"Подарок" – то, что дарят. Отграничение истинного подарка от подарка подкупа дело очень, очень не простое, тонкое. Подкуп-подарок от подарка по В. Далю отличается тем, что подарок отдаётся бесплатно и безмездно, даром. Здесь наблюдается согласие между толкованием в русском языке и праве: подкуп рассматривается как своеобразный возмездный договор, а подарок – безвозмездный (см.: ст. ст. 423, 572 Гражданского кодекса РФ). Таким образом, как взяточничество, так и подкуп имеют характер сделки. "Помин", "поминок", который толкуется как дар, подарок, принос, поклон, гостинец, приношенье в знак памяти, любви с целью избежать притеснений в будущем. (А. Печерский) в романе "В лесах" так описывает дачу помина: "Уж это как ты себе хочешь, а поминок от учениц прими, не побрезгуй". В. Даль же пишет, что березовские остяки, сверх ясака, встарь вносили поминок, на воеводу, по современному "отстёгивали" его (воеводы) долю.
И, наконец, "щеть". Но толкование этого вида взятки, которую срывают, явно недостаточно[48]. Отличие её толкования от толкования срыва, к сожалению, установить не удалось.
В русском языке есть ещё несколько слов, так или иначе связанных с подкупом. Например, "корысть" – это страсть к приобретению, к поживе; жадность к деньгам, к богатству, любостяжание, падкость на барыши, взятки. Под корыстолюбцем понимается мздоимец, человек неразборчивый в средствах к наживе. Если сравнить слова корысть и коррупция, корыстолюбец и коррупционер, то нельзя не отметить их схожести.
Проанализировав понятия взятки и подкупа в современном русском языке можно сделать вывод о том, что «задабривать подарками, задаривать», «склонить на свою сторону деньгами, подарками, расположить в свою пользу» означает не что иное как «подкупить»[49]. В свою очередь подкуп, подкупка предполагают взаимные обязательства сторон. И в этом случае подарок становиться своеобразной наградой с присущим ей признаком возмездности, с оценкой ее с точки зрения законности либо незаконности. Подарок как средство оказания внимания приобретает форму средства достижения своей цели дарителем. В результате чего такого рода «подарок», например, в уголовном праве, может приобрести качество «взятки», «подкупа», даритель – статус взяткодателя, одаряемый – статус взяткополучателя.
В. А. Жабский
РАЗВИТИЕ УНИФИКАЦИИ УГОЛОВНОГО ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВА (1958–1991 гг.)
В УСЛОВИЯХ ПОСТРОЕНИЯ И РАЗВИТИЯ СССР
Новый виток унификации уголовных законов характеризовался тем, что Основы и уголовные кодексы союзных республик дополнялись отдельными нормами, видоизменялись, что было характерно и для республиканских законов.
Так, значительными изменениями в конце 60-х, начале 70-х годов прошлого века явились нормы об особо опасном рецидиве (ст. 24.1 Основ), о тяжких преступлениях (ст. 7.1 Основ). Как известно, институт категоризации преступлений по характеру и степени общественной опасности получил в УК РФ, УК стран СНГ в 90-х годах ХХ столетия, начале ХХI века.
В связи с принятием Конституции СССР 1977 года союзное и республиканское законодательство пополнить новыми институтами: условное осуждение (освобождение) к лишению свободы с обязательным привлечением осужденного к труду (ст. 23.2, 44.2 Основ), отсрочка исполнения приговора (ст. 39.1 Основ); была расширена система видов освобождения от уголовной ответственности: утрата лицом общественной опасности; освобождение с привлечением лица к административной ответственности; освобождение с передачей дела в товарищеский суд; освобождение несовершеннолетнего с передачей дела в комиссию по делам несовершеннолетних; освобождение лица с передачей его на поруки трудовому коллективу. Основанием освобождения являлось совершения преступления, не представляющее большой общественной опасности, с санкцией до одного года (при передаче в товарищеский суд, замене наказания административным взысканием, общественном поручительстве).
