Исторический тип рационального обоснования властно-правовых отношений: постнеклассический подход (стр. 5 )

Один из обязательных признаков хищения – безвозмездность. Именно безвозмездность изъятия чужого имущества влечет за собой причинение ущерба собственнику или иному владельцу имущества. Не является хищением такое изъятие чужого имущества, которое не связано с причинением ущерба собственнику или иному владельцу этого имущества, если лицо, совершившее изъятие, взамен полностью его оплачивает либо предоставляет иную равноценную компенсацию. В свою очередь, состав преступления, характеризующий нецелевое расходование бюджетных денежных средств, предполагает возвращение бюджетных денежных средств на бюджетный счет. Состав статьи 285.1 УК РФ является оконченным с момента нецелевого использования бюджетных денежных средств, то есть осуществления списания с соответствующего целевого бюджетного счета.

При хищении имущество обращается виновным в свою пользу или в пользу других лиц. Похитивший имущество, хотя и не становится юридически его собственником, фактически владеет, пользуется и распоряжается им, как своим собственным. В связи с этим от хищения следует отличать временное корыстное использование бюджетных денежных средств, при котором виновный владеет и пользуется чужой собственностью, но не распоряжается ею. Такие действия при наличии определенных признаков могут квалифицироваться по ст. ст. 165, 166 УК РФ[117].

Анализ уголовно-правовой литературы и правоприменительной практики приводит к выводу о том, что совершенное должностным лицом хищение бюджетных средств путем мошенничества, как правило, заключается в списании бюджетных ассигнований с бюджетного (лицевого) счета соответствующего учреждения в пользу состоящих с ним в сговоре или подконтрольных ему физических или юридических лиц за поставленные ими товары, выполненные работы или оказанные услуги, которые фактически: а) не поставлялись, не выполнялись, не оказывались; б) были поставлены, выполнены или оказаны в меньшем объеме, чем указано в документах, послуживших основанием для расходования бюджетных средств; в) были поставлены, выполнены или оказаны с завышением их реальной стоимости.

Совершаемое при этом списание бюджетных средств с бюджетного (лицевого) счета соответствующего учреждения в пользу физических или юридических лиц, фактически являющееся этапом их хищения, формально представляет собой ни что иное, как расходование бюджетных средств. Более того, в указанных случаях бюджетные средства нередко расходуются с нарушением условий их предоставления, что дополнительно усложняет проблему разграничения преступлений, предусмотренных ст. 2851 УК РФ и ч. 3 ст. 159 УК РФ. Представляется, что в такой ситуации выбор уголовно-правовой нормы, по которой необходимо квалифицировать содеянное, зависит от двух обстоятельств.

Прежде всего, на квалификацию содеянного влияет наличие или отсутствие корыстной цели, под которой принято понимать стремление безвозмездно и безвозвратно обратить чужое имущество в свою пользу или в пользу третьего лица, извлечь из него имущественную выгоду и тем самым причинить ущерб собственнику или иному владельцу этого имущества. В силу прямого указания уголовного закона (примечание 1 к ст. 158 УК РФ), корыстная цель является конструктивным признаком состава хищения (в том числе и совершенного в форме мошенничества), а в диспозиции ч. 1 ст. 285.1 УК РФ упоминание о цели преступления отсутствует.

Кроме того, необходимо учитывать тот факт, что при совершении преступления, предусмотренного ч. 3 ст. 159 УК РФ, расходование бюджетных средств представляет собой лишь один из этапов мошенничества – завладение бюджетными ассигнованиями, которые еще необходимо обратить в пользу самого должностного лица или третьих лиц, состоящих, как правило, с ним в сговоре или подконтрольных ему.

Разграничение нецелевого расходования бюджетных средств от их хищения в форме присвоения или растраты (ст. 160 УК РФ) также надо осуществлять с учетом наличия или отсутствия корыстной цели.

Нецелевое расходование бюджетных средств как преступление, предусмотренное ст. 2851 УК РФ, необходимо отличать от нецелевого использования государственного целевого кредита, уголовная ответственность за совершение которого установлена в ч. 2 ст. 176 УК РФ.

