Наследие Николая Кузанского и традиции европейского философствования (стр. 8 )

Соответственно, De Staticis Experimentis сфокусирован на последнем шаге лестницы: на разворачивании вечной мудрости в мире природы, и на способности ума познавать этот мир посредством собственного развертывания. В этой очень короткой книге Николай Кузанский устами Простеца описывает процедуру, которая позволила бы людям достигать более точного знания природы. Она состоит во взвешивании всего природного, не только тел, но и процессов. Вновь изменяется язык, наступает черед научного изложения. Если De Sapientia I и II обнаруживает знакомство Николая с предшествующей мистической традицией, а De Mente демонстрирует его знание классических философских школ, то De Staticis Experimentis является свидетельством его интереса к науке и осведомленности в ней. Хотя диалог по большей части состоит из каталогизирования опытов, которые можно проводить с весами, его написание (и прочтение) предполагает, кроме всего прочего, понимание законов равновесия и принципа Архимеда. Однако это не означает, что De Staticis Experimentis - научный текст, который использует научное исследование для изучения проблемы. Диалог не предлагает также аксиоматической демонстрации и перечня опытов: процедуры, описываемые Простецом, не являются строгими экспериментами в современном смысле, т. е. такими, которые определены идеальными условиями.

Предпочтительней описать De Staticis Experimentis как текст, анализирующий с философской точки зрения мыслительные процедуры, целью которых является знание мира природы[355]. В этой перспективе диалог поднимает вопрос, ответ на который пытается дать настоящая статья: почему выбрана операция взвешивания? Книги Простеца начинаются с классификации тех познавательных актов, которые являются специфически человеческими. Их три, а именно – счет, измерение и взвешивание. Они являются высшими проявлениями, посредством которых единство ума разворачивает себя в процессе познания[356]. Однако, в De Staticis Experimentis утверждается: «Так путем опытов с весами … можно высказывать более точные предположения обо всем, что можно знать»[357]. Как мы увидим, это утверждение расширяется для того, чтобы включить процессы, известные человеку благодаря счету и измерению, процессы, взвешивание которых представляется абсурдным. Почему же тогда Простец рекомендует взвешивание в качестве наиболее оптимального для познания природы пути, чем измерение и счет. Хотя это не утверждается в тексте прямо, ответ связан с самой природой человеческого познания, предполагаемой диалогом De Staticis Experimentis.

2.Сфера большего и меньшего.

Диалог начинается с того, что Оратор превозносит весы, как обязательные инструменты Государства и правосудия, а Простец отвечает: «Хотя ничто в этом мире не достигает точности, но с помощью весов мы на опыте приходим к более верному [verius] суждению…»[358]. Затем он ратует за письменный перечень «опытно установленных различий веса»[359] и переходит к утверждению о том, каким необходимым и полезным он мог бы быть. Наконец, Простец обосновывает сказанное им таким образом: «Через различие веса, думаю, можно вернее [verius] прийти к тайнам вещей и многое познать в большем приближении к истине [verisimiliori coniectura]»[360].

Слова Простеца, с которых начинается диалог, обнаруживают, что предлагаемая им процедура не претендует на то, чтобы сделаться методом для достижения универсального и необходимого знания. Учитывая общий характер диалогов Простеца, Николай напоминает читателям, что окончательная истина недостижима для человеческого ума. Весы не являются средством постижения сущности, но инструментом познания, результаты которого «более истинны» или «приближаются к истине». Повторяющееся употребление сравнительной степени verius [361]в De Staticis Experimentis вводит градацию и, тем самым, предел доступности истины для человека. В параграфе 162 это ограничение усиливается выражением verisimiliori coniectura. Тогда как мы можем перевести verisimiliori как «наиболее подобное истине», в своей работе De Coniecturis (1441 – 1445) сам Николай дает следующее определение coniectura: «Coniectura igitur est positiva assertio, in alteritate veritatem, uti est, participans»[362] Что означает: « Итак, предположение есть положительное утверждение, которое причастно истине, как она есть, в инаковости». Предположение не является специальным типом человеческого знания, но все человеческое знание является предположительным. Это знание не является естественным, так как оно не основано на восприятии сущности, но установлено соглашением (positivus). Однако оно не является произвольным, в силу причастности с большей или меньшей степенью инаковости единству истины. Это дает нам возможность оценивать одно знание как более близкое к истине, чем другое[363]. Согласно Простецу, при обращении к миру природы знание, полученное посредством взвешивания, ближе к истине, чем любой другой тип знания. Почему это так?

