Исторический тип рационального обоснования властно-правовых отношений: постнеклассический подход (стр. 1 )

Т. П. Агафонова, И. Н. Самойлова

ИСТОРИЧЕСКИЙ ТИП РАЦИОНАЛЬНОГО ОБОСНОВАНИЯ

ВЛАСТНО-ПРАВОВЫХ ОТНОШЕНИЙ:

ПОСТНЕКЛАССИЧЕСКИЙ ПОДХОД

Очевидно, что проблематика власти, ее определение, сущности, социального назначения, форм и методов реализации является фундаментальной для всех гуманитарных наук. Эта одна из древнейших проблем рационального мышления, стоящие в центре любого исследовательского проекта, так или иначе обращенного к пониманию и интерпретации социального. Безусловно, прав Б. Рассел? отмечая, что концепт “власть” является одним из ключевых понятий, на основе которого выстраиваются все политико-правовые, социально-философские, психологические и иные концепции, доктрины. Поэтому насколько чётко мы сможем определить современную специфику власти, настолько будут “объективны” и наши суждения о современной организации общества (её иерархической структуре, принципах и механизмах управления, особенности политического режима и т. п.).

Говоря о дефиниции власти, равно как и о других общенаучных категорий, например таких, как право, закон, государство и т. п., следует отметить их высокую эвристическую значимость для гуманитарной науки. Так, например, определения и понятия в праве не только очерчивают образ того или иного государственно-правового явления, но и характеризуют способы и формы осмысления социального бытия общества в целом. Кроме того следует учитывать, что содержательная интерпретация категории «власть» во многом обусловлена типом социальной и юридической рациональности в контексте которых данный феномен трактуется с учетом имеющегося знания и методологического арсенала исследования, в контексте историко-политической и идеологической обстановки и т. п. Одним словом, при анализе властно-правовых отношений необходимо “реконструировать присущий только этому историческому знанию специфический порядок рациональности, отыскать самоорганизующее ядро опыта, способствовать его выявлению в социальности…”[1].

Юридическая рациональность в настоящее время испытывает серьезное воздействие со стороны различных постмодернистских и иррационалистических направлений восприятия и интерпретации права, различных правовых феноменов и событий. Все это обусловливает эволюцию классической, формально-юридической рациональности в сторону постнеклассичкеских подходов. Очевидно, что истоки этой ситуации связаны с радикальным изменением роли и места духовных, этнокультурных и иных факторов правовой жизни общества, которые иногда ставят под сомнение классическую формально-юридическую рациональность. Конечно, плюрализм и рациональная неоднозначность по-разному влияют на мировоззрение современных исследователей[2] и способствуют пониманию рационального мнения как выхода за пределы научной рациональности, которую связывают с логически замкнутыми построениями[3].

С нашей точки зрения, концепция постнеклассической юридической рациональности должна основываться не только на рациональных формах сознания, познания и знания, но и на рациональном познании человеческого действия и поведения. В этом плане необходим анализ природы социальной рациональности, ее местом и значением в человеческой жизнедеятельности, с рассмотрением ее социальной ценности, изучением ее взаимоотношений и взаимодействия с другими формами освоения правовой действительности.

В этом контексте власть в рамках постнекласического типа рациональности рассматривается в контексте типовых, устойчивых культурных практики, определяющие своеобразные стратегии осуществления политических, правовых, социаальных и когнитивных действие социальных агентов. Например, М. Фуко раскрывает специфику власти с помощью понятия “диспозитив”, представляющий собой матрицу конфигурирования культивированных определённым обществом практик. Диспозитив воспроизводит в своём историческом варианте – “стратегический императив”, способствующий внутри каждой конкретной культуры развертыванию сложившихся в обществе конфигураций осуществления власти[4]. Таким образом, власть реализует себя именно посредством функционирования соответствующего диспозитива, пронизывающего собой все уровни и формы властных отношений. “Власть, как пишет Фуко, – понимается не как достояние, а как стратегия, что воздействия господства приписывается не “присвоению”, а механизмам, маневрам, тактикам, техникам, действиям. Что следует считать её моделью… власть скорее отправляется, нежели принадлежит; она не “привилегия”, приобретённая или сохраняемая господствующим классом, а совокупное воздействие его стратегических позиций” [10, 41]. В этом смысле, власть можно рассматривать не как некую субстанцию, погружённую в социальное тело, а как множественность форм (институционализированных принципов и правил) свойственные определённому культурному контексту, которые и определяют характер и содержание социального взаимодействия между отдельными индивидами, между индивидом и группой и т. п.

