Исторический тип рационального обоснования властно-правовых отношений: постнеклассический подход (стр. 4 )

М. С. Иващенко

ИСТОРИЯ СТАНОВЛЕНИЯ И РАЗВИТИЯ УГОЛОВНОЙ ОТВЕТСТВЕННОСТИ

ЗА ПРЕСТУПЛЕНИЯ ПРОТИВ ЗДОРОВЬЯ НАСЕЛЕНИЯ В РОССИЙСКОМ ГОСУДАРСТВЕ

Впервые указание на охрану общественных отношений в сфере здоровья населения на законодательном отмечалось в Уложении о наказаниях уголовных и исправительных 1845 года в главе «О преступлениях и проступках против постановлений, ограждающих народное здравие», где имелось особое отделение, именуемое «О нарушении правил, установленных для продажи, хранения и употребления веществ ядовитых и сильнодействующих». Расширив основание ответственности (продажа лицам, не имеющим право на покупку сильнодействующих или ядовитых веществ, незаконное их приобретение, нарушение правил приготовления или торговли азотной кислотой), Уголовное Уложение 1903 года дифференцировало санкции в зависимости от признаков субъекта преступления, выделив специально три статьи. В одной из них криминализировалось нарушение правил хранения, отпуска или использования такого рода средств ответственным лицом аптек и производств; в другой – лицом, имеющим право их использовать; в третьей предусматривалась ответственность лиц, виновных в хранении для продажи или в продаже сильнодействующих и ядовитых веществ без лицензии или с нарушением ее условий.

Уголовное Уложение 1903 года к посягательствам на здоровье населения также относило: изготовление, хранение для продажи или продажу, например, «съестных припасов или напитков, вредных для здоровья или испортившихся», «посуды, выделанной из вредных для здоровья материалов», «предметов потребления или домашнего обихода, окрашенных ядовитыми красками материи, обоев, бумаги, папки, свечей, игрушек и т. п., запрещенных в торговом обороте», «печеного хлеба с примесью пищенепригодных веществ».

Большее число норм отечественного законодательства XIX – начала XX века касалось наказуемости за совершение другого рода преступления против народного здравия: нарушения санитарно-эпидемиологических правил. Составители Уложения о наказаниях уголовных и исправительных 1845 года были вынуждены выделить в соответствующей главе Особенной части несколько специальных отделений: «О нарушении уставов карантийных»; «О нарушении постановлений против распространения повальных или прилипчивых болезней»; «О нарушении правил для погребения мертвых»; «О нарушении уставов врачебных». Уголовное Уложение 1903 года во многом унифицировало подобные составы, предусмотрев общую норму об ответственности за виновное неисполнение «правил о мерах охранения народного здравия» и установив квалифицированные составы за деяния, касающиеся непосредственно заразных болезней. Сохраняя преемственность, законодатель устанавливал особые санкции в отношении женщины, «страдающей заразительной болезнью» и нанявшейся в кормилицы или принявшей на себя обязанности по уходу за ребенком. С некоторыми дополнениями в Уголовном Уложении 1903 г. были сконструированы основания ответственности за нарушение правил погребения мертвых, в том числе вне кладбища без разрешения, оставление мертвых без погребения[70].

Историческая совокупность норм о преступлениях против здоровья населения как система в современном понимании стала складываться лишь в начале XX века[71].

Впоследствии постановлением 2-й сессии ВЦИК X созыва от 01.01.01 года данная статья была дополнена словами «хранение и сбыт ядовитых и сильнодействующих веществ лицами, не имеющими на то права»[72].

Однако появление на «черном рынке» в последующие годы кокаина, опия и их производных привело к необходимости установления уголовной ответственности за операции с наркотиками. 25 декабря 1924 г. ВЦИК и СНК приступили к обсуждению проекта постановления о дополнении УК РСФСР 1922 г. статьей 140-д[73]. Принимается решение внести этот проект на утверждение ближайшей сессии ВЦИК. Такая сессия ВЦИК РСФСР XI созыва состоялась 5-6 мая 1925 года, на которой и была принята норма 140-д[74].