Согласно ч. 2 ст. 176 УК РФ уголовно-наказуемым является незаконное получение государственного целевого кредита, а равно его использование не по прямому назначению, если эти деяния причинили крупный ущерб гражданам, организациям или государству. При этом крупным ущербом признается ущерб, сумма которого превышает двести пятьдесят тысяч рублей (примечание к ст. 169 УК РФ).

Нетрудно заметить, что нецелевое расходование бюджетных средств и нецелевое использование государственного целевого кредита имеют ряд сходных признаков.

Во-первых, предметом каждого из этих преступлений являются бюджетные средства с тем лишь различием, что в ст. 2851 УК РФ не оговаривается форма их предоставления, а в ч. 2 ст. 176 УК РФ речь идет о бюджетных средствах, предоставленных в форме государственного целевого кредита. Во-вторых, имеется существенное сходство в описании общественно опасных деяний, которыми совершаются сравниваемые преступления, – согласно ст. 2851 УК РФ это деяние выражается в нецелевом расходовании бюджетных средств, а в ч. 2 ст. 176 УК РФ таковым деянием является нецелевое использование предмета преступления. Собственно говоря, именно наличие указанных сходных признаков и предопределяет постановку вопроса о критериях отграничения нецелевого расходования бюджетных средств от нецелевого использования государственного целевого кредита.

От нецелевого расходования бюджетных средств следует отличать использование государственного целевого кредита не по прямому предназначению, ответственность за которое предусмотрено в ч. 2 ст. 176 УК РФ. В отличие от преступления, предусмотренного ст. 285.1 УК РФ, при квалификации общественно опасных деяний, предусмотренных ч. 2 ст. 176 УК РФ, следует иметь в виду, что целевой характер предоставляемых из федерального бюджета средств при кредитовании и передаче средств в управление формулируется в договорах, заключаемых между сторонами. Под использованием не по целевому назначению (нецелевым использованием) средств, выделенных из федерального бюджета, следует понимать такое их использование, которое не приводит к результатам, предусмотренным при их предоставлении, или приводит к этим результатам, но сопровождается неправомерными действиями или событиями, неправомерность которых закрепляется в правовых актах, в заключаемых договорах или в решениях полномочных органов, определяющих целевой характер выделяемых из федерального бюджета средств. Если при выделении средств из федерального бюджета формулируются две (промежуточная и конечная) или несколько целей, для признания использования средств целевым необходимо достижение каждой из них. Если одна или несколько из поставленных целей не достигнуты, то использование средств, выделенных из федерального бюджета, следует признать нецелевым, а преступление оконченным.

Наконец, имеются различия в понимании нецелевого характера расходования (ст. 2851 УК РФ) и использования (ч. 2 ст. 176 УК РФ) предмета преступления. Кроме того, в содержание общественно опасного деяния в объективной стороне состава преступления, предусмотренного ч. 2 ст. 176 УК РФ, входит период нецелевого использования средств бюджетного кредита, которым признается срок с даты отвлечения средств на цели, не предусмотренные по условиям предоставления бюджетного кредита, до момента их возврата в федеральный бюджет или направления для использования по целевому назначению.

Иначе говоря, в отличие от нецелевого расходования бюджетных средств, объективная сторона состава преступления, предусмотренного ч. 2 ст. 176 УК РФ, может выражаться в использовании не по прямому назначению государственного целевого кредита (например, выделенный Центральным банком РФ денежный кредит для ликвидации последствий наводнения используется для приобретения автомобилей). Так, заемщик при получении бюджетной ссуды обязан использовать средства только по целевому назначению в соответствии с заключенным договором и не может зачислять их на депозитные счета в качестве кредитных ресурсов, использовать для покупки свободно конвертируемой валюты (за исключением случаев приобретения в установленном порядке необходимых импортных материалов и оборудования по согласованию с Министерством финансов РФ), отвлекать на другие финансовые операции.

Отдельного рассмотрения заслуживает вопрос о разграничении нецелевого расходования бюджетных средств с преступлением, предусмотренным ст. 2852 УК РФ, – нецелевым расходованием средств государственных внебюджетных фондов.