Ответ коренится в идее человеческого знания как пропорционального, которая развивалась Николаем Кузанским в его первой крупной философской работе De Docta Ignorantia (1444). Первая книга «ученого незнания» открывается утверждением о том, что каждое человеческое существо имеет влечение к истине и внутренний критерий, делающий возможным ее поиск, а, значит, и достижимость его намерения. Это классическое утверждение, и читатель, хорошо знакомый с ним, может подумать, что ему известен и результат: если ничто не мешает процессу познания, то оно завершается постижением истины. Однако ближайшее описание этого процесса, даваемое Николаем Кузанским, приводит к совершенно противоположному заключению: «Все исследователи судят о неизвестном путем соразмеряющего сравнивания с чем-то уже знакомым, так что все исследуется в сравнении и через посредство пропорции»[364]. Наконец, Николай приходит к собственному выводу: «Итак, всякое разыскание состоит в более или менее трудном сравнивающем соразмерении. По этой причине бесконечное как таковое, ускользая от всякой соразмерности, остается неизвестным»[365]. Непознаваемое человеческими существами бесконечное и есть, парадоксальным образом, та самая истина, к которой их влечет естественное стремление. Несмотря на указанный парадокс, это стремление не напрасно. То, что человек хочет знать, - всегда вот – это, потому он игнорирует истину, недоступную человеческому пониманию. Лишь смиренно осознав это, человек может начать свое бесконечное восхождение к непостигаемой истине.

Это путь интеллектуального постижения, который состоит в «соразмеряющем сравнивании»[366]. Несомненно, что для Николая прирост знания осуществляется через сравнение непознанного с тем, что уже известно. Кстати, сравнивать означает сопоставлять два или несколько объектов с тем, чтобы обнаружить их сходства и различия и установить связи между ними. Но Кузанский делает описание этого процесса еще более специальным, он выразительно отсылает к тому, что называет «значением пропорции». «Пропорция» - термин, принадлежащий языку математики, обозначает средства, которые используются в человеческом исследовании по мере его продвижения вперед. Николай употребляет это слово, потому что он уверен, что всякое сравнение предполагает как единство, так и разнообразие. Все сходства и различия, устанавливаемые человеческим умом, предполагают как разнообразие восприятий (и/или объектов) и ограничивающее их единство. Именно поэтому Николай пишет: «Соразмерность, означая вместе и сходство в чем-то общем и различие, не может быть понята помимо числа»[367].

В математике «пропорция» – это равенство отношений между двумя или более парами чисел. Отношение - это термин, описывающий количественную связь между двумя подобными величинами, и оно определяется числом раз, которым одна величина содержится в другой. Другими – операциональными словами, это результат, полученный в процессе деления одной величины на другую. Таким образом, можно утверждать, что пропорция существует в таком числовом ряду, где отношение между числами, следующими друг за дружкой, одно и тоже. Пропорция, к примеру, 2, 4, 6, 8, 16, 32, 64, ряд, в котором отношение равно 2. Пропорция или равенство отношений между членами ряда позволяет нам убедиться в том, каким должно быть следующее число в ряду. Прогрессия рядов, которая начинается с того, что нам уже известно, и следует к тому, чего мы еще не знаем, возможна благодаря пропорции, определяющей каждый новый элемент ряда.

3. Математическая пропорция и знание мира природы

Хотя предыдущее изложение кратко объясняет то, что давало Кузанскому возможность понимать математическое исследование как «сравнительную пропорцию», неочевидно, что это понятие можно расширить для определения всей целокупности человеческого познания, как это сделал Николай. Первые трудности касаются изучения мира природы. Если мы сравниваем два натуральных числа, то между ними всегда будет какое – либо отношение. Поэтому мы всегда можем разделить одно на другое, и, таким образом, открыть определенную пропорцию, которая позволила бы нам установить прогрессию.