Статьей 140-д преследовалось изготовление и хранение с целью сбыта кокаина, опия, морфия, эфира и других одурманивающих веществ без надлежащего разрешения, за совершение чего предусматривалось наказание в я.': виде лишения свободы «на сроки до 3-х лет с конфискацией части имущества или без таковой конфискации и с воспрещением проживания в Москве, Ленинграде, в пограничной полосе и в портовых городах, список которых устанавливался по соглашению с НКВД и НКЮ на срок не свыше 3-х лет». То же преступление, совершаемое в виде промысла, а равно содержание притонов, в которых производится сбыт или потребление кокаина, опия, морфия и других одурманивающих веществ, «карается лишением свободы на срок не ниже 3-х лет со строгой изоляцией, конфискацией всего имущества, поражением в правах и с воспрещением проживания, по отбытии наказания, в пограничной полосе и в поименованных выше городах на срок до 3-х лет».

УК РСФСР 1922 г. включил в гл. VIII «Нарушение правил, охраняющих народное здравие, общественную безопасность и публичный порядок» ст. 212 «Врачевание или дача медицинских советов с корыстной целью лицам, не имеющими на то законного права» в качестве наказания за подобные деяния был предусмотрен штраф до 300 рублей золотом или принудительные работы на срок до 3-х месяцев. «Неизвещение надлежащих властей со стороны лиц, к тому обязанных, о случаях заразных болезней или падеже скота» предусматривалось ст. 214. Виновный в данном преступлении наказывался штрафом до 100 рублей золотом. Ст. 215 устанавливала аналогичную ответственность за «неисполнение законов и обязательных постановлений, установленных в интересах охранения народного здравия и предупреждения эпидемии».

Данный Уголовный кодекс рассматривал выпуск недоброкачественной продукции всего лишь как один из видов бесхозяйственности. В ст. 128 УК РСФСР устанавливалось, что лица, стоящие во главе государственных учреждений или предприятий, за бесхозяйственность, в результате которой не был выполнен производственный план, или ухудшилось качество выпускаемых изделий, или же было растрачено имущество предприятий, наказывалось лишением свободы либо принудительными работами на срок ниже одного года. Так, в соответствии с данной нормой ответственность наступала только в том случае, когда ухудшение качества произошло в результате бесхозяйственности, то есть небрежного или недобросовестного отношения лица к порученному делу.

«Недобросовестность свидетельствует о явной неисполнительности должностного лица, пренебрегающего исполнением служебных обязанностей и безразличного к судьбам вверенного дела»[75].

Субъектами этого преступления могли быть лишь лица, стоящие во главе государственных учреждений. К числу таких лиц относили в тот период заведующих, директоров, начальников учреждений или членов коллегии, если во главе учреждения либо предприятия стояла коллегия[76].

Вместе с тем отдельные признаки преступления были отражены в ст. 128 УК РСФСР недостаточно четко. Например, довольно неопределенно был сформулирован такой признак, как «ухудшение качества продукции», что порождало трудности в его толковании. Поэтому данная статья была изменена, и в новой редакции от 01.01.01 года[77] уже не содержала указания на такой признак бесхозяйственности, как ухудшение качества выпускаемой продукции.

Однако это не означало, что устранялась уголовная ответственность за подобные действия. Виновные в их совершении привлекались к ответственности за бесхозяйственность либо по статьям о должностных преступлениях[78].

Точно так же решались вопросы ответственности за выпуск недоброкачественной продукции по УК других советских республик (например, ст. 128 УК УССР 1922 г.).

