Конструирование русского националистического дискурса и его "Другие" в гг (стр. 3 )

Власть, как средство коммуникации, может усиливать как "потенциалы конфликта", так и "потенциалы консенсуса"[127]. Всё зависит от обстановки, в которой она принимает решения и от задач, ею поставленных.

Использование "потенциалов конфликта" (в ситуациях нестабильности), достаточно быстро может сменяться "потенциалами консенсуса" (когда, например, цель достигнута и требуется снять напряжение в обществе).

Коммуникации, таким образом, связывают членов общества, позволяя им, вместе с тем, совершать свои собственные действия, свой собственный выбор, ориентируясь, при этом, на действия и выбор других[128].

В обществе действуют две группы "участников" ("партнёров") – Н. Луман определяет их как "Эго" ("Я") и "Альтер" ("Другой")[129]. В данном различении, на наш взгляд, как раз и выражаются отношения "власть – подчинённый" ("субъект - объект"). Власть, как "оказывающая влияние коммуникация"[130], ставит себе задачу – привести своего "партнёра" ("объекта") к руководству, в процессе своих действий, а также ситуаций, требующих того или иного выбора, - решениями и выборами (в пользу того или иного варианта развития событий) самой власти.

Для трансляции указанных решений ("результатов отбора" по Луману), воспроизводства уже признанных селективных достижений, власть с успехом упрощает "представление" ситуации, используя в этих целях замещающие конкретное начало символы[131]. Тем самым, коммуникативные средства развивают символически генерализированные коды, продолжая формировать "общность ориентаций"[132].

Посредством коммуникативных кодов власть имеет возможность контролировать процессы и ситуации, наличествующие в обществе. При этом, право использования кодов принадлежит обладающему властью Альтеру.

Силой своей власти Альтер ограничивает не только "возможности выбора"[133], но и действия Эго. Альтер, безусловный "хозяин" ситуации в обществе, задаёт Эго свои "правила игры".

Альтер способен не только ограничить выбор решений или действий Эго или "предписать" ему конкретные действия, но и контролировать их осуществление, менять, в зависимости от собственных интересов, "правила игры".

Выбор Альтера, его действия, согласно Н. Луману, характеризует такая черта, как "неопределённость"[134], - он всегда выбирает из нескольких альтернатив, - что придаёт его власти ещё большую "силу". Возможность устранить эту неопределённость (как, впрочем, и произвести её) является основной предпосылкой существования власти.

Власть, понимаемую как средство коммуникации, следует, при этом, отличать от принуждения (к какому-либо конкретному действию). Власть заканчивается там, где начинается использование насилия, т. к. последнее означает неспособность власти к использованию иных ("мирных") средств воздействия (например, через СМИ).

Неспособность к иному решению возникающих в обществе проблем, кроме как через применение силы, свидетельствует о дискредитации властью себя самой, а также об отсутствии её. Как только "власти" становится недостаточно - прибегают к этому сильнодействующему, но не всегда эффективному, средству.

Власть, согласно Н. Луману, кроме ограничения действий и селекций общества, имеет возможность "устанавливать сцепления событий", вне зависимости от воли подчинённого этой власти человека, вынужденного, таким образом совершать те или иные действия, независимо от своего желания.

СМИ (власть), таким образом, по Н. Луману, нейтрализуют (но не уничтожают полностью) волю подчинённого, заставляя последнего действовать в соответствии с их требованиями.

Власть, осуществляющая свои руководящие функции через СМИ, "прививает" обществу "нужный" способ мышления и поведения. Массовая информация транслирует "мнения" и "точки зрения", внедряя их в сознание подчинённых ей людей и замещая собственное видение проблемы (если оно сформировано) – своим.