Национальные особенности, специфика властного мышления и соответственно особые, исторически сложившиеся универсальные технологии осуществления власти организуют, структурируют, стратифицируют социальное пространство, функционирующее уже как пространство власти со свойственными ему властными отношениями и иерархической структурой. Организованное властное пространство призвано сохранять упорядоченность, единство и стабильность социальной общности, а уже в нем (властном пространстве) отдельный социальный субъект (как индивидуальный, так и коллективный) становится участником властных отношений, вносит свои повороты в понимание (интерпретацию) власти, способы её осуществления в процессе активно-диалогического взаимодействия. Такая ситуация (включенность в диалогический контекст властных отношений) создает впечатление того, что конкретный социальный агент, занимающий ту или иную властную позицию и есть сама власть (т. е. субъект выступает как своего рода источник бытия власти, её событийности). Однако, при таком взгляде упускается из виду то, что сам действующий субъект помещен в уже существующее пространство власти в её иерархическую систему.

Реальность власти здесь скорее следует рассматривать как некоторую системную целостность, но в свою очередь разделённую на различные властные зоны (или поля власти). Каждое поле власти (экономическое, политическое, религиозное, правовое, военное и др.) имеет отличительную структуру позиций и систему отношений социальных сил, свои правила и режимы функционировании, свои ресурсы и технологии осуществления и легитимации власти. Кроме этого каждое поле конструирует свое пространство игры, со своими ограничениями и возможностями, в них локализованы целое множество отношений разновекторных сил, приводящих ее в постоянное движение. С синергетической точки зрения можно сказать, что каждая часть властной системы постоянно флуктуирует, изменяется, влияет и открывается сама внешнему воздействию. Одним словом представляет собой специфический самоорганизующийся организм, тем не менее, базирующийся и развивающийся на определённой основе – образе социального порядка, власти и “универсальных” технологий её осуществления, свойственных определенному промежутку времени.

При этом обосновывается, что именно в социальных микроотношениях разворачиваются непосредственно сами властные отношения, закрепляющиеся в повседневной практике, в которых все властные образы и техники “оживляются”. Это область, где сеть властных отношений и стратегий получает свою реальность, где производятся знания и смыслы. Здесь можно выделить две исследовательские позиции, которые с той или иной точки рассматривают (проблематизируют) конкретные отношения власти.

Первая, акцентирует внимание на локальных пространствах власти (коллектив, группа, межсубъектные отношения и т. п.) и свойственных ему техниках, где может быть управляем и контролируем отдельный индивид. Здесь положение конкретного индивида (социальная позиция) характеризует его место в сложившейся институциональной конфигурации (мезоуровень). Содержательная сторона социальной позиции, в свою очередь, раскрывается (по аналогии с теорией позиционных игр) через отношение к другим социальным местам (выше, ниже, между и т. п.), посредством дистанции отделяющею эту позицию от других, а также через информационную насыщенность (потенциал социального игрока). Следует заметить, что определённое социальное место, предоставляет субъекту выбор некоторых возможных в этом состоянии альтернатив. В этом ракурсе власть выступает не как то, что даётся или захватывается, её не делегируют или перераспределяют, она осуществляется в различных напряжённых точках, социальных позициях, в которых группа или отдельный индивид захватывается властью. Лишь социальная позиция открывает субъекту весь арсенал власти и ее ограничения.