К числу иных преступных деяний, посягающих на народное здравие, общественную безопасность и публичный порядок, предусмотренных УК 1922 г., относились: «курение табака в местах, где в силу обязательного постановления или законного приказа таковое запрещалось» (ст. 219); «публичные нарушения или стеснения религиозными обрядами или культовыми церемониями свободы движения других граждан, вопреки закону или обязательному постановлению местной власти» (ст. 239); «нарушение правил, для открытия промышленных и торговых предприятий» (ст. 245) и др.[79]

Анализ дальнейшего развития уголовного законодательства страны позволяет выявить стабильную тенденцию, выражающуюся в криминализации наиболее опасных деяний, связанных с наркотическими, ядовитыми и сильнодействующими веществами. По мере роста количества незаконных операций с наркотиками, увеличения числа лиц, их потребляющих, в УК РСФСР систематически вносились новые статьи, предусматривающие уголовную ответственность, либо дополнялись более жесткими санкциями уже действующей нормы. В частности, УК 1926 г. был дополнен статьей, введенной в главу восьмую и устанавливающей ответственность за нарушение правил, охраняющих народное здоровье, общественную безопасность и порядок. Так, ст. 179 УК РСФСР 1926 г. предусматривала наказание за изготовление, хранение и сбыт сильнодействующих ядовитых веществ без специального разрешения, а также нарушение установленных правил производства, хранения, отпуска, учета и перевозки сильнодействующих и ядовитых веществ[80].

УК РСФСР 1926 г. установил уголовную ответственность за «нарушение правил об охране народного здравия, специально изданных в целях борьбы с эпидемиями», а также за «незаконное врачевание»[81].

Ст. 180 УК определяла «занятие врачеванием как профессией лицами, не имеющими надлежащего удостоверенного медицинского образования, а равно занятие медицинским работником такого рода медицинской практикой, на которую он не имеет права». Санкция данной статьи предусматривала исправительно-трудовые работы на срок до 6-ти месяцев или штраф до 500 рублей.

Охрана санитарно-эпидемиологической безопасности обеспечивалась ст. 181 УК «Нарушение правил по охране народного здравия, специально изданных в целях борьбы с эпидемиями»[82]. Наказание за данный вид преступной деятельности был аналогичен, как и за занятие незаконным врачеванием.

Данный Уголовный кодекс[83] не внес существенных изменений в понятие «бесхозяйственности», за исключением того, что был расширен круг субъектов данного преступления.

В 1938 г. принимается постановление Совнаркома о правилах потребления, сбыта и перевозки наркотиков, ядовитых и сильнодействующих веществ[84].

Для успешного восстановления и развития экономики страны было направлено постановление ЦИК и СНК СССР от 1929 г. «Об уголовной ответственности за выпуск недоброкачественной продукции и за несоблюдение стандартов». Закон предусматривал, что за массовый или систематический выпуск из промышленного или торгового предприятия недоброкачественной продукции виновный наказывался на срок до пяти лет лишения свободы, а за несоблюдение стандартов - принудительными работами на срок до одного года.

27 октября 1960 года Верховным Советом РСФСР был утвержден новый УК РСФСР. Первоначальная редакция УК РСФСР 1960 г. к преступлениям против здоровья населения относила: 1) ст. 221 (незаконное врачевание); 2) ст. 222 (нарушение правил, установленных в целях борьбы с эпидемиями); 3) ст. 224 (изготовление или сбыт ядовитых или наркотических веществ); 4) ст. 225 (посев опийного мака или индийской конопли без разрешения); 5) ст. 227 (создание группы, причиняющей вред здоровью граждан) и др.[85]

Впоследствии в данные нормы неоднократно вносились изменения и дополнения, а глава десятая УК РСФСР «Преступления против общественной безопасности. Общественного порядка и здоровья населения» пополнялась новыми составами. Так, Законом РСФСР от 25.07.62 г., ст. 224 УК РСФСР была увеличена с 2-х до 3-х частей, а максимальный срок лишения свободы повышен с 5-ти до 10 лет. В качестве дополнительного наказания предусматривалась конфискация наркотических, сильнодействующих и ядовитых веществ.

Указом Президиума Верховного Совета (ПВС) РСФСР от 01.01.01 г[86], в диспозицию ст. 222 УК РСФСР было включено нарушение санитарно-эпидемиологических и санитарно-противоэпидемических правил, если это повлекло или могло повлечь распространение эпидемических и других заразных заболеваний. В первоначальной редакции указание на возможность наступления общественно опасных последствий не содержалось.

УК РСФСР 1960 г. под незаконным врачеванием понимал оказание медицинской помощи лицом, не имеющим специального медицинского образования и квалификации.