Согласно ч. 1 ст. 2852 УК РФ уголовно-наказуемым является расходование средств государственных внебюджетных фондов должностным лицом на цели, не соответствующие условиям, определенным законодательством Российской Федерации, регулирующим их деятельность, и бюджетам указанных фондов, совершенное в крупном размере. Квалифицирующими признаками нецелевого расходования средств государственных внебюджетных фондов признаются совершение этого преступления группой лиц по предварительному сговору (п. «а» ч. 2 ст. 2852 УК РФ) и в особо крупном размере (п. «б» ч. 2 ст. 2852 УК РФ). Крупным размером является сумма средств государственных внебюджетных фондов, превышающая один миллион пятьсот тысяч рублей, а особо крупным - семь миллионов пятьсот тысяч рублей (примечание к ст. 2851 УК РФ).

Таким образом, в основу разграничения нецелевого расходования бюджетных средств и нецелевого расходования средств государственных внебюджетных фондов должен быть положен предмет этих преступлений. В отличие от преступления, предусмотренного ст. 2851 УК РФ, предметом преступления, определенного в ст. 2852 УК РФ, являются не бюджетные средства, а средства государственных внебюджетных фондов.

Намного сложнее отграничить нецелевое расходование бюджетных средств от злоупотребления должностными полномочиями (ст. 285 УК РФ), которое выражается в использовании должностным лицом своих служебных полномочий вопреки интересам службы, если это деяние совершено из корыстной или иной личной заинтересованности и повлекло существенное нарушение прав и законных интересов граждан или организаций либо охраняемых законом интересов общества или государства.

Возникающие в теории уголовного права и судебно-следственной практике проблемы разграничения преступлений, предусмотренных ст. ст. 285 и 2851 УК РФ, связаны, главным образом, с неоднозначным решением вопроса о соотношении соответствующих уголовно-правовых норм. Так, например, существует мнение, что нормы об ответственности за преступления, предусмотренные ст. ст. 285 и 2851 УК РФ, находятся в состоянии конкуренции, причем общей является норма об ответственности за злоупотребление должностными полномочиями, а специальной – об ответственности за нецелевое расходование бюджетных средств[118]. Однако, на наш взгляд, категоричный вывод о конкуренции норм об ответственности за преступления, предусмотренные ст. ст. 285 и 2851 УК РФ, не в полной мере соответствует действительности. И далеко не во всех случаях деяние, содержащее признаки состава нецелевого расходования бюджетных средств, может быть квалифицировано как злоупотребление должностными полномочиями. Это связано с двумя обстоятельствами. Во-первых, состав преступления, предусмотренного ст. 2851 УК РФ, является формальным, а для квалификации содеянного по ст. 285 УК РФ необходимо устанавливать факт наступления общественно опасных последствий, так как злоупотребление должностными полномочиями имеет материальную конструкцию. Во-вторых, для вменения состава нецелевого расходования бюджетных средств мотивы содеянного не имеют значения, а обязательным признаком состава злоупотребления должностными полномочиями является корыстная или иная личная заинтересованность.

С другой стороны, было бы неверным утверждать, что конкуренция между рассматриваемыми уголовно-правовыми нормами невозможна. Однако она возникает только при условии, что нецелевое расходование бюджетных средств повлекло существенное нарушение прав и законных интересов граждан или организаций либо охраняемых законом интересов общества или государства и совершено из корыстной или иной личной заинтересованности.

Например, должностное лицо бюджетного учреждения, действуя из личной заинтересованности, израсходовало бюджетные средства в сумме свыше 1,5 миллионов рублей на приобретение служебного автомобиля, что не было предусмотрено сметой расходов. Это повлекло существенное нарушение прав и законных интересов граждан, организаций, охраняемых законом интересов общества и государства, так как нецелевое расходование бюджетных ассигнований не позволило в полном объеме профинансировать обеспечение функций государства или местного самоуправления. Представляется, что в подобных случаях содеянное следует квалифицировать по ст. 285 УК РФ, так как только норма об ответственности за злоупотребление должностными полномочиями позволяет дать уголовно-правовую оценку мотиву личной заинтересованности, которым руководствовался субъект, и наступившим общественно опасным последствиям. К тому же санкция ч. 1 ст. 285 УК РФ намного строже санкции ч. 1 ст. 2851 УК РФ, а соответственно квалификация содеянного по ч. 1 ст. 2851 УК РФ означала бы ничем не обоснованное смягчение ответственности.