Принятие Основ уголовного законодательства Союза ССР и союзных республик послужило активизации разработки уголовных кодексов союзных республик. При этом они сыграли роль базиса, на основе которого происходила унификация норм, в целом республиканского уголовного законодательства России и других республик, союзного законодательства.
В своих общих чертах республиканские уголовные кодексы в значительной мере воспроизводили Основы, но в отдельных случаях имели отличия, детализировали и развивали их. В большей степени они имели место в уголовных кодексах Грузии и Эстонии.
Общая часть уголовных кодексов всех союзных республик, как и Основы уголовного законодательства, открывается статьей, которая устанавливает, что задачей уголовного законодательства является охрана советского общественного и государственного строя, социалистической собственности, личности и прав граждан и всего социалистического правопорядка от преступных посягательств.
Для осуществления этой задачи уголовное законодательство определяет, какие общественно опасные деяния являются преступными, и устанавливает наказания, подлежащие применению к лицам, совершившим преступления.
Очерчивая пределы объема общесоюзного уголовного законодательства, Основы указывают, что общесоюзные уголовные законы определяют ответственность за государственные и воинские преступления, а в необходимых случаях также и за иные преступления, направленные против интересов Союза ССР. В свою очередь, в уголовных кодексах союзных республик подчеркивается, что кодексы издаются в соответствии с Основами уголовного законодательства, а общесоюзные уголовные законы подлежат включению в кодексы, причем до включения в кодексы применяются на территории союзных республик непосредственно.
Основы и кодексы определяют действие советского уголовного законодательства в отношении деяний, совершенных на территории СССР, а также в отношении деяний, совершенных за пределами СССР. При этом в уголовных кодексах Белорусской, Казахской, Литовской, Молдавской, Латвийской, Киргизской и Армянской союзных республик в соответствии с Основами особо указывается, что при рассмотрении судами данной республики дел о преступлениях, совершенных на территории других союзных республик, применяются уголовные законы, действующие в месте совершения преступления.
Равным образом Основами и кодексами определяется и действие уголовного законодательства во времени. При этом устанавливается, что уголовный закон, устраняющий наказуемость деяния или смягчающий наказание, имеет обратную силу, т. е. распространяется также на деяния, совершенные до его издания. Следует напомнить в связи с этим, что новое уголовное законодательство Союза ССР и союзных республик в ряде случаев несколько сузило уголовную ответственность и наказуемость некоторых преступлений. Достаточно сказать, например, что максимальный срок лишения свободы установлен новым законодательством на десять лет ниже, чем был предусмотрен ранее действовавшим уголовным законодательством. Более строгая ответственность за государственные и за воинские преступления в уголовных кодексах союзных республик означает необходимость освобождения от наказания или смягчения наказания одновременно значительной части лиц, осужденных по ранее действовавшему законодательству. Исходя из гуманных мотивов, в интересах населения и в целях охраны законности и правопорядка были сделаны при введении в действие новых уголовных законов, не только общесоюзных, но и республиканских, определенные изъятия из общего правила об обратной силе закона. Так, при введении в действие уголовных кодексов союзных республик Президиумами Верховных Советов республик в соответствии с постановлениями по этому вопросу, принятыми Президиумом Верховного Совета СССР, было установлено, что смягчение мер наказания не распространяется на лиц, осужденных за особо опасные преступления, и, кроме того, на особо опасных рецидивистов и злостных нарушителей режима в местах лишения свободы, если приговоры в отношении этих лиц вступили в силу до введения кодекса в действие.
При определении действия уголовного закона во времени в уголовных кодексах Узбекской ССР и Армянской ССР приведено положение действующего в этих республиках законодательства о том, что новый уголовный закон вступает в силу на всей территории республики по истечении десяти дней после его опубликования, если в самом законе не указан иной срок введения его в действие.
Новое советское уголовное законодательство отличается своей направленностью на всестороннее укрепление законности и правопорядка. Об этом свидетельствует, прежде всего, отказ Основ уголовного законодательства и соответственно уголовных кодексов союзных республик от института аналогии закона, а также устранение возможности привлечения к уголовной ответственности лиц, в действиях которых отсутствует конкретный состав преступления, предусмотренный законом. Уголовной ответственности и наказанию по новым законам подлежит лишь лицо, совершившее общественно опасное деяние, причем то деяние, которое прямо предусмотрено в уголовном законе. Положение о том, что преступлением является такое общественно опасное деяние, указание на которое содержится в уголовном законе, представляет собой одно из основных принципиальных положений нового советского уголовного законодательства.