Медицинский работник нес уголовную ответственность, если он, не обладая специальными знаниями, осуществлял определенные лечебно-диагностические мероприятия.

Необходимо остановиться еще на одной норме – это ст.227 УК РСФСР 1960 г., предусматривавшая уголовную ответственность за посягательства на личность и права граждан под видом исполнения религиозных обрядов. Данная норма устанавливала ответственность за организацию религиозной группы, руководство ею и активное участие в ней при условии, что деятельность такой группы имеет антиобщественную направленность. Характер запрещенной деятельности группы определяется тем, что в ней совершаются действия, сопряженные с причинением вреда здоровью граждан, с иными посягательствами на личность или права, с побуждением граждан к отказу от общественной деятельности или исполнения гражданских обязанностей, с вовлечением в подобную группу несовершеннолетних.

С принятием УК РФ 1996 г. преступления против здоровья населения были помещены в гл. 25 «Преступления против здоровья населения и общественной нравственности». Из двенадцати составов преступлений данной направленности три претерпели изменения – это ст. 234 УК «Незаконный оборот сильнодействующих или ядовитых веществ в целях сбыта» в редакции Федерального закона от 01.01.01 г.[87]; ст. 237 УК «Сокрытие информации об обстоятельствах, создающих опасность для жизни и здоровья людей» в редакции Федерального Закона от 01.01.01 г.[88] и ст. 238 УК «Производство, хранение, перевозка либо сбыт товаров и продукции, выполнение работ или оказание услуг, не отвечающих требованиям безопасности в редакции Федерального Закона от 9 июля 1999 г.[89] Последние новеллы в гл. 25 УК РФ внес Федеральный закон от 8 декабря 2003 г. «О внесении изменений и дополнений в Уголовный кодекс Российской Федерации»[90], который дополнил ее двумя самостоятельными составами ст. 2281 и 2282 УК РФ.

Н. Б. Комова

МОДЕРНИЗАЦИЯ РОССИЙСКОГО ГОСУДАРСТВА НА РУБЕЖЕ XX – XXI вв.:

МОНАРХИЧЕСКИЕ ТРАДИЦИИ И РЕСПУБЛИКАНСКИЕ ИННОВАЦИИ

В конце XIX века окончательно сформировались идеалы русского консервативного государственно-правового сознания: монархия и православие. Именно эти цивилизационные «столпы» русской государственности стали критериями оценки всех политических или юридических преобразований в России, альфой и омегой развития русской нации, Российской империи, условиями устойчивого развития социально-экономической и духовной жизни. Так или иначе, но трудно спорить с тем, что монархическая власть в истории России (ярким примером тому является успешный выход из такой «модельной революции», являющейся, по сути, «архетипической формой социальных бифуркаций», как Смута начала XVII в.[91]) всегда играла роль политического фактора, противостоящего анархии и деспотизму.

Не случайно, что и на рубеже ХХ и XXI вв. на доктринальном уровне все более и более активно обсуждаются проекты реставрации монархических институтов в постсоветской России, в возрождении которых ряд исследователей усматривают выход из современной демократической смуты, возможность скорейшего преодоления «либерально-реформаторского лихолетья» (по меткому замечанию Ф. Разумовского, «ура-демократии»). Отсюда и возникновение серьезных монографических работ в среде юристов и политологов, и появление интригующих общественность анонимных «Проектов Россия» и т. п.

В целом же, в отношении проблемы государственно-правовой модернизации, государственно-правового строительства в постсоветской России вот уже почти два десятилетия в специальной литературе, на научных конференциях различного уровня и тематики развернута многоплановая дискуссия. В качестве ключевых ее моментов можно выделить ряд взаимосвязанных вопросов:

1) соотношение категорий «модернизация» и «трансформация»;

2) направленность модернизации в условиях глобализирующегося мира, ее проектируемые результаты и их влияние на сохранение национальной идентичности, самобытности права и государства, их эффективности;

3) наличие исключительно одной (западно-либеральной) модели модернизации общества, государства, права, экономики, либо признание многомерности, поливариативности (в практическом и теоретическом планах) этого процесса.