Второе направление отталкивается от отдельного субъекта, сознательно действуюшего в рамках определенного социального поля, который конструирует свой смысловой контекст через личный опыт и социальную практику. Так, например, М. Фуко настаивает на том, что не может существовать сетки властных отношений (опутывающей всё общество) без некоторого числа “практик себя”, из которых она (система) вырастает, на которые она опирается и разворачивается. В этих единичных (субъективных) практиках складываются стили существования, которые с развитием, их социальным “отстаиванием/аргументированием” приобретают общественный характер, и именно эти практики конструируют опоры “всепроникающей сетки властных отношений”[5].

В свою очередь, структурные и институциональные факторы в значительной степени обуславливают распределение и спектр социальных властных ресурсов, которыми пользуются индивиды для достижения своих целей, репрезентируют формальную модель практического осуществления социального действования, взаимодействие и иерархию социальных полей (закрепленную не столько в институциональных расположениях, сколько в стратегических ориентирах и приоритетах государственно-правовой жизни общества), их внутреннее функционирование и т. п.

КОНСЕРВАТИВНАЯ ПРАВОВАЯ ПОЛИТИКА В УСЛОВИЯХ ГЛОБАЛИЗАЦИИ

Своеобразие консервативной парадигмы, ее конструктивный потенциал для современной России в условиях глобализационных вызовов и угроз определяет приоритеты формируемой российским государством консервативной политики. Сегодня Россия стоит перед очень сложным выбором, в котором необходимо в равной мере обеспечить эффективность национальной экономики, развитие передовых технологий и духовно-культурную самобытность, национальную идентичность. В контексте подобной цели обращение политико-правовой научной мысли к консервативной парадигме является ключевым фактором в успешности модернизации современного Российского государства.

В литературе довольно часто консерватизм подвергается критическому анализу на предмет антиинтегративных установок. Так, М. Ремизов указывает на такие антиглобалистические аксиомы, присущие современной консервативной идеи, как: 1) цивилизационный антиглобализм; 2) экономический солидаризм; 3) демографический национализм; 4) государственный легитимизм; 5) религиозный традиционализм[6]. Действительно, как нами уже было описано ранее, консервативная парадигма основана на сохранении национальных ценностей и обеспечении национального суверенитета. С другой стороны, представители консервативной политики отчетливо осознают неизбежность глобальной экономико-социальной интеграции России в мировое пространство. Поэтому, очевидно, что формирование приоритетов консервативной правовой политики в контексте модернизации экономической и социальной сферы не должно рассматриваться нами как самоцель воспроизводства национальной традиции. Применение консервативных политико-правовых технологий оптимизации государственной деятельности должны иметь обоснованность.

Основанием создания консервативной политики модернизации российского общества и государства является: 1) факт проведения либеральных реформ по изменению традиционных институтов политики, права и экономики; 2) негативный результат проведения вестернезированной политики и непринятия ее обществом. Так, по справедливому замечанию А. В. Мартынова, “можно утверждать, что целый ряд произошедших институциональных изменений в первый период системной трансформации (1992–1997 гг.) в полной мере соответствует неолиберальному стратегическому курсу”[7]. И, прежде всего, данные реформы коснулись приватизации государственных монополий, что поставило под угрозу экономический суверенитет страны. Экономический сектор, так и не развившийся по сегодняшний день, в значительной мере принял полулегальное положение, в котором превалируют традиционные настроения. В обществе распространенно мнение о необходимости расприватизации и включения государства в экономическую систему в качестве не только контролера, но и участника рыночных отношений в области стратегических товаров и услуг, а также субъекта, осуществляющего патерналистические функции.

Говоря о консервативной модернизации правовой системы России, мы, прежде всего, основываемся на том факте, что реализация либеральных образцов правовых институтов не привела к необходимому уровню законности и правопорядка. Причина данного обстоятельства заключается в том, что проблема правового регулирования замкнулась, прежде всего, на государственных служащих, носителей национального сознания. Соответственно, вполне понятен тот факт, что государственные служащие следуют не правовым предписаниям, а той идеологической направленности которая сформировалась на текущий момент в госаппарате. Более того, реализация конкретных правовых предписаний должностным лицом всегда завязана на правопонимании, то есть интерпретации нормы. В этом ключе национальное сознание и либеральная концепция по-разному интерпретирует содержание одних и тех же терминологических понятий, выстраивает различную систему приоритетов между правовыми ценностями.