Но если мы станем сравнивать тела или процессы (два или несколько), то с необходимостью нам не удастся обнаружить объединяющего их совершенного математического отношения. Мы установим отношение между ними, а это автоматически чревато вмешательством, как единства, так и множественности. Но это отношение не будет пропорциональным в строгом (математическом) смысле слова. Правило, лежащее в основании сравнения естественных тел и процессов, форма и состав которых являются сложными, неизвестно. Для того чтобы сравнивать посредством пропорции элементы такого рода, набор их характеристик должен быть переведен в фигуры.

Это превращение Николай Кузанский осуществляет в De Staticis Experimentis. По ходу диалога Простец набрасывает общие рекомендации (менее точные, чем другие) для того, чтобы измерять вес разнообразных существ и процессов. А именно, как измерять вес человека и животных в воде, и на суше[368]; каждого металла в воде и в воздухе[369]; камней разного достоинства[370]; любого из четырех элементов[371], вес морских глубин, скорости кораблей и силы ветров; вес животных и людей[372]. Согласно Простецу, возможно также взвесить жар, холод, время суток, движение небесных тел и размеры солнца; и даже предсказать путем взвешивания погодные условия[373].

Инструментом, который необходим для этого, в первую очередь, являются весы. Но серия опытов, описанная Простецом, подразумевает, что стремление взвешивать все существующее естественным образом распространяется на процессы, которые обычно постигаются с помощью счета и измерения. Например, ритм сердцебиения, который устанавливается путем слушанья пульса и счета ударов, производимых в течение определенного отрезка времени. Или размеры солнца, которые теоретически устанавливаются астрономами с помощью тригонометрических значений. В таких случаях, как эти, когда прямое взвешивание феноменов представляется невозможным и требует времени для осмысления, Простец изобретает вспомогательное средство (технику). Оно заключается в сборе воды в клепсидре или водяных часах в течение времени, процесс обдумывания проблемы, с последующим взвешиванием собранной таким образом воды.

Хотя в диалоге определенно это не утверждается, но перечень возможных весов, такой, составления которого требует Простец, мог бы со временем позволить человеку создать различные ряды весов тел и феноменов, ряды, в которых может быть обнаружено правило пропорции. Например, ряд весов животных, в соответствии с которым можно установить, что вес средней кошки составляет х раз веса мыши, вес человека - х раз веса собаки, а вес лошади в х раз больше веса человека[374]. И другой ряд, составленный из весов разновидностей царства овощей. Или еще один, состоящий из весов различных минералов. И так далее. Со временем перечень мог бы сделать возможным сравнение и соотнесение этих рядов, что позволило бы создавать ряды более высокого порядка. Например, ряд весов всех живых существ, или всех природных объектов, или даже ряд продолжительности совершенно отличных процессов, таких как ритм и движение небесных тел. Таким способом, посредством создания последовательных рядов можно устанавливать отношение между увеличивающимся числом элементов и процессов.

Исследование мира природы посредством соизмеряющего сравнивания, открытого благодаря сведению тел и процессов к фигурам (в этом случае к фигурам, которые выражают вес), оказывается неисчерпаемым. Нам становится понятным, почему Простец считал его средством, подходящим для наиболее истинного изучения комбинаций вещей: превращение феноменов в фигуры – необходимый шаг человеческого познания, поскольку оно прирастает только через соизмеряющее сравнивание между еще неизвестным и уже известным. С помощью шкалы весов все естественные феномены могут быть переведены в фигуры, и постепенно откроются пропорции, которые лежат в основании и связывают их. Конечный результат развития, описанный в предыдущем параграфе, вполне мог бы стать изобретением единственного ряда, который установит взаимоотношения между всеми элементами и всеми процессами, которые составляют мир природы.

Согласно теории познания Кузанского, основанной на метафизическом понятии бесконечной истины, составление такого универсального ряда потребует бесконечного числа шагов, что не противоречит сказанному выше. Тем самым, это превращается в недостижимую задачу. Человеку доступно лишь это приближение к указанной цели путем прогрессирующего создания рядов, охватывающих все большее число элементов и процессов. Соответственно, процедура, предложенная Простецом, делает возможным бесконечное приближение к полноте знания мира природы. Хотя описанная процедура устремлена к абсолютному знанию, с ее помощью оно никогда не может быть достигнуто. Однако это самая лучшая из процедур, обнаруживаемых человеческим умом, потому что она соответствует самой сущности ума.