В общем, в рамках различных отраслей гуманитарного знания в последние два десятилетия обнаруживается стремление к пониманию истоков и смысла российского реформизма. Более того, постепенно, в на фоне постсоветский государственно-правовых и социально-экономических трансформаций в специальной литературе реформа и разного рода (кажущиеся уже перманентными) преобразования, расцениваются как, несомненно, предпочтительный вариант развития всех сфер отечественного общества и государства. Политическая же история России, в этом плане, некоторыми авторами представляется в качестве большей или меньшей степени реализованных, но единых в модернизационной направленности преобразований[92].

Характеристики отдельных, порой никак не взаимосвязанных преобразований стали суммироваться в схему вообще нового взгляда на государственно-правовой процесс в России уже исключительно через призму реформ. «Схема неизбежно повлекла за собой попытки выявить якобы присущие этому процессу «закономерности». А эти закономерности в свою очередь всего лишь выражают на поверхности исторических событий некие глубинные первоосновы российской государственности и «корневой дух» ее взаимоотношений с гражданским обществом»[93]. С последним суждением можно согласиться, с той лишь оговоркой, что в принятом в западной традиции понимании категории гражданского общества, последнего в России никогда не было именно в силу наличия «глубинных первооснов российской государственности. Так или иначе, но генеральной линией осмысления государственно-политической модернизации России стало представление ее как череды реформ и неизбежно следующих за теми так называемых контрреформ.

Увлеченность модернизационной моделью осмысления отечественной государственности вполне естественно стимулировало не виданный ранее интерес к концепции (стратегии) устойчивого развития, начало которой было положено в экономической науке и практике, но в середине 90-х годов основные ее постулаты вполне справедливо переносятся и в юридическую науку, становятся ощутимым теоретико-методологическим ориентиром для решения многих ключевых проблем: утверждения прав человека, создание правовых основ стабилизации национальных отношений, правовое регулирование земельного вопроса, экологии[94] и др.

Странно, но эта модель (за редким исключением[95]) практически не была применена для понимания современной формы государственного правления, сопряженного с ней государственно-правового режима, содержания и направленности постсоветской идеологии, ценностных ориентиров публичной власти и т. п. Хотя именно эти вопросы должны были в первую очередь решаться в условиях очередного национального «модернизационного излома». Тем более что абсолютно справедливым можно признать суждение , считающего, «что для российского менталитета власть – это дьявольская сила»[96].

Удивительно, но в отношении внедренного в ткань отечественной правовой и политической культуры института президентства, имеющего вполне конкретную (франко-американскую) прописку, юридическое и политологическое сообщество проявило почти что единодушное «научное презрение», выразившееся в стремлении решать множество частных вопросов, как правило, конституционно-правового характера (об объеме властных полномочий главы государства, о правовом режиме его функционирования в системе разделения властей и т. п.) на фоне отсутствия широкой содержательной дискуссии относительно адекватности этой модели государственного правления для посткоммунистической модели. В целом же, этот институт, принципиально новая для страны конструкция был принят абсолютно некритично.

Хотя, в рамках общей теории права и государства большинство авторов, а также ряд весьма уважаемых экспертов по современным государственно-правовым и социально-экономическом проблемам признают, что постсоветская Россия, вовлеченная в процесс реформирования оказалась (как это уже неоднократно было в отечественной истории) перед дилеммой: сохранение традиции или обновление основных институтов, ориентация на собственные возможности, связанные с апробированными устоями и привычной динамикой социокультурного развития, или же решительная перестройка, модернизация и движение по принципиально новым «дорогам», известным в основном из «заемного», инородного опыта.

Ясно и то, что по охвату сфер общественного развития модернизация является многосторонним феноменом. Однако в силу сложившейся в рамках западного рационализма традиции различные социальные науки восприняли концепцию модернизации как синоним прогресса, основанного на идеях западноевропейского Просвещения. «Примечательно, что в русском языке нет адекватного перевода прилагательного modern, от которого и происходит термин «модернизация». Обычно это прилагательное у нас переводится как «современный», однако содержательный смысл его отличается от понятия сопричастности происходящему в настоящий период времени»[97].