В отличие от злоупотребления должностными полномочиями состав преступления, указанного в ст. 285 УК РФ, сконструирован по типу формальных (преступление окончено с момента нецелевого использования таких средств в крупном размере – свыше одного миллиона пятисот тысяч рублей). Таким образом, законодатель иначе решил вопрос об уголовной ответственности в рассматриваемом составе по сравнению с общей нормой. Кроме того, он понизил срок самого сурового вида наказания – лишения свободы – до двух лет, повысив вместе с тем размер штрафа по сравнению со злоупотреблением должностными полномочиями.

Однако совершение преступления, предусмотренного ст. 285.1 УК РФ лицом, занимающим государственную должность РФ или ее субъекта, а равно главой' органа местного самоуправления, не является квалифицирующим признаком, хотя в общей норме такой признак есть (ч. 2 ст. 285). Итак, каким образом следует квалифицировать нецелевое расходование бюджетных средств, совершенное указанными субъектами?

Сложно согласиться с авторами, считающими, что, квалифицировать нецелевое расходование бюджетных средств, совершенное лицом, занимающим государственную должность РФ или ее субъекта, а равно главой органа местного самоуправления, с одной стороны, следует по специальной норме, т. е. изложенной в ч. 1 ст. 285' УК РФ (самое строгое наказание – лишение свободы на срок до 2 лет). С другой стороны, утверждают они, подобная квалификация не отражает полной юридической оценки содеянного. Если данное деяние квалифицировать по ч. 2 ст. 285, то наказание в виде лишения свободы повышается до 7 лет. Данные авторы считают, что законодатель сам себе противоречит. Например, в ст. 287, также содержащей специальную норму – отказ в предоставлении информации Федеральному Собранию РФ или Счетной палате РФ, в ч. 2 данный признак введен в число квалифицирующих. По их мнению, в части 3 ст. 285.1 УК РФ необходимо предусмотреть рассматриваемый квалифицирующий признак[119].

На самом деле нецелевое расходование бюджетных средств, совершенное специальным субъектом - должностным лицом любого уровня – следует квалифицировать по ст. 285.1 УК РФ и это в полной мере отвечает правилам квалификации, а также общественной опасности данного преступления.

Следует также отметить отличие нецелевого расходования бюджетных средств от нецелевого расходования средств государственных внебюджетных фондов (ст. 2852 УК РФ). Составы преступлений, предусмотренных этими нормами, отличаются только предметом. В одном случае таковым выступают бюджетные средства, в другом – средства государственных внебюджетных фондов. В остальном составы этих преступлений идентичны, включая содержание санкций.

При этом, следует иметь в виду, что государственные внебюджетные фонды создаются государством для решения социальных задач, вытекающих из гарантированных Конституцией прав граждан на: социальное обеспечение по возрасту; социальное обеспечение по болезни, инвалидности, в случае потери кормильца, рождения и воспитания детей и в других случаях, предусмотренных законодательством РФ о социальном обеспечении; социальное обеспечение в случае безработицы; охрану здоровья и получение бесплатной медицинской помощи. Соответственно образованы Пенсионный фонд РФ, Фонд страхования РФ, Федеральный фонд обязательного медицинского страхования, Государственный фонд занятости РФ. Объективная сторона преступления, предусмотренного ст. 285 УК РФ соответственно состоит в принятии решений уполномоченным должностным лицом расходовать средства фонда на цели, не соответствующие условиям, определенным нормативными актами, регулирующими его деятельность, или бюджетом фонда, и в их реальном расходовании (приобретение оборудования, выдача средств физическим лицам и т. п.). Например, средства Пенсионного фонда, предназначенные для выплаты пенсионерам, расходуются сверх утвержденных бюджетом фонда сумм на собственную деятельность фонда путем приобретения автотранспортных средств, мебели, оргтехники и т. д.