Причём данная ситуация характерна не только для современного общества. Во второй половине ХIХ века в российском обществе наблюдались подобные тенденции. Влияние власти на наиболее образованную часть общества – интеллигенцию, осуществлялось не столько посредством силы, сколько посредством печатных изданий и коммуникационных процессов вообще. То или иное "мнение" "задавалось" в обществе через правительственную прессу и формировалось, поначалу, у самых образованных и читающих его слоёв, и только затем – транслировалось интеллигенцией и общественными деятелями, среди которых не последнее место занимали лидеры возникавших в это время политических партий, писатели, религиозные философы, - далее, стоящим ниже социальным группам, не имеющим возможности (как правило, в силу безграмотности) потреблять печатную продукцию. Взгляды интеллигенции были хорошо известны обществу. Вместе, общественные деятели и правительственные СМИ, транслировали предлагаемые властью мнения и селекции, создавая среди населения то или иное настроение, точку зрения, поведение. Такая ситуация наблюдалась как в отношении Польши в период польского восстания (1863 г.), перед и после него, так и в отношении еврейского населения, населения Кавказа или русской интеллигенции.

Таким образом, властью над обществом обладает только политическая система как целое.

Лумана, относимую исследователями к направлению социального структурирования, на наш взгляд, столь же правомерно причислять и к социальному конструированию[135].

Как уже отмечалось, установки, поведение и селекции индивидов власть "программирует" посредством коммуникативных кодов (символов). Они не постоянны и в ходе эволюции изменяются[136], что позволяет им быть совместимыми с большим количеством состояний общества. Оформление символов в обществе происходит посредством культуры.

Символическим (культурным) капиталом, кроме "кодов деятельности", становится любой вид ресурса (научный, экономический или физический), любое свойство, но только при условии, что он воспринимается агентами через особые категории восприятия – "символические трансфигурации", "когнитивно-оценочные схемы"[137].

Посредством такого рода символических схем интерпретации институциональных правил ("медийных кодов"), политические агенты "классифицируют сами себя и позволяют квалифицировать"[138] (по мнению К. Завершинского – "идентифицировать"), не утрачивая возможности свободного продуцирования мыслей и деятельности. При этом, политические коды реализуются в поведении участников взаимодействия как некий "естественный автоматизм", что может, на наш взгляд, свидетельствовать если и не о каком-либо "доверии" между участниками, то, по меньшей мере, о некоторой "согласованности" ("консенсусе") между ними.

По Н. Луману, именно данные "медийные коды" (как обобщения смысловых ориентаций и символические средства селекции), превращают действия партнёров в их решения.

Вместе с дифференциацией (усложнением) социальных связей, информационные практики приобретают особую, специфическую роль. С ростом трансакционных издержек и социальной дифференциации возрастает и значимость информационных практик по производству и внушению смысла. Вмешательство одного действующего лица, усиленное ограниченностью благ, в подобном обществе всегда будет являться проблемой для других. Дифференциация связей при дефиците распределяемых ресурсов, по Луману, стимулирует специфическую "генерализацию символов", превращая символический капитал в особый ресурс эффективного ранжирования и конструирования социальных пространств.

Подобная "генерализация символов" ("упрощённое выражение комплексной интерактивной ситуации") освобождает процесс принятия властных решений от ситуативности, обеспечивая, тем самым, возможность преемственности и комплементарности ожиданий участников.

Символические коды, оформляющиеся в ходе процесса символической генерализации, содействуют, также, выигрышу во времени и сокращению трансакционных издержек в условиях дефицита распределяемых благ.

Символические коды это и, своего рода, "катализаторы", способные ускорить или замедлить ход событий в условиях конкретной ситуации.

Немаловажной характеристикой кодов является и то, что они являются предпосылками и условиями институционализации принятия решений, выступая, по словам Лумана, "основанием надёжных ожиданий".

Символические коды – это и упрощённое выражение комплексной интерактивной ситуации, результат обобщения смысловых ориентаций для фиксирования идентичного смысла различными партнёрами в различных ситуациях[139].