«Преступлением признается, – указывается в ст. 7 Основ уголовного законодательства, – предусмотренное уголовным законом общественно опасное деяние (действие или бездействие), посягающее на советский общественный или государственный строй, социалистическую систему хозяйства, социалистическую собственность, личность, политические, трудовые, имущественные и другие права граждан, а равно иное, посягающее на социалистический правопорядок, общественно опасное деяние, предусмотренное уголовным законом».
Важное принципиальное значение имеет также указание на то, что уголовное наказание применяется только по приговору суда (ч. 2 ст. 3 Основ).
Нормы общесоюзных уголовных законов являются исходными для законодательства союзных республик. Уголовными кодексами республик воспроизводятся эти нормы и в соответствии с общесоюзным законодательством получают необходимое развитие, степень которого определяется пределами, в которых данный вопрос решен общесоюзным законодательством.
Так, уголовными кодексами союзных республик предусмотрены все установленные Основами уголовного законодательства виды наказания: лишение свободы, ссылка, высылка, исправительные работы без лишения свободы, лишение права занимать определенные должности или заниматься определенной деятельностью, штраф, общественное порицание, конфискация имущества, лишение воинского или специального звания. В виде исключительной меры наказания за ряд особо опасных преступлений предусмотрена смертная казнь.
Всеми кодексами решен вопрос об ограничении минимального предела лишения свободы: установлено, что лишение свободы может применяться на срок не менее трех месяцев.
Наряду с видами наказаний, непосредственно указанными в Основах уголовного законодательства, уголовными кодексами союзных республик предусмотрены также и другие – установление их входит в компетенцию союзных республик. Так, уголовными кодексами всех союзных республик, кроме Украинской ССР, и Эстонской ССР, предусмотрено в качестве наказания увольнение от должности.
Уголовными кодексами всех союзных республик, кроме РСФСР, Белорусской ССР и Литовской ССР, в виде меры уголовного наказания предусмотрено лишение родительских прав. При этом по уголовным кодексам Узбекской, Латвийской и Армянской союзных республик оно может быть назначено на срок от одного года до пяти лет, по УК Азербайджанкой ССР – от одного года до трех лет, по УК Молдавской ССР – на срок, определяемый приговором суда. Согласно уголовным кодексам Украинской, Казахской, Грузинской, Киргизской, Таджикской, Туркменской и Эстонской союзных республик лишение родительских прав как мера уголовного наказания является бессрочной, причем кодексами этих республик, за исключением Украинской ССР, прямо предусмотрено, что восстановление в родительских правах может быть произведено судом. УК Украинской ССР по вопросу об освобождении от наказания в виде лишения родительских прав отсылает к порядку, предусмотренному Кодексом законов о семье, опеке, браке и актах гражданского состояния.
Уголовными кодексами РСФСР и Таджикской ССР в качестве меры уголовного наказания предусмотрено возложение обязанности загладить причиненный вред.
Основами уголовного законодательства предусмотрено, что пределы испытательного срока при условном осуждении устанавливаются законодательством союзных республик. Уголовными кодексами большинства республик продолжительность испытательного срока установлена от одного года до пяти лет. Согласно уголовным кодексам Украинской, Узбекской, Азербайджанской и Молдавской союзных республик испытательный срок при условном осуждении может быть назначен в пределах от одного года до трех лет. Напомним, что по ранее действовавшему уголовному законодательству испытательный срок назначался в пределах от одного года до десяти лет.
Особенная часть уголовных кодексов всех союзных республик открывается и завершается главами, в которых текстуально воспроизводятся общесоюзные уголовные законы: в первой главе – Закон об уголовной ответственности за государственные преступления; в последней главе – Закон об уголовной ответственности за воинские преступления.