Тем не менее, главное отличие между данными составами преступлений – в субъекте, которым в составе ст. 285 УК РФ являются должностные лица фонда и его региональных отделений, уполномоченные принимать решения о расходовании средств фонда (руководители, их заместители, начальники финансовых служб, включая главных бухгалтеров).

Г. Г. Небратенко

ЭПИСТЕМОЛОГИЯ ДОКТРИНЫ ПРАВОВОЙ СИСТЕМЫ ОБЩЕСТВА

Систематизация научных исследований представляет собой одну из ключевых тенденций науки, т. к. человечество накопило огромный массив знаний, наиболее эффективное использованием которых связанно с осуществлением таксономической деятельности. «Очевидно, что материальный и идеальный мир отнюдь не состоит из отдельных, друг от друга изолированных предметов, явлений и процессов, а представляет собой органически взаимосвязанные и взаимопроникающие объекты и, естественно, требует системного к ним подхода и познания… В не меньшей степени эта систематическая связь присуща и общественным явлениям, что и побуждает науку выявлять социальные образования системного типа, изучать различные уровни системности этих образований, их связи, отношения и взаимодействия как в целом, так и в частностях»[120]. Концептуальная роль систематизации деконструируется не только банальной архивацией (каталогизации) знаний, а инкорпорацией доктринальных новаций в уже существующую таксономическую среду с существующими интеракциями координат и алгоритмами вариаций последовательности развития событий, предопределенные изменениями исходных параметров. Также представляется обоснованным экстраполяция выводов, относящихся к макросистеме, для гносеологии различных микросистем.

Поэтому исследование обычно-правовой системы невозможно без эпистемологии концепции правовой системы общества, рассматриваемого в общей теории права. На его основе и с учетом ранее полученных в настоящем труде результатов будет детерминирована онтологическая природа обычно-правовой системы. В настоящее время юридическая таксономия позиционируется как формально-логическая экспликата права и в юридической науке рассматривается преимущественно в рамках этатической концепции. В связи с этим профессор выдвинул идею о функционировании юридической системы, т. к. последняя в позитивном праве рассматривается в единстве, комплексе с юридически значимыми реалиями – судебной практикой, правовой идеологией, отражая, тем не менее, важнейшие ценности человеческой цивилизации и культуры как общегосударственной категории, экономического, политического и духовного развития. В данном контексте отмечается, что основное значение в мире правовых явлений принадлежит национальным юридическим система, т. е. системам обществ с более или менее развитой государственной организацией, в которых складываются нации в современном их значении и соответственно утверждается свое национальное право[121]. Высказываются мнения, что именно государство обладает правомочиями устанавливать юридически обязательные правила поведения, а также определять перечень и компетенцию других субъектов, выполняющих вспомогательные функции[122]. Однако, подобные высказывания не учитывают историко-правовые и социально-юридические реалии диалектики протогосударственных правовых систем, которые опосредованно связаны с государственным строительством и в партикулярных областях своего применения обладают императивной силой, порою не уступающей, а иной раз и превосходящей закон.

Исследование обычно-правовой системы не претендует на деконструкцию института правовой системы, но позволяет расширить его доктринальную модель за счет инкорпорации политико-правового потенциала протоэтатичности, в философско-правовом смысле обусловленного учениями исторической и социологической школ права. При этом следует отметить, что в отечественной теории права нет единого мнения относительно содержания правовой системы, а бытуют антагонистические подходы. Один из них ассоциирует правовую систему с системой права (объективным правом), когда искомая правовая «материя» классифицируется в иерархическую таксономию по принципу: отрасль, подотрасль, институт, субинститут, норма права. Например, в рамках учебного курса теории государства и права в отношении дефиниции правовой системы общества говорится: «всякая новая норма вплетается в существующую правовую ткать; ее регулятивные свойства в значительной мере определяются качествами всего правового целого… Именно в силу того, что нормы права едины и согласованы друг с другом, могут формироваться их различные комплексы внутри системы права. С образованием этих комплексов внутрисистемные связи становятся разнообразнее и богаче: отныне нормы права вступают во взаимодействие не только с другими нормами и системой права в целом, но и с институтами, подотраслями, отраслями»[123].

