О. Матюшина. Жизнь побеждает (стр. 4 )

Такого ответа она не ждала. Спускаясь с крыльца, растерянно подумала:

«Хуже всего, что Анны Николаевны нет здесь. Некому рассказать, не с кем посоветоваться...»

Проходя мимо соседнего дома, она услышала шум голосов. Увидела молодежь, выходившую из широко распахнутых дверей. На небольшой дощечке — надпись:

«РАЙКОМ ВЛКСМ»

Она вошла в дом. Видимо, только что кончилось собрание. Девушка в военной гимнастерке что-то объясняла молодежи.

«Да это Лена! Неужели она секретарь? Мы же учились с ней вместе и у Анны Николаевны встречались! Она старше меня: тогда была в восьмом классе».

Лена подошла к Наде. Она тоже с первого взгляда узнала ее. До поздней ночи проговорили они. Сколько они испытали!

Лена с первых дней войны ушла на фронт медсестрой. Три раза была ранена. Последняя рана оказалась серьезной. Пришлось полгода в госпитале пролежать. Потом ее отправили домой. Приехала сюда — еще пожары догорали, трупы везде валялись...

И чем больше рассказывала Лена, тем незначительнее казалась Наде ее собственная жизнь.

Лена, а когда ты видела последний раз Анну

Николаевну?

— Перед уходом на фронт. В самые тревожные дни, когда отсюда все увозили, прятали, Анна Николаевна мобилизовала молодежь. Работа шла без суеты. Анна Николаевна по-прежнему требовала от нас тщательного выполнения заданий. Помнишь ее любимые слова: «На маленьком проверяется большое»? А ты знаешь, она здесь подпольную работу вела, связь держала с партизанами. Она орден получила за это и сейчас в большом соседнем районе секретарем... Заговорилась я с тобой, а мне еще заниматься надо. Днем-то совсем нет времени, а по ночам тихо, хорошо работать... А ты, как прежде, живешь в колхозе, Надя? Зачем в город приехала?

— Разве я не сказала тебе, что наш дом сгорел? И я теперь не знаю, как мне поступить... Правда, я могу жить с бабушкой, но учиться...

— Как тебе поступить? — задумавшись, переспросила Лена. — А ты оставайся здесь. Работы у нас много, людей не хватает.

— Я бы охотно осталась, но только до осени. Я твердо решила поехать в Ленинград учиться.

И, заметив, что Лена хочет ее перебить, Надя быстро заговорила:

— Нет, нет, Лена, не отговаривай меня! Это мое твердое решение. Я уж не говорю о том, что отец и мать просили меня учиться, я сама хочу. Я хочу быть педагогом. Понимаешь, воспитывать человека! Это так важно. Это самое важное теперь!

Надя не заметила, что она заговорила словами Люси. Они стали ее словами.

— И ты не думай, Лена, что я там останусь. Нет, я вернусь сюда же, но вернусь учительницей!

Горячность, с какой она говорила, передалась Лене. Она отлично понимала подругу. Сама собиралась учиться.

— Тогда мы сделаем гак, — сказала она. — До осени оставайся здесь. У меня и работа подходящая есть для тебя. Сегодня просили дать человека в библиотеку парткабинета. Это тебя устраивает?

— В библиотеку? Да лучше я себе и представить ничего не могу!

— Ну, значит, иди туда. Вот тебе записка к заведующей парткабинетом. А какую работу хочешь вести в комсомоле?

— Тебе это виднее. Завтра я свезу бабушку в колхоз, — ее-то дом сохранился. Сама вернусь сюда и пойду в парткабинет. А ты, Лена, можешь располагать всем моим свободным временем.

Устроив бабушку, Надя поселилась у Прасковьи Гавриловны. Спала на сеновале.

Коротки летние ночи. Солнце заглянуло на сеновал сквозь дыру в крыше. Запели петухи. Надя выкупалась в речке и пошла разыскивать библиотеку.

Случайно оставшаяся целой стена разрушенного здания совсем загородила небольшой домик, где помещался парткабинет. Надя явилась слишком рано. Она села на крылечко.

Как хорошо кругом! Фруктовый сад почти не пострадал. Птицы поют, как в детстве! Все такое родное, милое.

Незаметно прошло время.

— Вы кого дожидаетесь? — спросила молодая женщина, поднимаясь на крыльцо.

Надя протянула записку секретаря. Женщина открыла дверь и пригласила ее войти.

— Помогать мне станете. В этой комнате библиотеку устроим. Вас темнота смущает? Не бойтесь. Здесь должно быть очень светло. Это проклятые развалины мешают. Вы организуйте молодежь, разберите их по вечерам, в свободное время.

Заведующая говорила с Надей, словно давно ее знала. Незаметно в разговоре она перешла на ты.

— Тебя удивляет отсутствие книг? Есть они, только надо их выкопать и привезти сюда.