Отражая единство общественного и государственного строя всех союзных республик, все уголовные кодексы устанавливали ответственность за преступления против социалистической собственности, против жизни, здоровья, свободы и достоинства личности, против политических, трудовых и иных прав граждан, против личной собственности граждан, за хозяйственные и должностные преступления, за преступления против правосудия, против порядка управления, против общественной безопасности, общественного порядка и здоровья населения. Уголовные кодексы всех союзных республик предусматривают примерно одинаковый круг уголовно наказуемых деяний и устанавливают за них приблизительно сходные меры наказания.
Расхождения между кодексами в решении одних и тех же вопросов можно найти в объеме уголовной ответственности и мерах наказания, они имеются в структуре Особенной части в целом и в отдельных нормах.
Например, имеются различия в перечне и порядке расположения глав Особенной части уголовных кодексов. В Особенной части кодексов большинства республик после главы о государственных преступлениях помещена глава о преступлениях против социалистической собственности, в уголовных кодексах Узбекской ССР и Молдавской ССР – глава о преступлениях против жизни, здоровья, свободы и достоинства личности, а уж после нее – глава о преступлениях против социалистической собственности. В уголовных кодексах большинства республик глава о должностных преступлениях расположена вслед за главой о хозяйственных преступлениях; в УК Узбекской ССР глава о хозяйственных преступлениях помещена после глав о должностных преступлениях и преступлениях против правосудия, а в УК Казахской ССР – после главы о должностных преступлениях. В большинстве уголовных кодексов глава о преступлениях против правосудия следует за главой о должностных преступлениях в УК Казахской ССР между главами о должностных преступлениях и преступлениях против правосудия включены две другие главы – о хозяйственных преступлениях и о преступлениях против порядка управления. Уголовные кодексы Казахской, Молдавской и Армянской союзных республик выделяют самостоятельную главу о транспортных преступлениях. При этом в уголовных кодексах Молдавской ССР и Армянской ССР она расположена после главы о хозяйственных преступлениях, в УК Казахской ССР – после главы о преступлениях против общественной безопасности и народного здравия. В уголовных кодексах всех союзных республик, кроме Узбекской ССР глава о преступлениях против личной собственности граждан помещена после главы о преступлениях против политических, трудовых и иных прав граждан; в УК Узбекской ССР вначале дана глава о преступлениях против личной собственности граждан (после главы о преступлениях против социалистической собственности), а затем – глава о преступлениях против политических и трудовых прав граждан. В УК РСФСР, в отличие от кодексов других республик, выделена самостоятельная глава «Преступления, составляющие пережитки местных обычаев».
Принятием и введением в действие Основ уголовного законодательства, других общесоюзных уголовных законов был закончен первый этап обновления советского уголовного законодательства, были приняты общесоюзные законы, создана необходимая правовая база для разработки и последующего принятия уголовных кодексов союзных республик.
, характеризуя развитие уголовного законодательства в рассматриваемый период, в частности отмечает, что замена понятия «преступление, не представляющее большой общественной опасности» на деяние, содержащее признаки преступления, не представляющего большой общественной опасности, в 1981 году была явно неудачной. …Закономерно возник принципиальный вопрос: деяние, содержащее признаки преступления, не представляющего большой общественной опасности, – это преступление или непреступное правонарушение?[50] В юридической литературе сразу начались дискуссии из-за неверной законодательной формулировки[51].
Началом следующего этапа унификации уголовного законодательства явился 1985 год. С этого времени в обществе отмечается его экономическая, государственная и правовая перестройка. Работа по унификации в данный период отличается принципиально новым подходом к ней.
Прежде всего, его характеризует активное участие ученых. Ими в начале 80-х годов разрабатывается теоретическая модель Уголовного кодекса (общая часть). Модель стала альтернативным документом, действовавшим Основам уголовного законодательства 1958 года.
Работа по унификации в это время отмечается крайней остротой ситуации во взаимоотношении общесоюзного и республиканского уголовного законодательства. В противовес положения Конституции СССР о том, что при коллизиях общесоюзного и республиканского законодательства применяется общесоюзный закон (ст. 74), республики в своих декларациях о независимости ввели принцип приоритетности республиканского законодательства. Общесоюзные законы могли действовать на территории республики только после их ратификации республиканскими законодателями. Поэтому многие республики приняли уголовные законы, противоречащие Основам 1958 года.