Справедливости ради необходимо сказать, что дискуссия о содержании дефиниции рассматриваемой таксономии ведется не только в отечественном, но и зарубежном правоведении[124]. Хотя, по нашему мнению, восприятие правовой системы в «узком» (системно-правовом, а не право-системном) смысле является неубедительным, т. к. не подтверждается результатами компаративистских исследований. Следует отличать систему права от правовой системы, т. к. первая является сугубо формально-юридической субстанцией, познавательно обращенной в свою собственную имманентную структуру, вторая же – наделена экзогенным потенциалом. Как отмечает профессор , правовая система может быть признана замкнутой лишь относительно, поскольку детерминируется социально-экономической системой в целом, имеет внутрисистемные и межсистемные связи как прямого, так и обратного порядка. Юридическая среда закрепляет экономическую, политическую и социальную системы (подсистемы), воздействует на них посредством своего общеобязательного нормативно-регулятивного свойства, стимулирует трансформационные процессы[125]. Содержание правовой системы значительно шире системы права и включает в себя как непосредственно право (законодательство), так и иные явления юридической действительности: правовую практику и общественное правосознание, т. е. практические весь спектр существующих юридических явлений. И если под правом понимается система общеобязательных юридических норм, установленных государством (в обычном праве – обществом), то правовая система – абстрактная субстанция, характеризующая юридическое развитие общества, правовую жизнь, систему юридических средств (в обычно-правовой системе – социально-правовых), с помощью которых осуществляется воздействие на поведение индивидуумов.

Между тем в общей теории права существуют плюрализм интерпретаций структуры правовой системы общества. Так, «общественное правосознание» часто заменяется «господствующей в государстве правовой идеологией» или «совокупностью правовой идеологии, которая находит отражение в праве и правовой культуре общества»[126]. Правовая практика «подменяется» правовыми учреждениями. Также представляется важным наличие устойчивой взаимосвязи между структурными элементами системы, позволяющей осуществлять правовое регулирование общественных отношений, возникающих между субъектами права. Ибо правовое регулирование, направленное на обеспечение стабильности и правопорядка в обществе, профилактику и пресечения противоправных проявлений, является основополагающим назначением правовой системы, собственно ради познания которого была сформулирована рассматриваемая субстанция. Причем экзистенция юридической таксономии имеет интеллектуальную и конклюдентную стороны, проявляется в воздействии на сознание и поведение людей.

Для того, чтобы механизм регулирования общественных отношений правовой системы не подвергался гипертрофии, реализуется властный и социальный контроль, а с середины XX в. все большую роль стал играть международный контроль. В национальных юридических средах контроль в большей степени присущ публичной власти. Хотя на пути к построению правового государства и гражданского общества роль социальной власти должна быть сбалансирована, достигнув перспектив оптимального вмешательства в политико-правовые процессы. Между тем в обычно-правовых системах механизм правового регулирования общественных отношений «запускался и обслуживался» потестарной властью и силой общественного мнения.

Кроме лаконичной дефиниции правовой системы общества в юридической науке также выдвигаются расширенные формулировки, включающие кроме основных еще и факультативные признаки: право как совокупность создаваемых и охраняемых государством норм; законодательство как форма выражения этих норм; механизм правого регулирования; правоприменительный процесс; права, свободы и обязанности граждан; правоотношения; законность и правопорядок; субъекты права; иные правовые явления, образующие «инфраструктуру» правовой системы (юридическая ответственность, правосубъектность, правовой статус и т. д.)[127]. Таким образом перечисляются многие догматы общей теории права. Однако в данной интерпретации категория «правовая система» отчасти подменяет само право, и научно выверенным будет использование лаконичной дефиниции с четко выраженными «гранями» и относительно обособленным «телом» детерминации.