Столь же сложная ситуация возникает и с правовым поведением граждан. Например, в судах от людей, не имеющих либерального юридического образования, часто можно услышать обвинения в адрес судей о вынесении несправедливых судебных решений, хотя последние формально обоснованны и законны. В российском обществе распространена социальная позиция, согласно которой юридическая санкция не должна распространятся на лиц, чьи незаконные действия оправданы с точки зрения морали и общественного интереса. То есть, в архетипе российского народа заложен приоритет социальной справедливости над формальной законностью, что немыслимо для либеральной идеологии западного общества.

Если западный либерализм использует право как инструмент достижения целей (не важно, моральны они или нет, единственное условие это соблюдение законности, которая и есть справедливость), то отечественная консервативная мысль при всей ее этатичности стремится к приоритету морали над законностью. Если же такая справедливость становится невозможной с точки зрения юридической техники, правовая норма теряет свою власть, уступая приоритет властному решению, основанному на правовых нормах – принципах, нормах-исключениях, содержащих моральные установки.

В либеральной юридической литературе часто утверждается, что правовые нормы носят формалистический характер в силу необходимости устранить злоупотребления властью правоприменителем. Однако до сих пор не проводилось сравнительное исследование, которое бы наглядно доказывало, что формально юридический, позитивиский подход к праву исключает злоупотребление правом в меньшей степени, чем консервативная идеология, позволяющая правоприменителю, в отдельных случаях, выйти за пределы права, стать выше его формальных форм, соблюдая общий принцип социальной справедливости и общественной пользы. Юридическая практика знает немало примеров, когда ошибки законодательной техники, теневого лоббизма и разнопорядковая прецедентная судебная система, например США, приводили к возникновению абсурдных с точки зрения здравого смысла правовых предписаний. Однако в западных государствах жесткой либеральной позитивиской доктрины, какие-либо правовые механизмы, превозмогающие данные юридические ошибки, отсутствуют, т. к. закон сам по себе в силу факта своего существования считается легитимным.

Характерно, что при всей либерально-позитивиской направленности действующего законодательства существуют юридические механизмы, позволяющие “нейтрализовывать” несправедливое применение правовых норм (предотвращать злоупотребление правом). В частности, ст. 17 Конституции РФ установила принцип, согласно которому осуществление прав и свобод человека и гражданина не должно нарушать права и свободы других лиц. Статья 10 Гражданского кодекса РФ установила пределы осуществления гражданских прав. В том числе, согласно ГК РФ не допускаются действия граждан и юридических лиц, осуществляемые исключительно с намерением причинить вред другому лицу, а также злоупотребление правом в иных формах. Юридический механизм обеспечения этого принципа предусматривает, что в случае несоблюдения требований в осуществлении прав разумно и добросовестно, суд может отказать лицу в государственной защите. Уголовный кодекс РФ предусматривает отказ в защите прав потерпевших и защищаемого законом публичного интереса посредством исключения уголовной ответственности виновного лица за уголовно наказуемое деяние, если имели место: необходимая оборона, крайняя необходимость и обоснованный риск. Кодекс РФ об административных правонарушениях также включил институт крайней необходимости и т. п. Содержание данных институтов основано на традиционных представлениях российского общества о справедливости и общественной пользе, оно позволяет носителю власти исключить юридическую ответственность
формально виновного лица. Однако, если обратится к статистике судебной и административной практики, реализация данного правового механизма, содержащего консервативные ценностные установки, практически парализована, а вместо него имеет место распространение формально-юридического подхода, в котором буква закона превалирует над духом права. Подобное положение вещей объясняется тем, что легальная система требований законодательных предписаний требует от чиновника неукоснительного соблюдения формальной законности, а не вынесение социально справедливого решения. Сообразно этому юридическая ответственность должностного лица наступает за несоблюдение формального предписания, но фактически отсутствуют правовые и политические механизмы ответственности должностных лиц за добросовестное применение закона.