— Выкопать и привезти? — повторила Надя с недоумением.

— Ты не забывай, поселок был оккупирован. Книги наши были спрятаны. Немцы их искали и ничего не нашли. А мы с тобой их выкопаем и поставим на полки, и опять книги Ленина и Сталина будут учить нас, — просто сказала заведующая.

Наде показали места, где была зарыта библиотека. В помощь Лена дала группу старших пионеров.

Выкапывая книги, Надя думала: «Кто это в страшные минуты, под обстрелом, прятал их так бережно?» Она помнила, как быстро наступал враг. Многие даже собраться не успевали.

— Кто в такое время думал о книгах? Кто предусмотрел все? Чья это воля? — спросила она подошедшую Лену.

— Я же тебе рассказывала, как Анна Николаевна мобилизовала всех нас, и мы работали до последней минуты. Чья это воля, спрашиваешь ты? Воля партии, товарища Сталина. Мы сохранили все, что было возможно.

Надя работала с увлечением. Она говорила пионерам, помогавшим ей:

— Нам выпало большое счастье: вернуть к жизни книги. Они несколько лет не видели света.

Ребята бережно вытаскивали спрятанные тюки и ящики, сушили на солнце книги, подклеивали изорванные листочки. Надя, под руководством заведующей, распределяла книги по отделам, устанавливала их на полках.

— Смотрите, — показывала она заведующей, — они стоят, как новые!.. Только сыро здесь и темно.

Из-за этой стены даже окна не хочется открывать. Сегодня же переговорю с Леной.

Не заходя домой, Надя побежала в райком. Там принимали новых комсомольцев.

— Лена, давай сегодня разберем стену около парткабинета, — обратилась Надя к секретарю, когда та освободилась.

Лена задумалась. Каждый человек у нее был на учете. Она не могла отрывать их от своего дела. В то же время И парткабинету надо было помочь.

Лена подошла ко вновь принятым комсомольцам.

— Товарищи! Я знаю, что для вас сегодняшний день навсегда останется в памяти. Закрепите его хорошим делом!

И Лена рассказала о библиотеке парткабинета и о стене, закрывающей свет.

Вскоре смех молодежи и стук падающих кирпичей нарушили ночную тишину поселка.

Приходилось работать ломом. Трудно было выковыривать и разбивать кирпичи.

К утру от стены ничего не осталось. Поодаль стояли ровно сложенные штабеля кирпичей. Щебень весь вынесли и замели.

Надя, засучив рукава, до блеска вымыла стекла. Совсем другой вид стал у библиотеки. Солнце в ней целый день. Уже начали просыхать стены.

— Молодцы ребята! Теперь светло, — говорили коммунисты, занимавшиеся в кабинете.

Разлука не повлияла на дружбу с Люсей. Надя часто ей писала и получала ответы. Люся, как и прежде, летом работала в колхозе.

«А следующей весной, или самое позднее летом, мы будем в Ленинграде, — писала Люся. — Там увидимся с тобой».

Надя мечтала о встрече с Люсей. Она уже послала заявление в ленинградское педагогическое училище и ждала ответа.

Каждую неделю Надя бывала у бабушки. Колхоз починил старушке дом. Она развела огород. Во дворе, как прежде, бродят куры. И сама она словно помолодела. Только просила Надю сделать все, чтоб узнать об отце и брате.

Лена по просьбе Нади разослала всюду запросы от имени райкома комсомола. Как-то вечером она зашла в библиотеку. По голосу, по какой-то неуверенности, торопливости, несвойственной Лене, Надя почувствовала, что приход секретаря не случаен.

— Может ты знаешь что-нибудь о папе, Лена? — неожиданно спросила она.

Лена молча подала ей маленький листочек бумаги. Надя прочла имя, фамилию отца и фразу: «... пал смертью храбрых».

В первый момент она не поняла. Потом закрыла лицо руками и пошатнулась. Едва на ногах устояла.

Лена ласково обняла ее. Надя, как бы извиняясь, сказала:

— Давно знала, что папы нет, а вот когда увидела извещение, все закружилось перед глазами. Теперь ничего. Пойду работать.

— Не торопись. Я попросила заведующую отпустить тебя. Идем вместе со мной в колхоз на собрание комсомольцев. Это довольно далеко. Придется там заночевать.

Лена взяла девушку под руку. Они шли молча. Потом Надя сама заговорила об отце. Она вспоминала его слова, отношение к матери, к детям.

— Я была совсем еще маленькой и многого не понимала тогда. Если б сейчас он был жив!.. Знаешь, Лена, мне теперь еще больше захотелось уехать отсюда. Может мне сейчас поехать?

— Подожди немного. Получишь ответ из училища, тогда и отправляйся. Я подготовлю все, чтобы тебя не задерживали.