Коды представляют собой ряд символов. При этом, не любой ряд символов может быть определён в качестве "кода", а только тот, который обладает потенциалом взаимосогласования и институционализации многообразных символических схем.

Символические коды дифференцируются на "формальные" и "неформальные", обладающие бòльшей или меньшей степенью публичности, находящиеся в отношениях сложной согласованности (смежности)[140].

Существование в обществе символических (медийных) кодов, по Луману, тесно связано с проблемой идентичности.

Нами уже отмечалось, что в поведении участников взаимодействия, коды реализуются как некий "естественный автоматизм", что свидетельствует, как минимум, о согласии между акторами. Речь, таким образом, в отношении кодов, идёт не только о практике "означивания – символизации", но и о легитимизирующей функции мединых кодов.

Данный подход к легитимизирующей природе символических кодов (по крайней мере, принятие этой точки зрения), позволяет прояснить условия и характер политической идентификации.

Конструирование и использование уже имеющихся в наличии символических (медийных) кодов, обеспечивающих смысловую селективность в специализированных областях социальных практик, повышает уровень легитимации того или иного социального пространства и стимулирует процесс идентификации. Параллельно, этот же процесс переводит когнитивный конфликт на качественно новый уровень, выбирая в качестве единственного и необходимого способа разрешения этой ситуации оформление специфического "генерализированного кода" власти, соответствующих коммуникаций и институтов. Данный медийный код отличается от других коммуникативных средств тем, что требует от участников интеракций, чтобы они "редуцировали комплексность действиями, а не переживаниями" ("осознанным селективным выбором"). Он допускает "ассоциацию" с более частными кодами и сам представляет собой комбинацию "символически генерализованных правил", уровень сложности которой напрямую зависит от характера задач по социальной интеграции.

Структура "генерализированных кодов", согласно идеям Н. Лумана, представляет собой следующее. Код состоит из символически генерализированных правил возможного комбинирования других символов, которые управляют процессом селекции.

Без существования в обществе некоего "генерализирующего кода" в дифференцирующемся социуме (безусловно, подкреплённого соответствующими ему формальными и неформальными институтами публичной власти), любая культурная легитимация, при всей своей значимости, не способна долго быть устойчивой. Символические коды производят и поддерживают её.

Подобный "генерализированный код" наблюдается и в Российской Империи второй половины ХIХ века. Это видно, в частности, на примере восстания в Польше (1863 года), когда власть начинает отчётливо формировать в сознании остального населения Империи, посредством общественных деятелей и интеллигенции, образ поляка как "Другого" ("инородного"). До событий в Царстве Польском подобных тенденций не наблюдалось. С началом восстания меняются и производимые властью символические коды. Конструируется "генерализированный код", "под который" начинают создаваться и соответствующие коммуникации (в первую очередь – СМИ). К процессу осуществления подобного дискурса присоединяются и "более частные" коды (в данной ситуации – смысловые конструкты, продуцируемые властью в отношении польского населения), дополняя, тем самым формируемый властью "генерализированный код".

Медийные коды и политическая власть тесно связаны. Как уже неоднократно упоминалось, власть, сама представляющая собой средство (и способ) коммуникации, формирует символические коммуникативные коды, при помощи которых и осуществляется управление обществом. Однако, власть, создавая подобные коды, сама оказывается в состоянии некоторой "зависимости" от них. Происходит это потому, что от "качества" символического производства и способов конвертации его в политическое пространство, зависит способность власти эффективно выступать в роли средства всеобщей связи и целедостижения. "Управляемая кодом коммуникация"[141] (власть) необходимо требует усиления мотивов подчинения ей, ответственности, институционализации, - а это возможно только при условии наличия эффективных коммуникативных кодов.