Изложенное предопределило принятие новых Основ (2 июля 1991 года). Вступление их в силу предусматривалось с 1 июля 1992 года. Однако из-за распада СССР и образования Содружества Независимых Государств (СНГ) в силу они так и не вступили.
С. Н. Жаров
ОБ ОСОБЕННОСТЯХ УГОЛОВНОГО СЫСКА В ДРЕВНЕЙ РУСИ
Приемы и способы отыскания и разоблачения людей, нарушивших какие-либо правила и установления общества, восходят к самым древним временам, когда «в лексиконе наших пращуров не было и слова такого – сыск»[52]. В первую очередь, требовалось выяснить, принадлежит ли нарушитель к своей общине, или он – чужак. В первом случае необходимо было определить и личность злоумышленника, поскольку «община не могла допустить собственного ослабления из-за розни или взаимоуничтожения сородичей – обиженных и обидчиков»[53]. И хотя в большинстве случаев родовая община, живущая открыто, тут же узнавала и о самом факте нарушения обычая, и о том, кто именно его совершил, иногда приходилось предпринимать меры, позднее названные дознанием, сыском, розыском, следствием. Осуществлялись они, как правило, жрецом, реже – вождем, в присутствии всей общины, и основывались на достаточно глубоком понимании психологии нарушителя. Не зря в фольклоре отложилась с давних пор пословица о том, что «на воре и шапка горит».
Если преступником был чужак, то не было необходимости выяснять его личность, достаточно было определить, к какой общине он принадлежал, и именно она выступала ответчиком. В. И. Полубинский описал один из языческих розыскных обычаев – «допрос мертвой жертвы»: «Языческие жрецы – волхвы – в заклинаниях и молениях по убитому вызывали дух жертвы, призывая его назвать имя убийцы, и тот, то есть «дух», в конце концов «называл» жрецу виновника смерти соплеменника. Древние считали обращение к самому убитому наиболее простым способом установления и розыска убийцы»[54].
До недавнего времени подобные методы могли вызвать лишь насмешку современных материалистов над наивностью предков. Однако уже сегодня благодаря экспериментам российских ученых С. Д. Кирлиан, К. Г. Короткова и их сотрудников появилась возможность для выявления психоэмоционального состояния человека в момент смерти по характеристикам газоразрядного свечения кожного покрова трупа. Современные методики предполагают применение с этой целью сложной научной аппаратуры, которой, естественно, не могли располагать наши далекие предки, но, возможно, они пользовались иными, недоступными нам и утраченными ныне средствами[55].
Однако, если «допрос мертвой жертвы» был по каким-либо причинам невозможен (например, речь шла не об убийстве) или не давал результатов, приходилось обращаться к материальным средствам сыска. Из множества таких методов остановимся на двух, поскольку именно они впоследствии, несколько видоизменившись в процессе княжеского правотворчества, стали основой всего процесса розыска преступников. Это гонение следа и свод. Оба они применялись, если злоумышленника не удавалось застать и схватить на месте преступления.
Гонение следа позволяло проследить, куда скрылся преступник, по оставленным им следам. Умелые следопыты-охотники, как правило, имелись в каждой общине. Однако и преступник понимал, что потерпевшие будут его разыскивать по следам, и здесь состязались искусство прятать следы и находить их. Если преступнику удавалось оборвать след в пустом, ненаселенном месте или на большой дороге, розыск прекращался. Если же след приводил на территорию другой общины, то именно она считалась виновной и должна была возместить ущерб, либо отвести след от себя, указав, что он уходит далее.
Для свода необходимо было обнаружение украденной вещи. Индивидуальный характер ремесленного производства снабжал каждую вещь достаточным количеством индивидуальных признаков для опознания. Для обвинения также требовалось, чтобы человек, у которого обнаружили украденную вещь, недвусмысленно заявил свои владельческие права на нее: пользовался или хранил как собственную. Такая вещь именовалась «лицем», или поличным. Свод заключался в обязанности последнего владельца украденной вещи доказать законность ее приобретения, то есть свести потерпевших с тем, у кого он ее приобрел. Тот из прежних владельцев, кто не мог доказать добросовестности приобретения вещи, и признавался виновным в краже со всеми вытекающими из этого последствиями.