Единство ума, которое пробуждается при встрече с объектами природы, присутствует в каждом шаге познания. При действии чувств и воображения, это единство обнаруживает себя как способность различать. Глаз не способен отличить один цвет от другого, если различающее единство ума не включилось в работу. Пример того же ряда: вне силы единства ума воображение не могло бы собрать впечатления в единый образ, а рассудок не мог бы ни формировать понятия, ни классифицировать их. Можно сказать, что как только многообразие мира открывается познанию, ум устанавливает связи между его разнообразными проявлениями. Эти связи возможны благодаря указанному единству. Оно принадлежит собственно уму и ничему другому. Таким образом, понимание человеческого знания как пропорции, описанное в De Docta Ignorantia и использованное в De Staticis Experimentis, основано на идее ума, которую Николай подробно описал в диалоге De Mente.

Обязательное присутствие единства ума во всяком человеческом знании позволяет Простецу определить ум как «то, от чего возникает граница и мера всех вещей» и указать, что «его называют mens от mensuare»[375]. Это объясняет также, почему Николай настаивал на том, чтобы возможности пропорции использовались не только для сравнения чисел, но и для всего поддающегося сравнению, даже для тел и процессов, происходящих в природе. Ведь «число состоит не только в количестве, образующем пропорцию, но и в любом другом субстанциальном или акцидентальном сходстве или различии»[376]. Важно помнить, что эта измеряющая способность ума не сводится к голословному утверждению того, что математические понятия выражают существенное в мире природы. Если бы это было так, если бы реальность имела математическую структуру, постигаемую человеческим умом, то не было бы никаких препятствий для достижения абсолютного знания людьми. Это не совпадает с убеждением Николая. Более того, измерение посредством ума есть творческий акт, с помощью которого ум приспосабливает свою силу к творящей силе Бога. Это случается только тогда, когда чувственный мир актуализирует силу ума и однажды пробужденный таким образом ум, обнаруживает в собственном единстве способность продуцирования математических понятий, которые, посредством развертывания, обосновывают чувственное и рациональное знание.

4. Почему взвешивать?

Как мы заметили во введении, основная операция человеческого ума qua мера всех познаваемых вещей, это измерение, счет и взвешивание. Очевидно, Николай мог бы избрать любое из этих действий или все их, пытаясь продемонстрировать как познающий ум нуждается в переводе явлений в фигуры, которые поддаются соизмеримому сравниванию. Но он выбирает взвешивание. Это не произвольный выбор. Хотя часть процессов, описанных в De Staticis Experimentis, могут быть познаны через счет и измерение, только взвешивание позволяет сравнивать их все. Счет позволяет сравнивать преимущественно однородные (гомогенные) элементы, которые имеют одинаковое строение, и подобные элементы, состав которых один и тот же у каждого сравниваемого элемента. Это неприменимо к естественным телам.

С другой стороны, для сравнения гетерогенных элементов может быть использовано измерение, но определение длины, ширины и объема тел не объясняет сложность их состава, которая позволяет отличать их друг от друга. Возвращаясь к предыдущему примеру, кошка в х раз больше, чем мышь (ее длина, ширина и объем соответственно в х1, х2 и х3 больше чем у мыши), но это отношение ничего не говорит о том, что делает их разными животными. Для Николая Кузанского материальный состав всего индивидуального складывается из комбинации четырех элементов, взятых в определенной пропорции. Вес, который он понимает как качество, принадлежащее телу, выражает эту комбинацию: больше или меньше воды, больше или меньше воздуха, больше или меньше земли, больше или меньше огня.

Возможно, потребовалось бы больше времени и усилий для объяснения того, почему счет и измерение так же неудовлетворительны для перевода процессов в фигуры, как и для перевода тел. К счастью у нас нет нужды делать это. Если мы согласимся, что взвешивание более подходящая операция для сравнения тел с помощью пропорций, и если мы хотим соединить процессы измерения с процессами, происходящими в природе, воедино в общих рядах, мы с необходимостью должны привести их к общему масштабу. В диалоге не детализировано определенное описание процедуры, посредством которой процессы могут быть переведены в количество. Тем не менее, в нем устанавливается общая техника, которая позволяет достичь этой цели. Она основана на приведении веса, ритма и ряда функций, зависящих от времени (скоростей, расстояний) к общему масштабу: весу воды, собранной в клепсидре.