Устойчивая легитимация, как и важнейший её компонент – идентичность – в сложно дифференцированном обществе, по природе своей – политические феномены. Подобный взгляд на политическую идентификацию (в контексте легитимационных кодов), теоретически "усиливает" трактовки "смысла власти" и "политического" как средства всеобщей связи при обеспечении целедостижения, обеспечивающее выполнение взаимных обязательств. Наиболее очевидно властный потенциал являет себя тогда, когда он реализуется "для себя" (а не только "для других"), формируя своё собственное политическое пространство и опираясь на эффективную идентификацию.

Основываясь на уже обозначенной нами идее Лумана о сложной дифференциации символических кодов и выводов о сложной структуре ментальных практик политической идентичности[142], символическую структуру легитимационного кода можно представить как целостность габитусных (идентификационных), нормативно-процедурных и ценностных когнитивных схем.

Соответственно, политическую идентичность, в контексте подобных утверждений, можно рассматривать в качестве неформального политического института, способа первичной политической солидарности, существование которого обусловлено, прежде всего, спецификой габитусных схем.

Луманом "взгляд" на власть как на средство коммуникации, предполагает, для анализа происходящих в обществе процессов, использование анализа языка политики (языка СМИ), подразумевающего, также, исследование исторической среды и семантического поля политических концептов. Политическая коммуникация, таким образом, может быть представлена как дискурс, который власть транслирует обществу.

Одной из таких "разновидностей" политического дискурса и является, на наш взгляд, процесс формирования политической идентичности, формируемой властью посредством внедрения в общественную среду определённых коммуникативных кодов.

"Производство" политической идентичности отвечает такому свойству (такой потенции) власти, как способность к производству воли.

Власть не использует, не "инструментализирует" изначально наличную волю. Эту волю она сначала производит[143]. Произведённая (сконструированная) воля в этом случае становится "пригодной" для "обуздывания" и "приручения"[144], имеет возможность сгладить риски и неуверенности.

Основным инструментом конструирования идентичности являлось (и является) создание образа "Другого". Того, "отталкиваясь" от чего можно создавать образ "Себя", "своего общества".

"Другой", в данном, случае, необходим. На его фоне "мы" не только приобретаем своё собственное лицо, свои, характерные только для нас черты, получаем сам образ "Себя", но и наделяем его рядом положительных черт, отличных от черт "Другого".

"Наше" общество (любое, не только "русское"), таким образом, конструируется для нас через "Других". Благодаря им "Мы" ощущаем своё присутствие в нём.

Механизмы конструирования в сознании представлений о "Другом" разрабатываются, также, в исследованиях представителей Франкфуртской школы[145] Теодором Адорно и Максом Хоркхаймером, первым совместным исследованием которых была "Диалектика просвещения"[146] (вышедшая в Амстердаме в 1947 году) и представлявшая собой один из главных методологических трудов Школы, подробно раскрывшим не только её основные положения, но и методы и направления исследования.

"Диалектика просвещения" интерпретирует историю общества как универсальную историю просвещения. В ходе борьбы за выживание человек вынужден был постоянно совершенствоваться в управлении миром в своих собственных субъективных целях. Эта постоянная ориентация на господство изменяет сущность человеческого мышления, делая его несостоятельным в осуществлении своей собственной саморефлексии, низводя разум до значения неизменного во всех ситуациях инструмента[147]. Процесс просвещения, таким образом, оборачивается последовательной рационализацией мира в субъективно-инструментальном смысле. Человеческий разум опускается до слепой процедуры формального автоматизма, осуществляемой им исключительно в поле действия самого себя. Логическая и техническая "аппаратура подавления" внешней природы, созданная человеком с помощью науки и техники, через господство и разделение труда подавляет и природу самого человека. Он всё меньше распоряжается созданной аппаратурой, которая всё более обособляется от него. Человеческое миропонимание медленно дрейфует в сторону укрепления пустого автоматизма сложившихся стереотипов, действований "по правилам". Подобное состояние общества эффективно используют властные структуры, стремясь подчинить себе не только мышление, но и действия всё менее "индивидуализированных" граждан.