Если же и материальные методы сыска не давали результатов, но имелись обоснованные (или казавшиеся таковыми) подозрения в чей-либо конкретный адрес, это давало основание для обвинения. Одной из важных особенностей уголовного процесса у многих народов (славяне тут далеко не исключение) была презумпция виновности, то есть бремя доказывания своей невиновности возлагалось на того, кому предъявлено обвинение. Арбитром выступали высшие силы.
Искренне верующие не сомневались в том, что если какой-либо проступок можно скрыть от людей, он все равно будет известен высшим силам. Л. Нидерле отметил, что «славяне поклоняются камням и горам, источникам, озерам, кустам и деревьям, целым рощам, а также четвероногим зверям и птицам и, наконец, огню, звездам, месяцу и солнцу. Все это, будь то деревья, источники или горы, они чтили не потому, что это были предметы мертвой природы, а потому, что одухотворяли их. Славяне вкладывали в них представления о живых существах – духах, которых почитали и которых поэтому в случае необходимости просили о помощи»[56]. Поэтому стоило лишь правильно задать вопрос, и точный ответ будет обязательно получен. При этом, если славяне-язычники вынуждены были адресовать свои вопросы к тем духам, которые находились вблизи места преступления, то с принятием христианства их заменил Бог, который по определению всемогущ, вездесущ и всеведущ.
Самым простым способом была обязанность принести присягу с соблюдением всех тонкостей обряда, ведь клятвопреступление считалось тяжким грехом. Более сложные обряды «допроса» высших сил в качестве свидетелей получили название ордалий – испытаний огнем, водой или железом. Отечественные источники не донесли до нас описания этих испытаний, но с помощью сравнительного правоведения эти методы описаны историками права. К примеру, испытание железом включало в себя нанесение ожога представителям обеих сторон – истца и ответчика – раскаленным куском железа, и по скорости заживления раны выносили приговор о виновности или клевете[57].
Современник скептически улыбнется – и напрасно! Общий психический настрой, внутренняя убежденность в своей правоте, как показала практика, способны многократно увеличивать физические силы человека. Военные с давних времен знали, что «раны победителя заживают быстрее».
Однако обнаружение виновного еще не исчерпывало конфликта. В лучшем случае старейшины обеих общин договаривались решить дело миром, община ответчика признавала претензии и соглашалась возместить ущерб. В худшем – отказывалась, и потерпевшим приходилось доказывать свое право силой. Отсюда возникала кровная вражда, переходившая из поколения в поколение, когда сам источник этой вражды уже был давно забыт.
Обычное право кровной мести возникало и как наказание за убийство соплеменника, но не обязательно самому убийце, а всему его роду. Отсюда возникло еще одно замечательное, по выражению Л. Нидерле, явление: коллективная ответственность (круговая порука): «за уголовное действие отвечал весь род, община, и даже еще более широкие союзы, например целые группы поселений (русск. вервь, сербск. околина, польск. ополе…), и целый такой союз обязан был преследовать преступника, а если он его не задерживал, но следы его вели в какую-то из общин, вся община обязана была либо выдать преступника, либо платить возмещение»[58].
Становление государственности вызвало передачу судебных функций князю, что не могло не повлечь за собой изменения методов сыска. Князь, осуществляя правосудие, «был вправе принимать абсолютно любые решения, но при этом должен был учитывать правовые нормы, содержавшиеся в «Законе русском, договорах… и других правовых актах, не забывая при этом древнее обычное право»[59]. Но сам он вершил суд только в столице или ином месте своего пребывания, а «по областям судили «княжи мужи, являвшиеся представителями великокняжеской администрации»[60], поэтому князь, как олицетворение справедливости, обязан был в первую очередь позаботиться о единстве норм права на всей подвластной ему территории. Это касалось и обеспечения объективности результатов сыска, для чего следовало упорядочить его методы и закрепить их в законе. Такое узаконение было совершено Ярославом Мудрым и его наследниками в первом писаном своде русского права, получившем название Русской Правды.