В конце лета пришло уведомление, что Надино заявление получено, она допущена к испытаниям и должна приехать сдавать приемные экзамены. Надя показала заведующей парткабинетом полученную бумагу. Предупредила, что через две недели уезжает.

— А кто же здесь будет? Ты подумала об этом? — строго спросила заведующая. Надя посмотрела на нее.

— Ведь я же с первого дня сказала вам, что буду работать только до осени. И Лена уже приготовила заместительницу. За это время я ей все покажу. Оставлять работу в библиотеке, вас — мне очень тяжело. Но я должна, должна учиться дальше! Вы сами всегда говорите, что это необходимо.

— Ну-ну, — сказала заведующая, и голос ее зазвучал уже мягко, как всегда, — смотри, чтоб новая сотрудница была хорошая. А то я тебя не отпущу.

И вот — библиотека сдана, вещи собраны. Надя пошла прощаться с бабушкой и застала ее в постели. Оказалось, у нее ангина. Надя осталась ухаживать за больной.

Проходили день за днем. Бабушка поправлялась медленно. Встав на ноги, она сама сказала:

— Поезжай уж, что ли, скорее. Ты опаздываешь из-за меня!

Надя тоже тревожилась. Мысль, что она опоздала, что ее теперь могут не принять, — пугала. Но она твердо решила: «Упрошу! Как-нибудь устроюсь...»

Надя вернулась в поселок. Комсомольцы усадили ее в попутный грузовик.

Пересаживаясь с машины на машину, подъехала Надя к станции железной дороги.

— Через четыре часа — Ленинград!

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава первая

Татьяна Васильевна предложила Наде работать старшей пионервожатой в детском доме инвалидов. Надя сразу согласилась, хотя можно было пойти и на другую должность. Решив педагогическую работу сделать своей специальностью, она уже сейчас хотела приняться за нее.

Татьяна Васильевна не удивилась ее выбору, но предупредила:

— Подумай хорошенько, справишься ли ты? Нужно с большой любовью подойти к таким детям. Большинство из них пострадало во время войны и блокады. Они — нервные, вспыльчивые, но умеют ценить добрее отношение и крепко привязываются к тому, кто любит и воспитывает их по-настоящему.

— Я не ищу легкой работы, Татьяна Васильевна. Я сама сирота и сумею понять их. Люблю с маленькими возиться. Игр много знаю.

— Там не одни малыши, — заметила Татьяна Васильевна, — есть и шестнадцатилетние.

Надя на миг задумалась, потом уверенно заявила:

— Когда я училась в школе, меня выбирали вожатой. Там старше меня были ученики, и как слушались! Не беспокойтесь, Татьяна Васильевна, я полажу с ребятами.

Надя чувствовала себя счастливой. Ее не пугали трудности такой работы. Она решила поступить куда-нибудь на курсы или в вечернюю школу. «Через два года я, наверно, сдам на аттестат зрелости. Приедет Люся, и мы поступим с ней в институт». Мечты Нади прервала Татьяна Васильевна. Переговорив по телефону, она подошла к девушке.

— Поздравляю, старшая пионервожатая! Я только что говорила с директором детдома. Нас ждут там завтра. Против твоей кандидатуры не возражают.

На следующий день ровно в десять утра Надя была в райкоме.

В коричневом платье, с красным галстуком, она походила на пионерку. У Татьяны Васильевны снова закралось сомнение — справится ли? Молодая очень, и такая маленькая! Надя не заметила критического взгляда своей спутницы. Девушке казалось, что легко и просто завоевать доверие ребят.

Как вести себя при встрече?

Она не обращала внимания на дорогу, по которой шла; не замечала золотых, красных, зеленых листьев, засыпавших аллеи сада; не чувствовала резкого ветра, хотя была в одном платье.

Длинный забор с маленькой калиткой. Она идет вдоль него.

— Вернись, Надя! — голос Татьяны Васильевны заставил остановиться. — О чем ты так задумалась? Мы уже пришли!

Вблизи калитки стояли две девочки и мальчик на костылях. Надя заметила, что двор плохо выметен. Дом — старый, двухэтажный, с облупившейся штукатуркой. На нем еще видны следы войны. Кирпичом заложены окна, обвалился подоконник.

Татьяна Васильевна и Надя поднялись на ступени низенького крыльца, прошли небольшой коридор и постучали в дверь кабинета директора.

— Войдите!

За большим письменным столом — женщина в белом халате. Она поднялась им навстречу. Приветливо поздоровалась с Татьяной Васильевной. Та представила Надю, как их будущую старшую пионервожатую. Тамара Сергеевна, улыбаясь, сказала:

— Да она совсем девочка!

Наде понравилась Тамара Сергеевна. Бросился в глаза контраст между молодым лицом и седыми волосами. Голос ее звучал ласково.

Она предложила Наде осмотреть дом, познакомиться с детьми.

— Если понравится у нас, будем вместе работать!