"Диалектика просвещения" родилась также на основе анализа тоталитарных тенденций, общих для политических структур фашизма, позднего капитализма и государственного капитализма, исследований когнитивных структур авторитаризма, антисемитизма и культурного конформизма. Все перечисленные явления, по мнению исследователей, имеют один, вполне закономерный, но столь же и не утешительный результат – вымирание Эго, бессилие субъекта в тотально администрируемом мире. Человек более практически ничего не решает сам, за него это делает власть, тем самым, не только подавляя саму личность, лишая её индивидуального "Я" и придавая ей качества некой безличной толпы, но и осуществляя над ней чёткий контроль. Человек, живущий, по мысли исследователей, в мире господства просвещения (в контексте рационального овладения природой) и разума, не смог, при помощи последнего, демифологизировать мир, вместо этого превратив в миф разум. Тем самым были узаконены все "репрессии", так или иначе применяемые к человеческому телу, к человеческому существу вообще (начиная от психологических и заканчивая физическими). Разум стал инструментом конформизма, и в этом смысле его идеологическая функция стала сравнима с функцией массовой культуры. Развивая, на основе последнего положения, теорию "культурной индустрии", учёные утверждали, что культура, какой бы она не была, – массовой или элитарной, имеет те же цели, что и средства массовой информации – осуществляет "массовый обман" общества[148]. Культура и СМИ способствуют развитию властных авторитарных настроений и структур, контролю за "аудиторией", развивая в последней пассивность, покорность и желание во всём опираться на вышестоящую инстанцию, т. е. власть. Ни один из обозначенных выше институтов, не несёт обществу ничего нового, постоянно воспроизводя уже озвученные и использованные ранее конструкты.

Человек постепенно утрачивает индивидуальную свободу, предоставляя всю полноту контроля над собой "авторитарной системе" власти[149], осуществляющей за него выбор и принимающей за него решения. Наступает, по мнению исследователей, "эпоха безумия", - разум сходит с ума в силу своего противостояния природе. Индивиды "отчуждаются" и "обесчеловечиваются"[150], утрачивая изначально присущие им, "личностные" качества и становясь больше похожими на "толпу", "массу".

Общество становится авторитарным, т. е., реальностью отныне является политический монополизм, существование в стране единственной или господствующей партии, отсутствие какой-либо оппозиции, ограничение или полное подавление политических свобод в обществе. Налицо социальный консерватизм, потребность в иерархии и исключительном уважении силы, ригидность установок и стереотипное по своему стилю мышление. Враждебность и агрессивность, когда-то "индивидуальная", отныне приобретает характер "стадной" и при незначительных усилиях власти в любой момент способна перерасти в открытую и ожесточённую, направленную на те этнические или социальные группы, на "отличность" которых в данный момент укажет сама власть.

К "Другим", кем бы они не были и как бы не относились к "Нам", устанавливается крайне негативное отношение. "Они" не только не способны стать "своими" или на сколько-нибудь приблизиться к "таким же, как и Мы", но и не заслуживают даже "доверительного отношения". В подобного рода обществах лидером, как правило, является авторитарного типа личность.

С массовой культурой и массовой информацией связан, с точки зрения Т. Адорно и М. Хоркхаймера и феномен антисемитизма, транслируемый, таким образом, обществу. При этом, он свидетельствует не только об активном использовании культуры и СМИ в качестве одних из проводников идей официальной власти, но и о боязни "отличного от привычного", не такого, как у большинства, выявляя своеобразную "нехватку воображения", неспособность к автономному, критически-когнитивному опыту.