5. Заключение

Познавая, человеческий ум разворачивает себя посредством трех главных операций: счета, взвешивания и измерения. Тогда как ни счету, ни измерению не удается удовлетворительным образом перевести в фигуры разнородность, присущую природе, именно вес оказывается операцией, которая выражает знание об этом «ближе всего к истине». Это не означает ни того, что природа – это книга, написанная языком математики, ни того, что взвешивание является методом, подходящим для ее полного раскрытия.

De Staticis Experimentis не стоит читать как научную работу, построенную на метафизических и гносеологических предположениях. Действительно, ее не следует читать изолированно, но как завершающую часть композиции, нацеленной на исследование различных уровней отношения между человеческим умом и истиной. Глубокое понимание этого диалога предполагает освоение не только понятий мудрости, истины и ума, развиваемых в предшествующих книгах Простеца (Idiotae Libri), но также идею человеческого знания, получившую объяснение в De Docta Ignorantia. Тогда как все исследования ума продвигаются вперед через соизмеряющее сравнивание неизвестного с тем, что уже известно, истина, поскольку она бесконечна, ускользает от всякого соизмерения. Это касается всех, устанавливаемых человеком пропорций. «Все взаимно связано какой-то - правда для нас темной и в точности непостижимой - соразмерностью»[377]. Хотя во взвешивании человеческий ум обнаруживает процедуру познания природы, соответствующую лучше всего его собственным характеристикам; бесконечность, от которой все вещи производны, в которой они покоятся, и к которой они стремятся, остается недостижимой путем соизмерения. В философской концепции Николая Кузанского истина онтологически не ограничена человеческой способностью ее достижения.

Хенрике Шталь (Трир, Германия)

„Истинное будущее всей философии:

считать, измерять, взвешивать, вычислять“?

Заметки о романе Вольфганга Йешке «Игра Кузанского».

1. Введение

Вольфганг Йешке, бывший редактор научно-фантастической серии немецкого издательства Вильгельма Гейне („Heyne Science Fiction & Fantasy“) и писатель, хорошо известный своими призведениями, написанными в этом же жанре, выпустил в 2005 г. новый роман «Игра Кузанского». Глава «Акцелерация благодаря Кузанскому», являющаяся ядром романа, была предварительно опубликована в сборнике рассказов в 1999г[378]. За нее в том же году aвтору была вручена премия Курда-Ласвица, a в 2005г. ee удостоился и сам роман.

Считая философию Кузанского предвосхищением открытий современной физики, Йешке соединяет в романе идеи кардинала со спорными соображениями таких ученых, как Давид Деуч, Фред Элен Вульф, Франк Типлер, пытающихся создать цельное мировоззрение на основании теории относительности и квантовых законов, гипотезы возможности сильного искусственного интеллекта, новой биологии и эпистемологии.[379]

Какой же образ философии Кузанского создан в романе? Прежде чем ответить на этот вопрос, рассмотрим построение романа.

2. «Прошлое не изваяно из камня» (ИК 388):

мультиверсум и путешествие во времени

Действие «Игры Кузанского»[380] происходит в середине XXI века: воплотились идеи современной физики и технологии о возможности путешествий во времени и параллельных мирах, о нанотехнологических изобретениях как, например, создании машинных клеток, или о голографических техниках симуляции, о формах так называемого сильного искусственного интеллекта, о взаимосвязях между мозгом и компьютером, выведении генетически измененных животных, говорящих на человеческом языке, и т. д.