Князь, создавая нормативный акт, не мог дать населению нечто совершенно новое, он вынужден был опираться на освященный традицией обычай, либо сохраняя его нормы в неприкосновенной целостности, либо внеся некоторые изменения. В своем блестящем анализе норм древнерусского права М. Б. Свердлов вывел логичную, непротиворечивую закономерность использования законодателями Киевской Руси правового наследия родового общества: «Сравнение норм Краткой и Пространной Правды разъясняет принципы использования составителями норм предшествующего законодательства: 1) сохранение текста, даже если предшествующая норма отменена последующим законодательством, с указанием последующего корректива; 2) изменение порядка последовательности юридических норм для достижения целостности их композиции; 3) использование терминологических поновлений, которые отражают социально-экономические и политические изменения»[61]. Эта закономерность применима и при анализе норм Русской Правды, регулировавших сыск.
Краткая редакция Русской Правды регулирует свод в ст. 13–16. Статья 13 практически без изменений приводит обычную норму изъятия собственником украденной вещи у недобросовестного приобретателя, княжеским правотворчеством добавлена лишь фиксированная штрафная санкция – 3 гривны за обиду[62]. Следующая, 14 статья, уже ограждает добросовестного владельца украденной вещи, требуя от собственника: не отнимай, не говори ему: мое, но говори ему так: пойди на свод, где взял это. Князь, не вмешиваясь в обычный порядок свода, требует бесконфликтного его проведения. В 15-й статье, не содержащей следов княжеского правотворческого вмешательства, регламентируется возмещение ущерба виновным, у которого обнаружена лишь одна вещь из многих украденных. 16-я статья, регулируя свод по частному случаю возвращения челядина, ограничивает его, вопреки общему правилу, третьим покупателем, который, передав челядина собственнику, может самостоятельно продолжить свод при свидетеле[63].
Таким образом, все изменения, внесенные в обычные нормы регламентации свода, преследовали лишь обеспечение бесконфликтности его проведения и достижения большей объективности его результатов (с помощью свидетеля). Той же цели подчинены и более подробные вставки в порядок свода в Пространной редакции (ст. 32–39), главной из которых было введение заклича – объявления о краже на торгу, предшествовавшего своду.
Некоторые исследователи считают заклич самостоятельным сыскным приемом[64], другие – лишь элементом свода[65]. Автор склонен согласиться с последними, поскольку метод сыска – это система действий, направленных на отыскание преступника, получение доказательств его вины или сведений о наличии таких доказательств, а заклич, исходя из текста ст. 32, 34 Пространной Правды – это всего лишь объявление на торгу о пропаже вещи, то есть элемент свода. Это подтверждается и отсутствием упоминания заклича в Краткой Правде, и необязательностью его для проведения свода. Заклич лишь ограничивал свод тремя днями, по истечении которых любой недобросовестный приобретатель признавался похитителем со всеми вытекающими отсюда последствиями.
Вместе с тем интересно наблюдение Н. А. Погорецкого о тонкой юридической технике регулирования заклича: законодатель употребил в отношении челядина термин «скрыеться», а в отношении вещи – «погубить», не указывавших на характер утраты, поскольку на момент заклича могло быть неизвестно, убежал ли челядин по собственному умыслу или чьим-то злым наущением, а вещь потеряна или украдена[66].
Регулирование княжеским законодательством гонения следа впервые появляется в Пространной редакции Русской Правды (ст. 77). Анализ позволяет с уверенностью выделить две позднейшие вставки, отличающие норму княжеского права от древнего обычая. Первая – это фиксированная санкция (татба и продажа). Вторая настолько важна, что даже выделена в тексте статьи: «а след гнати с чюжими людми а с послухи». Княжескому суду требовалось в результате гонения следа получить не субъективное убеждение потерпевшего, а достоверное, объективное доказательство, поэтому князь обязывает гнать след в присутствии незаинтересованных свидетелей (чужих людей), отсутствие которых позволяло признать результат гонения недействительным.