Исследование явления антисемитизма продолжилось в двух совместных работах: "Исследование предрассудков" и "Авторитарная личность", где, кроме приводимого конкретно-социологического исследования, изучения проблем фашизма и способов и механизмов формирования и актуализации фашистской идеологии, поднимались и вопросы причин антисемитизма, отнесения последних в группу, по тем или иным причинам стигматизированную, а также реакции общества на подобные действия власти. Антисемитизм признавался "ложно сориентированным протестом"[151] против экономической несправедливости, сделавшим евреев "козлами отпущения", одним из элементов "структуры авторитарного характера"[152], имеющим, тем не менее, корни в объективных социальных условиях. В ответ на действия власти по "насаждению" антисемитских настроений, общество фактически безмолвствовало[153]. Объяснения данному явлению, согласно Адорно и Хоркхаймеру, можно найти лишь в объективных социальных условиях. Авторитарный тип, подразумевающий пассивность, конформизм, ригидность (негибкость) мысли и склонность к принятию уже "готовых" решений, настолько хорошо прижился в обществе, что всё, что соответствует ему воспринимается легко и какой-либо рефлексии не подвергается.

Отношение к национальным меньшинствам (антисемитизм в том числе), может объясняться и наличием в обществе личности особого, авторитарного типа. Причины возникновения последней, были взяты исследователями у З. Фрейда и, фактически, повторяют концепцию последнего, в центре которой находится строгое воспитание, подавленное чувство обиды, агрессия по отношению к родителям, имеющая выход в переориентации её на замещающие объекты. Становясь политическим лидером и получая возможность устанавливать собственные "правила игры", подобная личность обращает внимание на национальные меньшинства, которые и становятся первоочередными объектами притеснения и стигматизации.

В период господства в стране авторитарной личности, люди становятся "узловыми пунктами установившихся реакций и укрепившихся представлений"[154], они уподобляются "винтикам" в машине государства, не только не имеющими права на собственную точку зрения, но и вообще лишёнными возможности покинуть "механизм".

Во "Введении в социологию музыки"[155] Т. Адорно развивает свои идеи относительно взаимодействия индивида и власти, исходя из предположения о том, что всякое "систематическое" теоретическое построение, базирующееся на логическом приёме подведения индивидуального под всеобщее (приём генерализации), есть повторение, и, следовательно, "апологетика" реального процесса подавления уникального индивида "общественной тотальностью"[156]. Мир лишается самостоятельно функционирующей личности, замещаясь "отчуждёнными" друг от друга, лишёнными человеческих качеств людьми, живущими в "овеществлённом" мире. Критическое мышление оказывается под угрозой искоренения, а стандартизация и псевдоиндивидуализация, делающие невозможным удовлетворение личностных (индивидуальных) вкусов, - неотъемлемой характеристикой социума. В данных процессах, по мнению Адорно, и заключается одна из важнейших проблем эпохи, нивелирующей индивидуальное "Я", заменяя его на коллективное и лишённое полноценной рефлексии и саморефлексии "Мы".

Многочисленные социологические исследования Т. Адорно и М. Хоркхаймера приводят их к мысли о неизбежности и явственности происходящих в обществе регрессивных социально-антропологических изменений, связанных со "стандартизацией отношений" в "управляемом обществе"[157] и развитием массовой "индустрии культуры". Масс-медиа не только предлагают свои ценности и модели поведения, но и формируют собственные потребности и язык, настолько доступные и примитивные, что легко блокируют личностную инициативу и творчество, приучая к пассивному восприятию информации. Культурная индустрия подменяет личностное – "общенеопределённым", любой индивид может быть без каких-либо трудностей заменён другим, превращаясь, тем самым, в "чистое ничто". Культурная индустрия, таким образом, выходя из "закоулков идеологии", становится самой идеологией, определяя принятие целей, установленных другими, т. е. – системой. Просвещение, пытаясь покончить с мифами, на деле лишь умножает их. "Самостоятельная" личность превращается в ноль, которым манипулируют другие. "Система" определяет всю дальнейшую жизнь человека. Именно в таких условиях, по мысли учёных, и существует современная цивилизация, рискующая вскоре совсем лишиться своего "индивидуального" ("личностного") лица.