То есть, в основу приоритетов консервативной правовой политики должны ложиться не только традиционные ценности, но и политико-правовые механизмы, их воспроизводящие.

Другим аспектом определения приоритетов консервативной правовой политики является нормативное определение конституционных прав и свобод, их правовая иерархичность по отношению друг к другу. В этой связи “важнейшим источником консервативной идеологии в современной России являются социальные воззрения Русской Православной Церкви, других традиционных конфессий нашей страны. Такие документы, как “Основы социальной концепции Русской Православной Церкви”, “Основы учения Русской Православной Церкви о достоинстве, свободе и правах человека”, материалы Всемирного Русского Народного Собора, иных церковно-обществен­но-государственных форумов, содержат в себе базисные для современного российского консерватизма представления и ценности, а также практические рекомендации по решению проблем развития страны”[8].

Сравнивая российский консерватизм с западным либерализмом в ценностном плане, необходимо отметить, что консерватизм, так же как и либерализм, признает ценность прав и свобод человека. Однако существенным различием является не сам факт данной ценности, а то положение в общей аксиологической иерархии, которое занимают права и свободы человека в той или иной идеологии. Другим важным отличием является то, что социально-правовая модернизация (либеральная модель права), как известно, связана с рационализмом. Специфика же православно-славянофильского типа сознания состояла и в том, что рационализм рассматривался исключительно с моралистической точки зрения как мелочная расчетливость и формализм, которым противопоставлялась “сердечность веры”[9]. Так, если в западно-либеральной традиции права и свободы человека признаются высшей ценностью, то в Основах учения Русской Православной Церкви о достоинстве, свободе и правах человека подчеркивается, что “каждый человек от Бога наделен достоинством и свободой. Однако употребление свободы во зло неизбежно влечет за собою умаление собственного достоинства человека и унижение достоинства других людей... Недопустимым и опасным является истолкование прав человека как высшего и универсального основания общественной жизни, которому должны подчиняться религиозные взгляды и практика”[10]. Отраженные в данном документе консервативные установки определили аксиологическое положение прав и свобод человека в ценностной иерархии, отраженной в российском правовом архетипе. В частности, либеральная “слабость института прав человека – в том, что он, защищая свободу выбора (αỦτεξουσÍον), все менее и менее учитывает нравственное измерение жизни и свободу от греха. Общественное устройство должно ориентироваться на обе свободы, гармонизируя их реализацию в публичной сфере”[11]. В документе были выдвинуты следующие корректирующие тезисы: 1) права человека не могут быть выше ценностей духовного мира; 2) права человека должны быть согласованы с нормами морали, с нравственным началом; 3) права человека не должны противоречить любви к Отечеству и к ближним; 4) реализация прав человека не должна вести к деградации окружающей среды и истощению природных ресурсов.