Вообще, различные выражения со словом «modern» используются в социальных науках для характеристики длительной эпохи развития, начинающейся на переломе от позднего Возрождения к Новому времени, в XVI – XVII веках, и продолжающейся сегодня.

Длительное время, как подчеркивает , «идея модернизации и соответственно прогресса воспринималась как неизбежный и необратимый феномен» сначала европоцентристской цивилизации, а затем и всего современного мира. В настоящее время происходит формирование новой парадигмы современного многополярного мира, а концепция европоцентристского мира находится в состоянии кризиса.

Однако и в начале XX века, и в конце этого столетия российские реформаторы находились и находятся в сфере притяжения сначала ценностей европейского, а затем и евроамериканского мира, соответственно логика российского исторического процесса усматривалась в постепенной вестернизации политико-правовой и социально-экономической систем, что просматривается и на доктринальном уровне.

Так, И. Супоницкая в плане общей дискуссии, обсуждения ряда положений недавно вышедшей работы «Кровь и почва русской истории»[98] отмечает, что смысл понятия «модернизация» «намного шире… оно означает переход от архаического общества к современному, обществу Нового времени, что выразилось в первую очередь в создании рыночной экономики, гражданского общества и правового государства, индивидуализации личности и пр.»[99]. Не совсем понятно, о каком же «расширительном» понимании «модернизации» идет речь, если автор этих строк, наоборот, предлагает весьма узкий, либерально-европоцентристский дискурс, вариант, к сожалению, принятый, в отечественной политико-правовой литературе постсоветского периода. Этот конструкт настолько «тесен», что, естественно, не способен вобрать в себя никакого национального своеобразия, хотя, идеологии его считают, что именно они как раз и выступают за утверждение «общечеловеческих» ценностей и институтов[100].

В этом плане модернизация в постсоветской России, крове всего прочего, это еще и проблема сохранения самобытности в условиях развития, изменения правовых форм важнейших государственных структур. Другими словами, актуальнейшая задача современного периода – это реализация модели модернизации «без вестернизации»[101], что приобретает особое значение в контексте глобализационных процессов и именно в этом контексте имеет смысл ставить монархическую идею и искать пути ее реализации в современной России.

В ответ на трудности модернизации конца ХХ в., проходящей, как хорошо известно, в условиях очередного для отечественного государства и общества системного кризиса, в постсоветской юридической науки (вполне в традициях начала ХХ в.) сложились три ведущих идейных направления» традиционно-монархическое (неоднородное в своем содержании и направленности), либеральное (западническое) и социалистическое. Каждое из представленных предлагает свой вариант решения первоочередных проблем, связывая эту задачу с той или иной конфигурацией институтов верховной власти.

В этом плане необходимо отметить, что в имперской, советской и российской политико-правовых традициях мнения о том, что представляет собой институт царской власти, институт самодержавия, естественно, разделились. Ряд авторов характеризовали царское самодержавие как разновидность буржуазного правового государства[102], другие называли его азиатской деспотией, но при этом все они соглашались с глубокой самобытностью и оригинальностью русской самодержавной власти.

В настоящее время сложилось несколько доминирующих точек зрения по поводу определения этого понятия, которое в контексте анализа модернизации институтов российской государственности, прежде всего, выражает собой политико-правовую категорию, отражающую феномен институционализации верховной власти , российского императора, символизировавших на мировой политической арене в разные исторические периоды, прежде всего «державный суверенитет» (а не «ограниченный» или «реальный» – ) государства.

Уникальность русско-российского самодержавия, его несхожесть с европейским абсолютизмом, азиатской тиранией и прочими формами публичной власти, заключается в правоментальных установках общества, которое связывало свою национальную идею с образом монарха как воплощением «Божьей милости не только к русскому народу, но и к всему миру», поэтому представления о верховной власти в среде российского общества всегда имели в большей мере религиозно-нравственный оттенок, чем формальную юридико-правовую основу легитимации народной воли.