Исходя из квантовых законов и теории относительности, мир понимается как «мультиверсум» (гипотеза Эверета), в котором все времена сосуществуют и в котором конкурируют множество параллельных миров, являющихся альтернативными, равноправными возможностями, которые обладают только для сознания, замкнутого в одном мире, незаметным «теневым бытием». Эти миры различаются прочностью и степенью сходства между собой. В случае взаимодействия они могут сливаться или разрушать друг друга.[381] Слияние или уничтожение миров вызвано «солитонами», мощными энергетическими волнами, текущими в пространственно-временном континууме от одного полюса к другому.[382] При помощи этих солитонов герои могут путешествовать во времени, потому что волны сочетают все миры и времена. Отправление к какому-либо временному отрезку основано на зрительном сходстве местоположений[383], создающемся симуляцией действительности, т. е. пользуются не специальной машиной времени, а симулятором. Источник этой идеи Йешке можно найти в трудах Давида Деуча. [384]

Ядерная катастрофа на атомной станции опустошила Германию. Ватикан разрабатывает вместе с Европой, ставшей огромной цивилизационной крепостью, тайный проект восстановления погибшей природы: при помощи путешествий во времени люди хотят достать семена, необходимые материалы и информацию из прошлого. Путешественники во времени должны исправить мир, возвращая потерянное из прошлого, но и предотвратить катастрофы и несчастья, влияя, будучи так называемыми «спрутами», на развитие истории.[385] Эти путешественники считают себя «посыльными веществами» типа сигналов или гормонов в организме мультиверсума[386], который пользуется ими как своим орудием (ИК 458) для так называемой «самопочинки» и «оптимизации» (ИК 246), т. е. в целях саморегенерации и самоусовершенствования. Но успех «транзиций» во времени зависит не от их намерения, а от воли не известной им «контрольной инстанции», находящейся в будущем (ИК 246). Задача героини, биолога Доменики Лигрины, – собрать расстения во время жизни Кузанского на Рейне и Мозеле.

На полюсах мультиверсума, расположенных в вечных льдах или в пустыне, как на границах царства жизни, не существует времени, здесь его «векторы» указывают «нерешительно» в разные стороны, a солитоны обращаются в обратном направлении (ИК 329). Здесь живут „сторожа“ – богоподобные полулюди с мифическими чертами. На южном полюсе «Ангел» с получеловеческой крысой, на северном – «Укутанный» с говорящим волком. Первые являются как бы представителями рая, последние – Гадеса. Эти существа умеют путешествовать по всем вселенным без помощи симулятора во времени и, работая над улучшением миров, стараются предотвратить грозящее им уничтожение.

Но и некоторые люди обладают такой же способностью. К ним относится и Доменика – это она обнаруживает по ходу действия. Ангел и крыса покровительствуют ей, и в конце романа она поселится с ними в раю южного полюса по имени «Хай-гейт», «великие ворота», выходя, таким образом, из-под ига времени и существуя в вечном «сейчас». Соответственно, время ее повествования переходит в настоящее (ИК 699 и сл.). Хотя героиня в других временах и мирах рождается, стареет и умирает, она одновременно достигает в этом месте бессмертия и владеет «всеми временами мира» (ИК 91).[387] Как и сторожа, она также участвует в «самопочинке» мультиверсума.

Центром романа является глава «Акцелерация благодаря Кузанскому». Речь идет о хронике альтернативного мира, возникшего как результат писем Доменики к Кузанскому и характеризующегося усиленным развитием естественных наук и технологий. Во время путешествия в XV век Доменику схватили и хотели сжечь на костре как ведьму. Находясь в безвыходном положении, она отправила Кузанскому несколько писем с просьбой о помощи и дала ему советы для будущего, создав, таким образом, параллельный мир, грозящий ее вселенной уничтожением. Ее надежда – дать толчок к улучшению мира (ИК 622) – не оправдалась: экологические и цивилизационные катастрофы, ведущие мир к самоуничтожению, не миновали, а напротив, произошли еще раньше в конце XIX-го века. Хроника этого мира сгорела в Хай-Гейте, грозя в «осцилации» (ИК 333) слиться с действительностью XXI века и тем самым разрушить и ее.