Таким образом, с точки зрения российского консерватизма, “индивидуальные права человека не могут противопоставляться ценностям и интересам Отечества, общины, семьи. Осуществление прав человека не должно быть оправданием для посягательства на религиозные святыни, культурные ценности, самобытность народа. Права человека не могут служить поводом для нанесения непоправимого урона природному достоянию”[12]. Еще одним важным моментом в разночтении либеральной и консервативной идеологии является разное понимание одних и тех же ценностей. Например, право на жизнь трактуется либерализмом с точки зрения интересов личности, консервативные ценности напротив ставят во главу угла интересы общества. Наиболее ярко дана ситуация проявляется на разночтении в подходе к проблеме абортов. Так, либеральная идеология лояльно относится к осуществлению абортов, в то время как консерваторы утверждают, что право должно закреплять и охранять жизнь и права ребенка с момента его зачатия до рождения. На первый взгляд, несущественная проблема имеет крайне важное значение в условиях демографического кризиса России[13]. Постепенное вымирание нации делает данный вопрос с точки зрения формирования государством правовой демографической политики жизненно важным и потому принципиальным. Такие свободы, как свобода слова и творчества в консервативной ценностной пирамиде стоят ниже свободы совести, то есть духовных ценностей. Соответственно реализация свободы слова и творчества не может быть направлена на оскорбление чувств верующих. Крайне интересным в проблеме разночтения либеральной и консервативной идеологии является вопрос биометрических технологий (чиповой идентификации личности). Современный российский консерватизм, несмотря на свой этатический характер, выступает против использования подобных технологий противодействия созданию системы тотального государственного контроля, в то время как в странах либеральной идеологии, защищающей права индивидуума и воспринимающей государство как неизбежное зло, данная технология активно разрабатывается и внедряется. В плане реализации социально-экономических прав консервативная мысль опирается на патерналистическую функцию государства, ставя материальные блага ниже духовных ценностей. “Реализация экономических прав не должна приводить к формированию такого общества, в котором пользование материальными благами превращается в доминирующую или даже единственную цель существования социума”[14] (общество потребления).

Интересны, с точки зрения развития представлений о правах и свободах человека, коллективные права, основа которых заложена в общинном укладе российского общества. Если западный подход отталкивается от интересов личности, которые реализуются через коллектив (объединение индивидуумов), то консервативная мысль определяет коллектив в качестве самостоятельного субъекта обладающего определенными интересами и обладающими определенными правами. К примеру, семья выступает полноценным субъектом общественных отношений, ее интересы как целостного субъекта должны учитываться в праве. Таким образом, в православной интерпретации конституционные права и свободы приобретают несколько иное наполнение, а их иерархия выстраивается на основе принципа приоритета национальной безопасности, коллективных интересов над правами и свободами индивидуума.

Соответственно в качестве приоритета консервативной правовой политики следует назвать формирование национальной системы конституционных прав и свобод, которые бы отвечали аксиологии российского общества.

СОСТОЯНИЕ И ТЕНДЕНЦИЯ РАЗВИТИЯ ПРЕСТУПЛЕНИЙ ЗА ПРЕВЫШЕНИЕ

И ЗЛОУПОТРЕБЛЕНИЕ ВОЕННОСЛУЖАЩИМИ ДОЛЖНОСТНЫХ ПОЛНОМОЧИЙ

Стратегия борьбы с преступностью в вооруженных силах должна быть тесно связана с контролем за состоянием преступности в стране. В этом случае воинские должностные лица, организующие деятельность, жизнь, быт и досуг военнослужащих, тоже будут нести ответственность за криминологическую обстановку в войсках, но эта ответственность должна соотноситься с их реальными возможностями. В противном случае непосильные требования к контролю и предупреждению преступности в Вооруженных Силах могут привести лишь к деформации борьбы с преступностью, к сокрытию преступлений в воинских частях и подразделениях, приукрашиванию действительного положения дел.

Рассмотрим состояние преступности военнослужащих за 2005–2008 г. Так, военными судами в 2005 году рассмотрено более 15 тысяч уголовных дел (осуждено 14895 человек, 101 человек оправдан), что так же больше по сравнению с 2004-м годом. На первом месте по распространенности продолжают оставаться уклонения от военной службы они составляют примерно 25 % всей судимости. Второе и третье место (примерно по 20 % судимости) занимают преступления против порядка подчиненности и воинских уставных взаимоотношений, включаю превышение и злоупотребление воинскими должностными лицами служебных полномочий[15].

В докладе Генеральной прокуратуры о состоянии законности и правопорядка в Российской Федерации и о проделанной работе за 2006 год приведены следующие показатели, характеризующие воинскую преступность[16]. В 2006 г. число зарегистрированных преступлений составило 25,1 тысяч. Основная доля 20,7 тысяч преступлений приходится на Вооруженные силы и внутренние войска МВД России – 1,9 тысяч преступлений.