Что же касается поличного, то понятие это было настолько обыденным и всем известным, что правовая регламентация его была осуществлена лишь в 1488 г., при распространении московских правовых норм на новые территории, вошедшие в подчинение великого князя московского, статьей 11 Белозерской уставной грамоты «А поличное то, что выимут из клети из-за замка; а найдут что в дворе или в пустой хоромине, а не за замком, ино то не поличное».
Таким образом, князь как высший орган государственной власти не видел в уголовной преступности общественной опасности, потому и розыск преступников не вошел в сферу деятельности государственной власти, оставаясь частным делом потерпевших и их семей. Общественную опасность представляли конфликты общин по результатам розыска и возмещению ущерба, и княжеское законодательство внесением некоторых изменений в обычные нормы снизило конфликтность, обеспечивая должный правопорядок и стабильность в обществе.
Однако время от времени уровень преступности повышался настолько, что начинал серьезно дестабилизировать древнерусское общество. В таких случаях князья вынуждены были реагировать, применяя меры как законодательного, так и репрессивного характера. Один из таких случаев описан в летописи в восхваление Владимира Святославича, который, приняв христианство и следуя советам епископов, установил для разбойников и убийц смертную казнь, отменив прежнюю виру – денежный штраф. В. И. Полубинский полагает, что «в подобных случаях розыск преступников не мог проводиться без активного участия княжеских людей»[67]. М. Б. Свердлов, анализируя эту ситуацию, заметил: «… важно не то, от кого исходили советы (епископы и старцы имеют для рассказа лишь композиционное значение), а то, что реформа была учреждена в связи с ростом числа разбоев. Поэтому смысл ее заключается не в том, что Владимир-христианин пытался ввести за разбой смертную казнь, возможно ссылаясь на византийское право, а в попытке казнями прекратить разбои или сократить их количество… однако судебные штрафы и, в частности, виры играли еще заметную роль в пополнении княжеской казны… Поэтому Владимир вернулся к прежней системе взимания вир. Но то было не просто возвращение к прежней практике. Вместо индивидуального наказания посредством казни устанавливалась коллективная ответственность верви, которая должна была выплатить огромные суммы в 40 или 80 гривен, если она укрывала преступника или соглашалась платить за него»[68].
Другими словами, ситуация обострилась настолько, что великий князь киевский вынужден был, не считаясь с убытками от невнесенных в казну вир, бросить свою дружину на искоренение наиболее опасных разбойничьих шаек, а затем связать круговой порукой сельские общины, вынудив их либо выплачивать разорительные виры, либо самим разыскивать, задерживать и передавать властям разбойников.
Интересно, что княжеское законодательство не устанавливало срока выплаты виры, но взамен обязало общину содержать чиновника, принимавшего ее (вирника) до полной выплаты. Подробная регламентация содержания – «покон вирный» (ст. 42 Краткой редакции Русской Правды) такова, что община практически вставала перед выбором: либо напрячь все материальные возможности и быстро выплатить виру, либо разоряться на содержании вирника, при этом виру все равно приходилось платить. И уж в такой общине все ее члены впредь внимательнейшим образом следили, чтобы никто из них не допускал и мысли о преступлениях – себе дороже!
Такая законодательная политика одного из первых великих князей нашла благодарного последователя в одном из последних – Иване III. Статья 14 Белозерской уставной грамоты 1488 г. в условиях давно отмененной виры реанимировала институт круговой поруки, искусственно создавая общины в городах и административных единицах сельской местности и обязывая их членов разыскивать опасных преступников под угрозой уплаты большого штрафа: «А учинится у них в городе душегубьство, а не доищутся душегубьца, ино вины четыре рубли заплатят горожаня; а учинится душегубьство в коем стану или в коей волости, а не доищутся душегубца, и они вины четыре рубли заплатят в стану или в волости, в коей душегубьство учинилося; а доищутся душегубца, и они его дадут наместником или их тиуном, а хрестьаном в том продажи нет»[69].
|
Из за большого объема этот материал размещен на нескольких страницах:
1 2 3 4 5 6 7 8 |