Помешать этому пытаются Ангел и крыса, вследствие чего возникают четыре параллельных мира, связанных с путешествием Доменики в XV век. Им соответствуют четыре варианта передачи писем Кузанскому: по первой версии Доменику уже сожгли на костре, когда Кузанский получает письма; по второй – она еще жива и кардинал хочет с ней поговорить. Между вторым и третьим вариантами расположена глава об «Акцелерации», побудившей сторожей взяться за дело. Последующие две версии описывают миры, возникшие уже под их воздействием. Они выбирают для улучшения тот вариант, в котором Доменика еще жива. Она переживает смерть своей «теневой сестры» только как сон[388]. В этой третьей версии копии писем исчезают, но подьячий все-таки успевает пересказать их содержание Кузанскому, так что не удается препятствовать «Акцелерации». В последнем варианте Доменику освобождают, и во время побега она сама встречается с кардиналом, но не упоминает о письмах. Подьячий на этот раз не имеет возможности поговорить с Кузанским, так что тот ничего не узнает о письмах. Только их ключевые слова вторгаются в его сознание отзвуком из параллельных миров, но он не понимает смысла этих странных «вдохновений».

3. «... вычислить премудрость божественного творения?» (ИК 80) Образ мысли Кузанского в романе

В качестве эпиграфов, предпосланных книге и отдельным главам, Йешке выбрал цитаты из трудов Кузанского и, кроме того, других мыслителей Ренессанса, а также физиков XX-го века. Цитаты, прежде всего, связаны с темой времени и действительности, при чем время понимается как упорядоченное настоящее, а действительность – как множество альтернативных миров. Близость Кузанского к новейшей науке определяет и взгляд героини на него. Так Доменика пишет ему: «Вы вряд ли можете понять, Ваше Высокопреосвященство, чтó Вы предвосхитили не только в области философии, но и математики, и космологии. Лишь через 400 лет оценят и продолжат это» (ИК 620 и сл.). Она хвалит Кузанского как «первого мыслителя Нового времени», идеи которого «перешли пределы», и который «размышлял об экспериментальной науке», «о математической и божественной бесконечности, о бесконечности мира и сущности времени и вечности» (ИК 354). Доменика считает его даже предшественником квантового миропонимания, ссылаясь на „De possest“[389]: „Posse esse и actu esse. Они – одно’, – сказала я. Квантовая механика? Нет, Кузанский“ (ИК 644). Источник подобного рассуждения можно найти у Деуча, определяющего квантовую механику как «взаимодействие настоящего с возможным»[390] при предпосылке существования так называемого «мультиверсума», содержащего множество параллельных вселенных. Этот «мультиверсум» занимает в романе место «possest» Кузанского, т. е. Бога как единства действительного и возможного.

Мысль о соответствии между мыслями Кузанского и современной физикой лежит в основе построения романа. Главную роль играет при этом сочинение Кузанца «Игра в шар», на которое намекает уже название самого романа. Но мысли кардинала подвергаются в романе новому толкованию, что будет показано в дальнейшем.

На основе неоплатонической традиции в философии Кузанского строго различаются духовное начало бесконечности и земная конечность. Эти разделенные миры соединены, с одной стороны, во всеедином, надмировом Боге, а с другой стороны, – в Христе, присутствующем как равенство (aequalitas) в акте человеческого познания, в котором таким образом может быть снят разрыв между конечным и бесконечным мирами и на земле.[391] Этому «вертикальному» разделению миров при «духовном монизме» у Кузанского в романе Йешке противостоит горизонтальное разграничение миров, ведущее, наоборот, к «материальному монизму», не нуждающемуся ни в надмировом совпадении противоположностей, ни в их соединении в познании. Повседневный мир чувственного восприятия понимается как виртуальный продукт сознания, образующийся в результате физических процессов (ИК 132 и сл.).[392] Место Бога занимает сам мультиверсум. Hи в Христе как божественном посреднике, ни в усовершенствовании способности познания нет никакой необходимости. Для рецепции философии Кузанского в романе выше описанное различие имеет основное значение.

И в трактате кардинала и в романе Йешке путь к самопознанию изображается как «игра в премудрость»[393]. У Кузанского человек должен покинуть внешний мир и стремиться к центру, царству жизни или к Христу, переходя по ступеням десяти кругов.[394] В романе Йешке Доменика также должна перешагнуть «порог» (ИК 281), разделяющий повседневный мир и высшие измерения, чтобы прийти в конце в Хай-Гейт как обитель мудрости. Оба текста описывают путь познания, цель которого – высшая мудрость о сущности мира и человека. Но, несмотря на это внешнее сходство, путь и цель в этих сочинениях нельзя отождествлять. Они отличаются друг от друга в соответствии с видом лежащего в их основе монизма: духовного у Кузанского и материального у Йешке.