Термин «самодержавие» применительно к власти и титул «самодержавный» появляются после освобождения русских земель от татарского ига и возникновения Московского царства. Впервые Самодержцем стал официально титуловаться Великий князь Иоанн III Васильевич. Этот титул обозначал, с одной стороны, преемство с византийскими василевсами, а с другой – подчеркивал самостоятельность русских государей от татарских ханов.

Понятие самодержавия XV-XVI вв. выражало не столько объем власти российских монархов, сколько ее независимый характер. Самодержавие в его первоначальном виде действительно трактуется как вид суверенитета, как независимая и непроизвольная власть.

С этимологических позиций становится очевидным, что слово «самодержавие» включает в себя две корневых основы: первая – «сам», которая в древнерусской литературе нередко была синонимом державы, власти или управления, к тому же она имела смысл в качестве обозначения высшей степени чего-либо, вторая – «держава» – означала власть, правление. «Отсюда, – писал профессор , – из состава слова самодержавие, ясно, что этим термином определяется высшая, неограниченная верховная власть, рядом с которой нет и не может быть никакой другой равнодержавной власти»[103].

В толковании же , самодержавие означало «обладание властью в силу собственного могущества»[104], причем самодержавие не было тождественным единовластию: в таком смысле власть царя признавалась бы независимой даже от Бога. Поэтому верховенство самодержавной власти не означало отчуждение от нее власти Божьей, напротив, именно в ней принцип верховенства и получал свои основания.

Термин «самодержавие», «самодержец», встречающийся в памятниках XV – начала XVI века и вошедший, как и термин «царь», в титул московских князей, имел иное содержание, чем современное понятие «самодержавие». В этой связи справедливо заметил, что словом «самодержец» характеризовали не внутренние политические отношения, а внешнее положение московского государя; «под ним разумели правителя, не зависящего от посторонней, чужой власти, самостоятельного; самодержцу противополагали то, что мы назвали бы вассалом, а не то, что на современном политическом языке носит название конституционного государя»[105]. Поэтому в общественном самосознании с самодержавием связывалась мысль о внешней независимости страны.

Во второй половине XVII века, по мере укрепления государства и расширения его публично-правовой деятельности, изменяется и понятие о самодержавии, которое к этому времени означает уже не только международно-правовую независимость государства, но и полноту государственной власти внутри общества[106].

Государственный строй России до 1905 г. терминологически определялся как «абсолютная монархия, абсолютизм», как «восточная, азиатская деспотия», как особый тип «буржуазного правового государства»[107]. При этом правовая регламентация государственного строя осуществлялась Основными государственными законами, которые имели два раздела: первый раздел – «О священных правах и преимуществах Верховной Самодержавной власти» (ст. 1-81) и второй раздел – «Учреждение о Императорской фамилии» (ст. 82-179)[108]. Основные государственные законы составляли первую часть Свода законов Российской империи и характеризовали российского императора самодержавным и неограниченным монархом (ст. 1). Соединение в одной статье двух определений монарха – «самодержавный и неограниченный» – породило полемику еще в дореволюционной политико-правовой литературе.

Государствоведы одного направления – , – доказывали, что оба определения являются синонимами[109]. Другое течение в государствоведении, представленное , , отстаивая противоположное мнение, различало понятия «самодержавный» и «неограниченный»[110]. Сущность разногласий сводилась к тому, что ст. 1 Основных законов подчеркивала в термине «самодержавный» монархический суверенитет, верховенство монарха в государственном строе России, в то время как эпитет «неограниченный» означал, что императору принадлежит также и абсолютный суверенитет[111].

По мнению юриста , принадлежащая государю императору власть верховна, самодержавна и имеет божественное освящение, поэтому можно говорить о родственности понятий «верховенства» и «неограниченности»[112]. При этом царская власть именуется верховной, потому что является властью наиглавнейших, окончательных, чрезвычайных и крайних решений в области управления государством, властью учредительной, основополагающей, правообразующей. Такие решения называются Высочайшими волеизъявлениями, поскольку им обязаны подчиняться все служебные государственные власти и все подданные государства. Исходя из своего верховенства, власть самодержца является универсальной властью в государстве, единственно хранящей в себе все функции государства – как исполнительную, законодательную, так и судебную – в полном их объеме.