Гносеология правовой системы катализирует ее экзогенные свойства, т. к. право включается в качестве составного элемента онтологии общества, отражая совокупность правовых явлений, существующих в конкретном государстве, их взаимных связей и отношений[128]. Такая постановка научной проблемы не принижает роли права. Ведь системность доктринальных подходов имеет познавательный характер, а правовая таксономия представляет собой подсистему социальной системы. Подобный подход в целом свойственен для сравнительного правовоедения. «Компаративисты в своих исследованиях проводят сопоставление правовых систем разных стран. Это сравнение может носить как самый широкий, так и более узкий характер. Так, сравнение отдельных свойств различных правовых систем, понятий и процедур, которые в них применяются, иногда проистекают из более общих сравнений, из сравнений на макроуровне. В этом случае акцент делается не на конкретных проблемах и их решениях, а на исследовании методов обращения с правовым материалом, процедурах решения споров ли на роли отдельных элементов права»[129].

Сопряжение элементов, составляющих правовую систему, определяется их функциональной обусловленностью. Интеракция обособленных частей целого носит комплексный характер, связывая право посредствам правоотношений с субъектами правового регулирования. Поэтому юридическая система представляет собой органически завершенную субстанцию со стройной структурностью имманентных элементов. Но и во взаимодействии с «внешней» средой являет собой автономные качества, интерактируя, но не субординируясь с прочими подсистемами общества. В тоже время право тесно переплетается с политической системой общества, но это служебное взаимодействием отражает эквилибриум и ассоциированность одного с другим. Право не может существовать без политики, а политика без права. Эта дилемма отражает политико-правовую сущность многих явлений, процессов и состояний общественного развития, причем не только этатической, но и протогосударственной эпохи. Ведь политика не является прерогативой одного только государства, да и право, как уже отмечалось не «слуга» государства. И политика, и право явления значительно более фундаментальные и «проросшие» во все сферы общественной жизни, чем это представляется с доктринальных формально-логических «высот».

В истории человеческой цивилизации насчитывается более 40 тыс. разновидностей правовых систем, из которых 4 тыс. – современные. Многие из них обладают сходными признаками, обычно обусловленными «очень близкими между собой типами общества или сходными историческими условиями социального развития, или очень схожей религией», или прочими характеристиками[130]. Гносеология правовых систем предопределяет необходимость анализа всей амальгамы условий, факторов и обстоятельств, приводящих к генезису и диалектики юридической среды. Прежде всего, необходимо подвергнуть тщательному изучению право. Последнее в национальных и региональных правовых системах, а особенно его источники по своему нормативному содержанию крайне разнообразны, и для их доктринации требуется провести специальную классификацию. По мнению известного корифея в области сравнительного правоведения Рене Давида «нормы могут быть бесконечно разнообразными, но способы их выработки, систематизации, толкования показывают наличие некоторых типов. Поэтому возможна группировка правовых систем в семью»[131]. Доктринация подходов к проблеме градации правовых систем осуществлялась весь прошлый век, и тем не менее не привела к выработке единых подходов, хотя в российской науке наиболее распространение получила теория Рене Давида, что стало следствием выхода в свет в конце 60-х гг. XX в. русскоязычного перевод его книги[132]. Однако всякие стереотипные сравнительно-правовые исследования побуждают к новациям в поиске критериев типизации, т. к. ни одна из классификаций не может быть признана окончательной и всесторонней.

В юридической науке правовые системы обычно типизируются в зависимости от социально-экономических факторов или от духовных и технико-юридических. В первом случае классификация права опирается на теорию исторического материализма, в соответствии с которой выделяется рабовладельческий, феодальный, буржуазный и социалистический типы. Именно базис (тип производственных отношений) является решающим фактором общественного развития, который детерминирует и соответствующий тип надстроечных элементов: государство и право[133]. Но эта классификации в связи с крушением марксистко-ленинской доктрины практически потеряла свою актуальность, т. к. в должной мере не учитывала конкретно-историческую, культурно-национальную и специально-юридическую доминанту права. Поэтому ей на смену пришел так называемый цивилизационный подход, учитывающий конкретно-географические, национально-исторические, религиозные, специально-юридические и иные особенности. На основе технико-юридических и духовных факторов обычно выделяются правовые семьи: романо-германского, англосаксонского и религиозного права, а также семья традиционного (обычного) права.