С Надей пошла Татьяна Васильевна.

— Держись спокойно, — говорила она. — Старайся и виду не показывать, что тебе тяжело глядеть на ребят. Говори, как с обыкновенными детьми.

В полутемном коридоре Надя встретила мальчика на костылях. Он сказал:

— Здравствуйте! — и продолжал свой путь.

В комнате девочек воспитательница читала вслух. На маленьких стульчиках плотным кольцом вокруг нее сидели дети. В следующей комнате воспитанников не было. Стояли ряды аккуратно застланных кроватей. Посредине — небольшие столики и низенькие стулья. В классах шли занятия.

— А где же пионерская комната? Пойдемте, посмотрим! — сказала Надя.

— Ее нет, — ответила Татьяна Васильевна. — Детей много, помещение пока небольшое.

— Нет пионерской комнаты?! — удивленно воскликнула Надя. — Как же заниматься с ребятами? Где развернуть работу? Здесь большинство детей и ходить-то не могут, значит, о прогулках, посещении музеев, театров и думать нечего!

— Ты испугалась, Надя? Я говорила тебе: работать здесь трудно, помещение неважное.

Слова Татьяны Васильевны немного обидели девушку, но у нее действительно появились сомнения.

Она нерешительно вошла в кабинет директора. Здесь необходимо дать согласие или отказаться.

— Понравилось вам у нас? — обратилась Тамара Сергеевна к вошедшим.

Надя понимала — вопрос относится к ней, и надо сейчас решить. Она молчала. Потом быстро открыла сумочку, вынула паспорт и протянула его директору.

— Я хочу у вас работать. Может трудно будет, но я постараюсь, и вы поможете мне. Пожалуйста, примите меня.

Просматривая новенький паспорт Нади, Тамара Сергеевна сказала:

— Недавно получили? Я ставлю первую печать. Уверена, что вы нас не бросите, а постепенно привыкнете и горячо полюбите наших ребят. Они будут хорошими пионерами.

— Постараюсь оправдать ваше доверие, — начала торжественно Надя и, смутившись своего тона, просто добавила: — В войну я потеряла родных. Наверно, полюблю детей. Они тоже от войны пострадали.

Тамара Сергеевна объяснила Наде, что пока ей придется совмещать работу воспитательницы и пионервожатой. Девушка согласилась. Условились о часах работы, о том, что первое время она станет заниматься с младшими детьми и постепенно перейдет в группы более старших.

Весь остаток дня Надя провела в библиотеке Дворца пионеров. Девушка чувствовала, что она мало подготовлена, и хорошо понимала, как важно с первых шагов правильно подойти к ребятам.

На другой день Надя рано пришла в детский дом. Ей хотелось познакомиться с воспитателями, узнать от них побольше о детях.

За столом в учительской сидел полный, добродушный человек. Он что-то писал в большой книге. Услышав звук открывшейся двери, поднял голову и пристально посмотрел на смущенную, нерешительную девушку. Он понял, что это — новый сотрудник.

Тамара Сергеевна уже говорила о ней.

Приподнявшись, Иван Иванович сказал:

— Надежда Павловна?.. Так, кажется, ваше имя?

Надя кивнула головой:

— Да... — Ей стало весело: первый раз в жизни по отчеству назвали! Подумала: «Надо привыкать! Я теперь воспитатель!»

Иван Иванович подал ей стул. Хотел что-то спросить. В это время в учительскую вошел высокий, немного сгорбленный, тепло одетый человек. Он стал медленно раздеваться. Долго снимал галоши.

— А вот и доктор явился! Он всегда рано приходит. Дмитрий Яковлевич, познакомьтесь, это — Надежда Павловна, наша новая воспитательница и старшая пионервожатая, — громко сказал Иван Иванович.

Доктор пожал Наде руку, что-то хотел сказать, одновременно закуривая папиросу. Раздосадованный незажигающейся спичкой, сломал ее. Вытащил другую, — она тоже не загорелась. Засунул спичку в коробку и, не обращая внимания на Надю, вышел из комнаты. Она с недоумением посмотрела ему вслед.

— На доктора вы не сердитесь. Он плохо слышит и смущается своей глухоты. Узнает ближе вас, сам заговорит. Он прекрасный врач и редкой души человек. Перед войной на пенсию вышел, не работал. Узнал о нападении немцев — ни минуты дома не остался. Ему уже за семьдесят. Он начал работать еще в земстве. Знает свое дело человек. И как о наших ребятах заботится!

Наде понравился доктор. Теперь и молчание его показалось понятным.

Прощаясь, Иван Иванович посоветовал Наде самой познакомиться с ребятами.

— По-моему, так проще выйдет. Я так не люблю официальных представлений.