Историческая концепция самодержавной власти, сформулированная в начале ХIХ века, рассматривала самодержавие в качестве института, стоявшего над классами и сословиями. Центральными тезисами этой доктрины были следующие: «Самодержавие есть палладиум России», государь – «единственный законодатель, единственный источник властей»[113]. В законах Российской Империи закреплялось правило: «повиноваться верховной власти его не токмо за страх, но и за совесть сам Бог повелевает».

Персонификация полноты власти в монархе не означала, что он принимал все решения сам, напротив, он делегировал большинство полномочий подчиненных ему государственным органам.

Закрепленная в русском государственном праве юридическая неограниченность самодержавия естественно предполагала, что фактически самодержавная власть самоограничивала себя лишь религиозными и национальными традициями, нормы же права исходили от верховной власти, которая одна только и могла законодательствовать. Неограниченность верховной власти заключалась в том, что никакая другая власть не была равной ей и не могла ограничить ее свободу, т. е. она не имела никаких юридических и фактических препятствий. При этом считалось, что полнота власти самодержца не является для него источником вседозволенности, а помогает исполнить свой долг и стать образцом служения правде.

Среди современных неомонархистов, число которых с каждым годом только растет можно выделить исследователей, считающих, что самое главное состоит в определении прав конкретных лиц (потомков Романовых – «кирилловичей» или даже британского принца Майкла Кентского)[114], от чего, по их мнению, и зависит образ и вектор развития монархии в постсоветской России.

Принципиальным образом от этой группы отличаются авторы, которые основной акцент делают на вопросах взаимосвязи реставрации монархии и национального возрождения, а также государственно-правовых аспектах перехода от президентской республики к монархии в отечественном конституционном пространстве. Этих исследователей, конечно, весьма мало.

Так, А. Казин считает, что «нужна переходная форма от псевдодемократии к действительной народной монархии. Такой формой на Руси XXI века могла бы стать авторитетная президентская власть, реализующая себя одновременно «сверху вниз» – от народного идеала и «снизу вверх – от повседневной социальной практики и местной инициативы»[115]. В этом же контексте рассуждали некторые современные юристы и философы в преддверии очередных (2008 г.) президентских выборов, считающие, что в Конституции РФ 1993 г., ряде конституционных законов России на самом деле заложена возможность «третьего срока» и все зависит от специфики толкования тех или иных статей (Л. Карапетян, Р. Аврамченко, С. Наумов и др.).

В. Ю. Мариненко

ВОПРОСЫ КВАЛИФИКАЦИИ НЕЦЕЛЕВОГО ИСПОЛЬЗОВАНИЯ

БЮДЖЕТНЫХ СРЕДСТВ В СУДЕБНОЙ И СЛЕДСТВЕННОЙ ПРАКТИКЕ

В связи с введением 8 декабря 2003 года норм, предусматривающих уголовную ответственность за нецелевое расходование бюджетных средств и средств государственных внебюджетных фондов возникли проблемы, касающиеся их правоприменения.

Разумеется, проблема разграничения нецелевого расходования бюджетных средств и хищения бюджетных средств в форме мошенничества, присвоения или растраты возникает не во всех случаях, а только тогда, когда субъектом хищения является должностное лицо, обладающее полномочиями по расходованию бюджетных ассигнований. Иными словами, для состава преступления, предусмотренного ст. 285.1 УК РФ, смежными являются особо квалифицированные составы мошенничества, присвоения или растраты, выделенные по признаку совершения этого преступления лицом с использованием своего служебного положения (ч. 3 ст. 159, ч. 3 ст. 160 УК РФ). Пленум Верховного Суда РФ в пункте 1 Постановления от 25.04.95 № 5 "О некоторых вопросах применения судами законодательства об ответственности за преступления против собственности"[116] разъяснил, что "предметом хищения и иных преступлений, ответственность за совершение которых предусмотрена нормами гл. 5 УК РСФСР, является чужое, то есть не находящееся в собственности или законном владении виновного, имущество".