кто-то засмеялся рядом. Кто-то назвал ее по имени.

Немного привыкнув к свету, она увидела женщин и детей. Колхозники пришли повидаться с ней. Ее расспрашивали об отце. Говорили о нем с большим уважением. Надя поняла, как любили Павла Ивановича и как ждали его возвращения. Ее тоже уговаривали остаться здесь. Обещали помочь выстроить дом.

— Я сама еще не решила, где буду жить. Надо бабушку устроить. Не знаю, сохранился ли ее дом в колхозе?

— Как же, изба стоит нетронутая. Я недавно там была. С бабкой твоей мы подругами были, — заговорила старая женщина с ребенком на руках. Она укачивала его, а сама все рассказывала, называла имена бабушкиных соседей...

Надя уже не слушала. Ей не терпелось самой проверить, правду ли говорит женщина. Распрощавшись с колхозницами, Надя пошла в соседнюю деревню.

Она шла лесом, а потом берегом реки, такой тихой. Как прежде, была прозрачна вода, как прежде, горяч песок на берегу... Все здесь привлекало и казалось таким дорогим, близким. Она поняла тоску бабушки по родным местам. Сколько речек и лесов она сама повидала! Наверно, были и лучше здешних. Но эти ей казались милее всех.

Издалека она увидела дом бабушки. Он стоял на пригорке, залитый солнцем. Надя помчалась туда. Так бросаются к близкому существу, которое считали погибшим. Оказывается, дом стоит, дожидается их, и такой же, как и прежде.

«Да нет! он стал еще лучше!» — казалось ей. Она не заметила покосившегося крылечка и разобранной крыши сарая.

«А сад-то какой большой! И все цело, даже скворечник!..»

Девушка зашла к председателю колхоза. Сказала ему, что бабушка вернулась и на этих днях приедет сюда.

— Милости просим! Давно ждем своих обратно, — весело ответил председатель.

Довольная возвращалась Надя в поселок. Ее больше не угнетали поля, покрытые сорняками. Она видела, как всюду, за обгорелыми домами, заброшенными нивами, возрождалась новая жизнь. Ее захватила эта сила жизни, и так захотелось быть участником новой стройки, отдать ей все, все силы!

По-другому представляла себе Надя возвращение домой. У нее и прежде бывали сомнения, цел ли их дом, но что нет школы — она и мысли никогда не допускала. Все казалось таким ясным и простым: кончит школу в поселке и поступит в ленинградский вуз.

В жизни оказалось иначе. Надо было решать и очень быстро, как теперь поступить.

— Если останусь с бабушкой, о школе уж не придется думать. А учиться так хочется! Значит, надо уехать. Куда? — спросила она себя. — Понятно в Ленинград! Может быть, скоро и Люся будет там... Надо посоветоваться с Анной Николаевной!

По знакомым улицам Надя пошла к райкому. Здания райкома не было. На его месте что-то строили. Кругом леса, кирпичи.

— Где же теперь райком помещается? — спросила она у рабочих.

Те указали. Нерешительно открыла Надя дверь. Спросила Анну Николаевну. В приемной несколько человек тихо разговаривали между собой. Кто-то сказал:

— Анна Николаевна работает теперь в соседнем районе. И также первым секретарем райкома.