Надя прошла в комнату мальчиков, поздоровалась. Ей не ответили, хотя около стола сидело человек шесть-семь подростков. Они оживленно разговаривали, подчеркнуто не обращая внимания на Надю и в то же время наблюдая за каждым ее движением. Девушку охватило такое чувство, будто она готовится прыгнуть в прорубь. Заметив лежащего в постели мальчика, она подошла к нему:

— Ты болен?

— Да, — процедил он сквозь зубы.

— Что у тебя болит?

— Не знаю.

— У тебя жар? — Надя положила руку на голову больного. Тот сердито отбросил ее. Мальчики засмеялись и, толкая друг друга, выбежали из комнаты.

Первое знакомство хорошего не предвещало. Девушке необходимо было поддержать свой авторитет, не ронять его хотя бы в глазах больного мальчонки. Она сделала вид, что не заметила выходки ребят, взяла тетрадь, лежавшую на столике у кровати, перелистала ее.

— Это твои рисунки?

— Мои.

— Собаку хорошо сделал. С натуры?

— Да у нас и собаки-то нет. Просто с открытки срисовал.

Заметив, что мальчик охотнее заговорил, Надя спросила, как его зовут, сколько лет, давно ли болен. Игорь ответил, что ему двенадцать лет и что доктор три дня уже держит его в постели, не позволяет ходить.

— А вы почему так расспрашиваете? — обратился он к девушке.

— Райком комсомола назначил меня пионервожатой. Буду работать здесь.

— Пи-о-нер-во-жа-той, — протянул Игорь. — А с кем вы будете заниматься? Мы же не пионеры!

— А мы отберем лучших ребят и примем их. Вот и начало организации.

— Что вы! Наши ребята не пойдут. Какие мы пионеры — без рук, без ног!

— Неправильно ты говоришь, Игорь. Ты, наверное не, читал книгу Николая Островского «Как закалялась сталь» и знаешь, что автор был инвалидом. Вы здесь учитесь и ремесло изучаете. Какая же разница между вами и здоровыми? Почему вам не быть пионерами? Вы же должны понимать, в нашей стране с детства надо жить и работать в коллективе. Помню, как я обрадовалась, когда меня приняли в пионеры и надели красный галстук...

Больной мальчик с интересом слушал, а Надя все рассказывала и как-то незаметно спросила:

— Игорь, а ты хотел бы стать пионером?

— Да, — тихо сказал он.

Разговор прервала сестра, вошедшая с лекарством, Уходя, Надя сказала, что зайдет позднее. Она чувствовала, что одержала первую маленькую победу.

Спускаясь с лестницы, Надя столкнулась с возвращавшимися мальчишками. Они пропустили ее, но вдогонку громко, насмешливо закричали:

— Пионер!.. Пионер!..

Надя спокойно шла. Насмешки уже ее не пугали. Она что-то поняла.

В столовой завтракало много ребят. Они о чем-то спорили, громко смеялись. Кончив пить кофе, выскакивали из-за стола, не спрашивая позволения, не поблагодарив воспитателей. Безрукие, безногие, на костылях или протезах, ребята оживленно и шумно выбирались из столовой.

Первый раз Надя увидела почти всех детей. Она старалась не обращать внимания на их физические недостатки, но невольно все замечала. Смуглая девочка в руке без пальцев несла кружку с водой легко и просто. Прополз мальчик с парализованными ногами. Он шутил и смеялся. Двигался быстро, не отставая от идущего рядом товарища. Приглядываясь к детям, Надя изумлялась их внутренней силе, с какой они преодолевали физические трудности. Ей искренно хотелось помочь ребятам. Организовать, направить на верный путь эту силу и упорство.

«Они должны стать настоящими пионерами, а потом — комсомольцами!»

Ей казалось, что она лучше поймет детей, если будет знать историю этого необыкновенного детского дома. Надя расспрашивала Ивана Ивановича и доктора. Они рассказывали, и постепенно девушка ясно представляла себе жизнь детдома в дни войны и блокады.

Глава вторая

Перед войной дети-инвалиды жили в Петергофе в прекрасном двухэтажном особняке. Ребята называли его дворцом. Своими башнями, многочисленными балконами, террасой и вьющимся диким виноградом он действительно напоминал дворец. В ненастную погоду дети играли на террасе. Оттуда видно было море. Ребята любили наблюдать за проходящими кораблями. Им нравилась ширь моря, такого безбрежного, необъятного.

Парк, окружающий дачу, дети привели в полный порядок. Срезали сухие ветви, расчистили дорожки, засыпали их песком. Аллеи обложили кирпичом и побелили его. Везде разбили газоны, посадили цветы. Устраивались надолго: знали, что и зиму проведут в Петергофе. Им так нравилось тут! Вниманием и заботой окружали их воспитатели, а доктора старались вылечить своих маленьких пациентов. Хорошее питание, свежий морской воздух — все помогало восстановить силы больных детей.