«Игра в шар» истолковывается в романе как образ жизненного пути.[395] При этом путь шара описывается как непредсказуемый (ИК 108) и независимый от намерений бросающего. Даже когда шар пробегает недалеко от центра, он может опять удалиться. Пока он катится неизвестно, где он остановится, в центре или вдали от него. Путь Доменики по временам и параллельным мирам уподобляется вращению шара. Когда кажется, что она удалилась больше всего от цели из-за своего неудачного путешествия в XV век, она неожиданно достигает «центра», открывая в себе способность свободного движения по всему мультиверсуму. Можно сказать, что мораль романа – «не сдаваться» (ИК 107).

Однако Кузанский имел в виду нечто совсем иное. «Игра в шар» является для него образом духовного упражнения в добродетелях и познании. Человек должен работать над самим собой. Только при условии самоусовершенствования шар может достигнуть своей цели.[396] Доменика, наоборот, не занимается исправлением своих недостатков, она обречена, так сказать, своим «талантом» (ИК 554) на путь в центр. Ей остается только осознать свои сновидения как действительность, чему ее учит опыт.

Есть разница и в понимании самого «центра» игры. У Кузанского средоточием десяти кругов является Бог, в Котором все свернуто, а также Христос, через Которого человек приходит к Богу. В этот центр ведет человека самопознание, которое у Кузанского – внутреннее свободное соединение с Христом.[397]

У Йешке центр – это Хай-Гейт как вечность и источник жизни мультиверсума, в котором присутствует вся мудрость. Но эта мудрость не Христос с ангельскими иерархиями, а «моллюсковые мозги» огромного интеллекта на небе (ИК 328), «глазом» которого заменяется «божественное око» (ИК 514). Но чаще всего это небо – «пусто» (ИК 697), вместо трансцендентности господствуют физические процессы «сверхкомпъютера» или «сверхорганизма», что в романе одно и тоже. Троицу образуют Ангел в роли Отца, крыса Дон Фернандо, его помощник, в качестве Святого Духа, и Доменика занимает место Христа, на что указывают ее имя («прилагающая Господу»[398]) и другие признаки: например, ее мать зовут Мария; Ангел с крысой приходит в ее мир со словами благовещения Гавриила (ИК 349); ее, хотя и в образе «теневой сестры», казнят, но после спасают и она «воскресает», чтобы жить на «небе» мультиверсума Хай-Гейт и возвращаться в мир как «спасительница». Она достигла вершины самопознания, осознав себя как «посыльное вещество» с целью «самопочинки» мультиверсума и отождествившись с ним. В этом она – не свободна[399], но она не замечает этого, чувствуя полную гармонию с мультиверсумом.

Связь мультиверсума с «Игрой в шар» Кузанского обосновывается в романе философией чисел Кузанского. В романе Йешке кардинал, продолжая Луллия, «вычисляет премудрость творения Божьего» (ИК 80). Недаром ему говорят: «С позволения сказать, Ваше Высокопреосвященство, мне кажется, что истинное будущее всей философии – считать, измерять, взвешивать, вычислять. ... Компьютеризирование! Ведьмочка об этом пишет в одном месте: Вашей заслугой будут считать то, что Вы именно этому способствовали» (ИК 80)[400]. Йешке здесь делает ссылку на сочинение кардинала «Простец об уме»[401], в котором число определяется как первообраз человеческого ума и вещей, познанных им при помощи «меры». В романе этому соответствует изображение мультиверсума как компрьютера с гигантской вычислительной способностью[402], соединяющего знание и бытие в числе. Познание – это физический процесс, как и само бытие[403].

Йешке, однако, намекает на то, что самому Кузанскому не понравилось бы количественное истолкование его философии: «Имею возражения против того, – говорит Кузанский, – чтобы уступать философию механикам и часовщикам» (ИК 81). Но то начало, которое у Кузанского ограничивает количественную картину мира и познания, не упоминается в романе, заслоняя, таким образом, специфические для кардинала идеи творчества и самоусовершенствования индивидуальности.