Рост экономической эффективности порождает, по мнению Адорно и Хоркхаймера, с одной стороны – более справедливые условия, с другой – технический аппарат и владеющие им социальные группы[158], возвышающиеся над прочим населением. Индивид, при этом, против них – ничто. Он исчезает, служа аппарату, хотя именно этим аппаратом и оснащён. Таким образом, все, происходящие в обществе изменения, обусловленные успешным экономическим развитием, не только вполне закономерны, но и неизбежны.

Идеи Макса Хоркхаймера, изложенные в работах, написанных не в соавторстве с Теодором Адорно, отчасти повторяют некоторые, высказываемые ими положения, отчасти, развивают их, привнося нечто новое.

Например, как и Адорно, он поддерживал и развивал идею "сумасшествия" разума, "повредившегося" в силу изначального противостояния природе в качестве воли к власти, подавляющей всё "природное" как вне человека, так и в нём самом. Опасался избыточного усиления механизмов социального контроля, актуального, с его точки зрения, для современного общества и имеющего следствием сковывание свободной инициативы граждан, а также невозможность существования системы самообновления общества.

Признавая за властью определяющую роль в формировании общественных настроений, мнений и сознания в целом, Адорно опосредовал это влияние средствами массовой информации и массовой культурой. Именно они, по мнению исследователя, выступали главными и единственными "проводниками" идей управляющей обществом группы.

Хоркхаймер, в некоторой мере разделяя подобные настроения, агентов власти видел не только в средствах массовой информации и культуре. Таковой у него являлась также "критически мыслящая интеллигенция"[159], способная, находясь и принадлежа обществу, от этого общества несколько дистанцироваться, оказываясь, тем самым, "сословием истины", находящимся в состоянии "свободного парения".

Несмотря на то, что интеллигенция включена в общество и является социально обусловленной группой (всей тотальностью общественных противоречий позднебуржуазного общества), она, одновременно, и свободна от этой обусловленности, - в силу своей критической рефлексии.

Таким образом, по М. Хоркхаймеру, интеллигенция являет собой не только проводника "универсальных", пригодных для восприятия обществом идей, но и группу, способную к дифференциации этих же идей. Властные конструкты, в первую очередь, попадают в её распоряжение, и только затем транслируются остальному обществу.

Транслируемыми идеями, как уже было показано, выступают, как правило, идеи, направленные на объединение и массовизацию общества. При этом, объединение может происходить не только посредством массовой культуры, распространяющей собственное влияние на широкие слои населения и способствующая, скорее, массовизации, но не сплочению общества. Объединение, как правило, происходит путём "обнаружения" и актуализации в обществе некоего третьего ("Другого"), по отношению к которому и происходит сначала обозначение и наделение рядом качеств, а потом и отделение "Себя". Используя как СМИ, так и массовую культуру и интеллигенцию, власть способна создавать в сознании граждан любое, требуемое им, мнение.

Проблемой институционального формирования в обществе представления о "Другом", занимался и словенский исследователь Славой Жижек, в одной из своих работ ("Возвышенный объект идеологии"[160], впервые вышедшей в 1989 году) дававший собственную интерпретацию идеологии и полагавший её в качестве способа трансляции властных конструктов.

Идеология, для С. Жижека была не более, чем "ложным сознанием", иллюзорной репрезентацией действительности.

Со временем, сама социальная действительность, становится идеологической, и существование её предполагает незнание со стороны субъектов этой действительности, незнание, являющееся для действительности сущностным. Индивид, таким образом, пребывает в неком неведении, лишённом представления о действительности. На формирование подобного представления о мире, на познание его, претендует сама идеология, желающая постичь мир в его непостижимости, пережить осмысленность мира.