В праздничные дни ребят увозили к фонтанам. Струи воды подымались высоко, освещенные разноцветными огнями. Они радугой переливались в небе и журчащие, сверкающие падали книзу.

Утром двадцать второго июня дети ждали автобус: они знали, что в этот день их повезут к фонтанам. Но что-то случилось. Ребята поняли это по встревоженным, взволнованным лицам воспитателей. Чувствовали, что нельзя приставать. Затихшие, сидели на ступеньках крыльца.

Скоро весть о войне донеслась и до них. И как все изменилось в прекрасном, сказочном Петергофе! Вместо нарядной, праздничной толпы, по улицам в сторону вокзала шли нагруженные чемоданами, узлами дачники. С каждым днем все больше и больше изменялось лицо города. Больше не было музыки. Не били фонтаны. С вокзала двигались войска. На улицах, в парках, везде видны были только военные. Местное население рыло окопы. В парке снимали статуи и глубоко закапывали в землю. Вечерами не стало видно освещенных окон. Дома стояли безмолвные, затемненные.

Немцы, перейдя границу, двигались вглубь страны. Создалась угроза Ленинграду. Детский дом инвалидов ждал эвакуации. Несколько воспитателей уехали в Ленинград, чтобы все приготовить для переезда. Обратно они не вернулись, — немцы отрезали Петергоф.

Начался обстрел. Он усиливался с каждым днем. Горели и рушились дома. Пожар угрожал и детдому. Укрыться было негде. На помощь больным детям пришли военные. Они перевезли ребят в Старый Петергоф. Временно поместили их в подвале большого каменного дома. В нем можно было спрятаться от снарядов и бомб.

После чудесного особняка дети очутились в темном, сыром подвале. Со страхом прислушивались они к вою сирен. В то же время мальчикам хотелось вылезти, посмотреть на воздушный бой. Они знали, что навстречу вражеским самолетам вылетают наши, и бой идет здесь, над их головами, над Кронштадтом. Но выглянуть было нельзя. Тамара Сергеевна и все воспитатели зорко следили за ними. Дисциплина в подвале была крепкая.

Иван Иванович научил ребят по звуку моторов отличать вражеские самолеты от наших. Иногда совсем близко они слышали свист пролетающей бомбы, грохот обрушившихся зданий. Едкий дым пожаров врывался и в подвал. Разрывы снарядов потрясали стены. Зажженные свечи гасли. Малыши начинали хныкать, но старшие ребята старались рассказать им что-нибудь интересное, рассмешить их. Воспитатели так разместили ребят, что около слабых всегда были более сильные, предприимчивые. На их обязанности было помогать товарищам, следить за ними. И дети прекрасно это делали.

В подвале находилась маленькая, глухонемая от рождения девочка. Она была совершенно беспомощна. Одиннадцатилетняя безногая Таня взяла ее под защиту. Неизвестно, как научилась она понимать глухонемую, угадывать каждое ее желание. Так мать не всегда понимает своего ребенка! Девочки крепко подружились.

Уже почти неделю детдомовцы находились в подвале. Военные обещали вывезти их при первой возможности. Но, видимо, этой возможности не было.

Ночью в дальнем углу Тамара Сергеевна собрала педагогов и воспитателей. Она сидела на узле, укачивая маленькую дочку. Дети других воспитателей были значительно старше ее Светланы. Они давно уже спали. Ее дочка болела, кашляла всю ночь.

Тамара Сергеевна сильно изменилась за это время. Похудела, в темных волосах появилась седая прядь, но она старалась держаться спокойно, как обычно.

— Товарищи, — сказала она, — провизия, взятая нами, кончается. И самое тяжелое — у нас иссякли запасы воды. Пополнять их очень трудно. Иван Иванович несколько раз делал вылазки. Все колодцы вблизи засыпаны. Пруд — далеко, да и приносить оттуда можно ведро, два, а нас здесь много. Я собрала вас, чтобы решить вопрос: как нам быть, если придется еще несколько дней оставаться здесь?

Все молчали. Повар подсчитал оставшиеся продукты.

— Придется еще сократить паек детям и вдвое уменьшить взрослым.

— А воды несколько ведер мы достанем, — сказал Иван Иванович. — Завтра же ночью пойдем. Мне помогут старшие воспитанники.

Решение было принято, но не спалось в эту ночь воспитателям. Одна мысль мучила всех: как сохранить жизнь доверенных им детей?

Тамара Сергеевна подошла к выходу из подвала.

Приоткрыла тяжелую дверь. Поразила тишина. Они так привыкли к постоянному шуму и грохоту, что эта внезапная тишина казалась тревожной.

Тамара Сергеевна стояла с ребенком на руках, вглядываясь в темноту ночи. Ей послышалось: кто-то стоит за кустом, и не один. Кто-то подбирается, ползет.

«Неужели это враги? Может десант высадили?..»