Переход на смешанный принцип комплектования связанный с существенным повышением доли военнослужащих проходящих военную службу по контракту, приводит к изменению структуры и динамики преступных проявлений в армейской среде. В 2006 г. уровень преступлений совершенных контрактниками возрос в два раза с 2311 до 4706 преступлений. Подавляющее большинство преступлений приходится на военнослужащих Вооруженных Сил РФ 3960 – 84 %. Возросла численность в 1,6 раза как общеуголовных, так и преступлений против военной службы в 2,5 раза. При этом удельный вес последних увеличился с 50,3 до 60,9 % совершенных преступлений.

В результате неуставных взаимоотношений и рукоприкладства в 2006 г пострадали 6,7 тысяч военнослужащих, 33 из них погибли. Всего в результате преступлений и происшествий погибли 766 военнослужащих.

В 2006 году расследовано свыше 16 тысяч уголовных дел, 97 процентов из которых направлены в суд. Выявлено свыше 160 тысячи нарушений законов. Статистика уже осужденных военнослужащих впечатляет 15 тысяч человек. Значительное число совершают кадровые военные: офицеры и контрактники[17].

В докладе Общественной палаты Российской Федерации приведены данные характеризующие преступность среди военнослужащих в 2007 году. Так, в войсках и воинских формированиях выявлено 36530 правонарушений экономического характера (рост по сравнению с 2006 г. составил 2,3 %). Причиненный государству ущерб преступлениями данной направленности составил свыше 1856,9 млн. рублей. За преступления в сфере нерационального и нецелевого использования денежных средств к различным видам ответственности привлечено 10 тысяч должностных лиц. За последние полтора года за преступления коррупционной направленности привлечены к уголовной ответственности более 500 офицеров, в том числе 16 генералов[18].

В 1990 году Московским окружным военным судом были осуждены 40 офицеров, а в 2007 г. обвинительные приговоры были вынесены в отношении более 350 таких военнослужащих, из которых 165 старших, т. е. от майора до полковника, что составляет 47 %.

Согласно данным, приведенным на совещании главным военным прокурором С. Фридинским в 2008 году, офицерами совершено самое большое за последние 10 лет количество преступлений. При этом треть из них коррупционной направленности. Половина всех преступлений посягательство на военное имущество и денежные средства с использованием служебных полномочий. Существенно возросло количество фактов взяточничества, должностных подлогов, присвоений и растрат. За год к уголовной ответственности привлечены около 300 старших офицеров, 10 высших офицеров – генералов и адмиралов, осуждены 1611 офицеров, из них 76 командиров частей. Причиненный государству ущерб составил более двух миллиардов рублей[19].

В 2008 г. впервые за последнее время основную массу военнослужащих, уклонившихся от военной службы, составили не военнослужащие по призыву, а те, кто проходят военную службу по контракту. За последние годы практически в два раза возросла доля уклонений от военной службы в офицерской среде[20].

В 2008 году в полтора раза выросло количество совершенных офицерами преступлений за взятки и превышение должностных полномочий. Свыше половины из них составили посягательства на военное имущество и бюджетные средства.

Всего в 2008году за совершение преступных посягательств осуждено более 1800 офицеров[21].

Статистика свидетельствует о том, что в 1991 году, когда войск в стране было в три раза больше, офицерская преступность была в три раза меньше.

Так, в 1991 г. было осуждено 579 офицеров, а в настоящее время ежегодно их осуждается до двух тысяч человек (в 2008 г. – 1800). Причем старших офицеров – около 40 % от всех осужденных офицеров.

Уровень преступности в воинской среде в значительной мере обусловлен невысокими доходами военнослужащих и их ненадлежащим обеспечением всеми видами довольствия, главным образом жильем, а так же существенной разницей между декларируемым высоким социальным статусом и реальным низким авторитетом военной службы. Доля семей военнослужащих с денежными доходами на одного члена семьи ниже прожиточного минимума в 1,6 раза больше, чем в целом по стране[22]. Ситуация, когда офицер вынужден искать дополнительные заработки, стала для нашего общества хронической.