Впрочем, типизация по правовым семьям имеет множество вариаций и дополнений, предполагающих некоторую условность выдвигаемых классификаций, отражающуюся в семантической формуле «сколько ученых – столько и мнений». Так, например, профессор , предложил дополнить сложившуюся классификацию славянской правовой семьей на том основании, что славяноязычные страны имеют значительную культурно-историческую специфику правовых ценностей[134]. В отдельные группы выделяются правовые системы скандинавских стран, социалистических стран и т. д. Выдвижение различных критериев образует собой вариативность амальгамы групп национальных правовых систем, но главным в любой классификации является правило, что непосредственное государство (система) не может одновременно располагаться в нескольких семьях. Одним словом правовая семья представляет собой совокупность национальных правовых систем, объединенных на основании различных из выдвигаемых критериев.

Надо сказать, что Рене Давид был далеко не единственным ученым, заинтересовавшимся проблемами компаративизма правовых систем. Самые ранние сравнительно-правовые исследования, связанные с интересом мыслителей к формам полисно-правового устройства, обнаружены в Древней Греции (Аристотель, Платон, Теофраст). В римских и средневековых юридических доктринах компаративистские исследования были «не в почете», т. к. основой идеологии того периода была политическая экспансия и навязывание собственного права. И только в период позднего средневековья проявляются отчетливые предпосылки сублимации сравнения различных правовых систем (Бэкон, Лейбниц, Стрик, Струве).

Сравнительное правоведение в его нынешнем виде начало формироваться в XIX в. под воздействием двух течений: привлечение иностранного права при создании новых национальных законов и сравнительный анализ различных правовых порядков с целью гносеологии феномен права[135]. Кодификация национального законодательства стала серьезным подспорьем фундаментализации компаративизма. В результате проводимых классификаций объединенных между собой правовых систем, законодатели и ученые были избавлены от необходимости предварительного анализа различных юридических сред, в разной степени «приближенных» друг к другу и склонных к унификации законодательства[136]. Юридическая география стран мира складывается таким образом, что между сходными правовыми системами, включенными в одно и туже юридическую семью, существует значительный потенциал унификации законодательства. В то же время правовые системы различных групп имеют не имеют ярко выраженных предпосылок «втягивания» в юридическую глобализацию. И это необходимо помнить при «включении» Российского государства во всевозможные евро-атлантические процессы и организации (например, Болонский процесс).

Идея группирования правовых систем в правовые семьи возникла в начале XX в. В 1905 г. А. Эсмайн классифицировал романскую, германскую, англосаксонскую, славянскую и исламскую «семьи», причем критериями распределения правовых систем ученый выдвигал историю развития, общую структуру и отличительные особенности права каждой из систем[137]. Недостатками всех предыдущих типизаций было то, что одни из них основывались на концептуальных структурах правовых систем или иерархии различных источников права, а другие выдвигали идею о том, что классификация не может основываться на факультативных технических свойствах. Поэтому анализу подвергалось само общества, формируемое при помощи права, или же изучалось место права в рамках рассматриваемого социального строя.

Рене Давид предложит по-новому взглянуть на проблемы развития компаративистики, исходя не из необходимости анализа истопников права, а из способов, применяемых при его толковании, оценке норм, способов их выработки и систематизации[138]. В связи с этим высказывалась идея о необходимости группирования правовых систем, используя базовые признаки, но игнорируя факультативные. Причем в качестве базового критерия использовался идеологический и технико-юридический фактор. Идеологический – обнимал своим содержанием, не только традиционные мировоззренческие установки, но и доминирующие в обществе философские, политические, экономические и социальные приоритеты. На этом основании Рене Давид выделял семью социалистического права, а также капиталистического, включавшую англосаксонские и романо-германские правовые системы. Юридическая же техника с формально-правовой точки зрения иллюстрировала содержание той или иной таксономии. Достоинством работ Рене Давида является то, что ученый не акцентуировался на перманентности типизации, а с постоянно совершенствовал апробируемую классификацию.