Она хотела захлопнуть дверь, но кто-то тихо сказал по-русски:

— Мы за вами приехали. Пока затишье — скорей собирайте ребят. Сажайте их в грузовики. Они здесь, за деревьями.

Тихо, на руках вынесли спящих малышей. Старшие ребята сразу проснулись, и, кто мог, деятельно помогал взрослым. Наконец разместили всех. Проверили, не осталось ли что в подвале. Грузовики медленно выехали из сада.

Едва спустились под гору — обстрел возобновился. Но автомобили уже мчались по шоссе. Снаряды туда не долетали.

Детей поместили в школе недалеко от Ораниенбаума. После подвала жизнь там показалась раем. Кроватей и многих необходимых вещей не было, зато воздуху — сколько хочешь и воды тоже! Хлеб и провизию получали в Ораниенбауме.

Дети жили дружной семьей. Да иначе и нельзя было: слишком близко находился враг.

Осажденный Ленинград помнил об оставшемся на «пятачке» детском доме. Неожиданно на пароходе вернулись из Ленинграда два воспитателя, ранее отправленные туда. Они сообщили, что ночью предстоит эвакуация детдома морем.

— Путь опасный. Залив обстреливается. Но другого выхода нет. Оставаться вам здесь еще опаснее.

Тамара Сергеевна следила за сборами. В любое время могли сообщить, что пароход подошел.

— Многое зависит от погоды, — говорили вернувшиеся. — Самое главное, чтобы ночь была темная.

Ночь выдалась темная-претемная. Детдомовцев на машинах подвезли к военной пристани. В абсолютном мраке, безмолвно происходила посадка.

Пароход отошел совсем неслышно. Он двигался вдоль берега. Тамара Сергеевна, разместив в трюме детей и уложив свою трехлетнюю дочку, вышла на палубу.

Петергоф горел. И чем ближе подвигались к нему, тем светлее становилось на пароходе. Почти не смолкали орудийные выстрелы.

«Нас будут обстреливать!» — подумала она.

Пароход подходил к самому опасному месту. Миновали Мартышкино. Детство она провела неподалеку от этого берега. Знает здесь каждый поворот, любую тропинку найдет. У самого моря — рыбачий поселок Бобыльск. На горе — Старый Петергоф. Как он пылает! Отсвет пожара лег на море. Словно не вода, а кровь разлилась. Вот красная полоса уже близко. Пароход вошел в нее. Выстрел!.. второй!..

— В нас!..

— Задний ход!.. Полный вперед!.. — слышны команды капитана.

Опять выстрел. Еще ближе... Залило всю палубу.

— Вперед!..

Несколько выстрелов один за другим. Пароходик бросает из стороны в сторону. Наши пушки отвечают из Кронштадта. В небе зарокотали наши самолеты. Обстрел прекратился.

Освещенный заревом пожара, пароход плывет вблизи Нового Петергофа. Капитан настороженно следит за берегом. Он весь, как натянутая струна. Кажется, чувствует, куда упадет снаряд...

«Совсем молодой, а какие у него воля и сила духа!» — думает Тамара Сергеевна. И сама она как-то подтянулась. Они должны вырваться из этого ада!

Опять посыпались снаряды. Опять закачало маленький пароходик. Снова ударили пушки Кронштадта.

— Полный вперед! — раздалась команда капитана. Пароход рванулся и словно полетел по воде. За короткое время удалось миновать опасное место. Немцы обстреливали, но снаряды теперь ложились за кормой, и пароход шел спокойнее.

Утром он был уже в Ленинграде. Город, залитый солнцем, казался таким родным, прекрасным! И даже выстрелы здесь не пугали. Все чувствовали себя дома и как-то спокойнее.

Большинство прибывших детей в скором времени перевезли в глубокий тыл. Когда ребята узнали, что Иван Иванович не поедет с ними в эвакуацию, поднялся страшный шум. Воспитанники в нем души не чаяли. Они просили не оставлять их. Иван Иванович сам был взволнован. Ему нелегко было расставаться с детьми.

— Я ухожу в армию, — сказал он, — и вернусь к вам снова, как только война кончится. А вы растите, учитесь и горячо любите нашу дорогую Родину.

Иван Иванович все время был на фронте. Там же он вступил в партию.

Тамара Сергеевна осталась директором детского дома инвалидов. Его заполнили новые воспитанники, жертвы войны и блокады. О том, как они жили здесь, Надя узнала из рассказа доктора. Нелегко ей было заставить заговорить Дмитрия Яковлевича. Он долго отмалчивался, говорил, что у него нет времени. Однажды Надя встретила его в столовой и прямо обратилась к нему:

— Скажите, доктор, как подойти к детям? Мне хочется много, много сделать для них!

— Если есть желание, это уже многое. Ребята у нас хорошие.

Доктор разговорился. Вспомнил о блокаде.