Одним из условий роста преступности среди военнослужащих, являются просчеты в подборе и расстановке кадров. Назначают офицеров на командные и хозяйственно-распорядительные должности без учета их моральных качеств, профессиональной подготовке и уровня правовых знаний.

Согласно данным, которые привел главный военный прокурор, в Российской армии проходят службу более двух тысяч офицеров, которые совершили умышленные преступления в рядах вооруженных сил. При этом призывников имеющих судимость не призывают в Вооруженные силы, а офицеры и генералы с судимостью могут продолжать военную службу. Данное положение требует пересмотра. Совершение военнослужащим умышленного тяжкого преступления должно быть одним из обязательных основанием расторжения контракта.

За превышение должностных полномочий в 2005 году осуждено – 602, в 2006 году – 473, в 2007 году – 345, в 2008 году – 178 военнослужащих. Данные показатели показывают высокий уровень преступности, связанной с превышением должностных полномочий. В последние годы наблюдается уменьшение осужденных военнослужащих за превышение должностных полномочий. Предполагаем, что это связано с масштабными сокращениями военнослужащих и высоким уровнем латентности данной категории преступлений.

При анализе судебной статистики Северо-Кавказского окружного военного суда за 2003–2006 год получены следующие характеристики. В 2004 году за злоупотребление должностными полномочиями по ст. 285 УК РФ осуждено 16, в 2005 году – 26, в 2006 году – 38, в 2007 г. – 29: в 2008 г. – 26 военнослужащих. Наблюдается небольшой спад осужденных военнослужащих за злоупотребление должностными полномочиями, в том числе связанный с существенным сокращением численности офицеров, т. к. именно эта категория военнослужащих в 100 % привлекалась к уголовной ответственности по ст. 285 УК РФ.

В ходе структурного анализа осужденных военнослужащих по ст. 285 УК РФ за 2008 г. выявлено, что в отличии от превышения должностных полномочий, командиры отделений и взводов не привлекались по данной статье. Командиры рот (их заместители) составляют 11 % осужденных военнослужащих; командиры батальонов (их заместители) – 50 %; командиры полков (их заместители) – 8 %; начальники служб (тыла, финансов, гсм и др.) – 8 %, иные категории военнослужащих – 24 %. При этом необходимо учитывать, что командиров батальонов (их заместителей) гораздо меньше, чем командиров отделений, взводов и рот, но именно данной категорий в 2008 г. совершено каждое второе злоупотребление должностными полномочиями.

При исследовании практики применения по ст. 285 УК РФ за 2008 г. выявлено, что по ч. 1 ст. 285 УК РФ рассмотрено 92 % дел, по ч. 3 ст. 285 УК РФ – всего 8 %. При этом осужденные офицеры совершили преступление в 16 % из корыстной заинтересованности, а в 84 % случаях по иной личной заинтересованности. В 16 % преступление повлекло существенное нарушение прав и законных интересов граждан, 8 % – прав и законных интересов организаций, 76 % – охраняемых законом интересов общества и государства. Тяжкими последствиями при осуждении по ч. 3 ст. 285 УК РФ признавался значительный материальный ущерб. Тогда как, тяжкими последствиями при превышении должностных полномочий по ч. 3 ст. 286 УК РФ в подавляющем большинстве – 53 % случаев – признавался вред здоровью.

В ходе анализа сведений о назначении уголовных наказаний по ст. 285 УК РФ в 2008 г. выявлено, что в 62 % случаев судом назначался штраф, 15 % – лишение свободы; 11 % – лишение свободы условно и в 12 % военнослужащие были освобождены от наказания в связи с изменением обстановки.

В ходе структурного анализа осужденных военнослужащих по ст. 286 УК РФ за 2008 г. выявлено, что в 27 % случаях осужденные занимали должность командира отделения, 12 % – командира взвода. Командиры рот (их заместители) составляют 13 % осужденных военнослужащих; командиры батальонов (их заместители) – 8 %; командиры полков (их заместители) – 4 %; начальники служб (тыла, финансов, гсм и др.) – 4 %, иные категории военнослужащих – 29 %.