Детский дом находился вблизи электростанции. Ее обстреливали часто. Фашистов привлекала крупнейшая в городе ГЭС. Они знали, как важно уничтожить источник энергии.

Однажды утром начался налет. Детей сонных перевели в убежище. Едва прозвучал отбой — снова тревога, и так четыре раза подряд. Потом все затихло. Ребята спокойно пообедали.

Опять завыли сирены. Дети уже были в убежище, когда раздался сильный взрыв. Дом закачался. Посыпались стекла, кирпичи...

Когда обстрел затих, воспитатели пошли осматривать здание. Оказалось, пострадали комнаты со стороны фасада. Пришлось уплотниться.

В тот же день принялись очищать дом от мусора, заколачивать фанерой окна. Пробоину заделали кирпичом. Работали в часы затишья.

После снятия блокады дом отремонтировали. Старых, привыкших к дисциплине детдома ребят оставалось немного. Его сразу заполнили вновь присланные дети. Их привозили из больниц, госпиталей и из области. На воспитателей легла огромная работа: объединить, сплотить, перевоспитать эту массу детей, вырванных потоком войны из своих семей, осиротевших, искалеченных. Постепенно возобновились регулярные уроки в классах и работа в мастерских.

Когда кончилась война, Иван Иванович вернулся в детдом. Радостной была встреча с Тамарой Сергеевной и доктором.

Дмитрий Яковлевич не ушел с работы и после войны. Все свои силы, все знания он отдавал детям, изувеченным войной.

— Поработаю еще, пока силы есть, — говорил он. — Не время сейчас отдыхать!

Глава третья

Мастерские были расположены рядом со столовой. Надя торопилась узнать, как проходит день у ребят и чем они заняты.

В детдоме инвалидов воспитанники получали общее и профессиональное образование. Дети оканчивали четырехклассную школу при детдоме, а потом поступали в общую. Посещать школу РОНО могли только ходячие, но ремеслам при детдоме обучались все.

В большой квадратной комнате, с окнами, выходящими в сад, несколько девочек шили белье, чинили и перешивали платья.

Надя подошла к девочке лет четырнадцати. Та ловко и быстро разматывала нитки. Хорошо подобранные цвета, сложный и красивый рисунок вышивки говорили о мастерстве. Разглядывая работу, Надя незаметно наблюдала за вышивальщицей. Девочка ей понравилась. У нее спокойные, ясные, большие глаза. Волевой рот. Золотистые, немного вьющиеся волосы. И удивительная улыбка. Она, как солнышко, освещала все. Но с первого взгляда Надя заметила неподвижность и какую-то скованность тела. У нее были парализованы ноги. И когда Галя (так звали девочку), вместо того, чтобы встать, тяжело опустилась и поползла, Надя едва не закричала. Невыносимо было смотреть на это. Девочка не заметила произведенного ею впечатления. Она взяла со стола ножницы и уже снова спокойно сидела и что-то показывала своей соседке.

Первым движением Нади было броситься к девочке, обнять ее, спросить, откуда у нее столько мужества, как она сумела победить свои физические страдания и быть такой солнечной? Но Надя сдержала свой порыв. Она и виду не показала, а спокойно заговорила с Галей о ее искусной вышивке.

Подошли другие девочки показать и свои работы. Надя исподтишка наблюдала за ребятами. И чем больше она узнавала детей, тем сильнее ей хотелось быть с ними.

После ужина Надя зашла в спальню девочек. Здесь вся мебель была такая же, как у мальчиков, но комната выглядела совсем по-другому. Чувствовалось присутствие маленьких хозяек. Особенно выделялись вышитыми накидками постели. Салфетки на столиках, занавески — везде строчка, вышивки, кружева... Образцовый порядок и безукоризненная чистота.

Топилась большая круглая печь. Яркое пламя освещало девочку, сидевшую на коврике. Она так задумалась, так ушла в себя, что не заметила постороннего человека. Надя подошла ближе. Девочка подняла голову, приветливо поздоровалась и застенчиво сказала:

— Я люблю мечтать у огня. Смотрю на горящие дрова и что хочу, то себе и представляю. А вы любите мечтать? Да почему вы стоите? Садитесь рядом!

Она подвинулась, и Надя с большим удовольствием протянула к огню озябшие руки. Достаточно было беглого взгляда, чтобы определить инвалидность девочки. Она заметила взгляд Нади и сразу замолчала.

Надя больше не смотрела на протез, но разговор не налаживался.

— Ты пионерка?

— Меня приняли... Но это еще до войны было!..

Нина печально покачала головой и задумалась.

Желая прервать молчание, Надя заговорила о том, что райком назначил ее сюда старшей пионервожатой.

— Мы вместе будем работать. Постараемся, чтобы жизнь у нас была интереснее и содержательнее. Тебе сколько лет?

— Четырнадцать. Мне хочется по-прежнему быть настоящей пионеркой, но разве с такой ногой это возможно?