Идеология, продуцируемая властными институтами, стремится стать для индивида своеобразной "картиной мира", его способом видения этого мира. Для этого она, ничего не продуцируя самостоятельно, осуществляет рационализацию представлений, порождённых повседневностью. Она комбинирует, систематизирует эти представления, прибегая к использованию философской, научной и другой специализированной терминологии и логико-методологических средств, но оперирует ими формально. Эксплуатация научного арсенала сообщает результатам идеологической рефлексии видимость строгой научной последовательности и, тем самым, теоретичности. Сформированные таким образом идеологемы (идеологические конструкты), представляют собой рафинированные систематизированные разработки, что, в совокупности с научной терминологией, оказывает суггестивное воздействие на сознание, готовое в любой системности видеть синоним строгости и научности.

Идеология становится неотъемлемой частью социальной рациональности, использующей, для своих целей, другие социальные практики и приспосабливаясь к чужим дискурсам[161]. В этом видится и главная опасность идеологии, способной использовать рациональные средства для достижения иррациональных целей.

Близость к философии и философским системам, позволяет идеологии играть роль редуцированного до прагматических целей мировоззрения, ассоциирующегося с практиками социальной инженерии и технологии.

Идеология, как правило, появляется в обществах, где политический миф либо распался, либо ещё не начал своё существование[162]. Представляя собой один из вариантов рефлексивной практики, она соединяет в себе рациональное и иррациональное.

Понять конструируемую властью идеологию вне контекста общества и культуры, невозможно. Для этого необходим не только анализ всех сфер общественной жизни, но и изучение истории социума, позволяющей обнаружить традиции и закономерности её формирования. Однако, напрямую общество дела с идеологией не имеет. Она воздействует на социум опосредованно, например, становясь органической частью культуры. Последняя, таким образом, становится транслятором "мнений" официальной идеологии.

Посредством культуры, идеология выполняет свои базовые функции, - "способствует" самоописанию и самоидентификации общества. Для этого и используются схемы символизации и коммуникации, а также, к примеру, конструкт "Другого".

"Другой" призван, в первую очередь, дать индивиду опору. Предоставить того объекта, с которым он сможет себя соотносить, формируя, при этом (безусловно, при помощи идеологии) представление о "Себе". "Другой", по сути, есть вопрос, задаваемый реальному субъекту, которому необходимо ответить на него, удовлетворив любопытство спрашивающего "Другого", и, тем самым, прояснив, кем же он является на самом деле. Таким образом, благодаря противоположной стороне, можно приблизиться к определению и пониманию "Себя", сформулировать принадлежащие "Нам" качества.

В обществе, по С. Жижеку, при помощи идеологии, опосредованной культурой, конструируется практически любой процесс и любая точка зрения. Реальность утрачивается, заменяясь воображаемым сценарием. Процесс этот настолько обширен, что, согласно исследователю, довольно быстро приобретает размеры всего общества. Отныне общество, как и все, осуществляющиеся в нём процессы, не есть реальность, а есть некий "фантазм", заменивший её.

Проанализированные концепции дополняет теория Джона Томпсона, анализировавшего историю человеческих обществ и выделившего основные источники получения нового знания.

Согласно исследователю, в каждом обществе существует четыре вида власти: экономическая, политическая, военная (принудительная) и символическая (информационная, культурная), каждой из которых присущ свой набор производимых и передаваемых символов[163]. Одной из фундаментальных и едва ли не основополагающей признаётся власть символическая, так как только она отражает реальную человеческую социальную жизнь, ибо граждане государства постоянно вовлечены в коммуникацию, взаимодействие с другими людьми и процессы обмена информацией, то есть, постоянно вовлечены в символические взаимодействия. Последние, в свою очередь, основаны на использовании символических ресурсов, включающих технические средства, закрепление и передачу информации, опыт, различные виды знаний. Символические ресурсы и символическая власть могут использоваться людьми для того, чтобы влиять на события, действия других людей или создавать новые знания. При этом, символическая власть осуществляется при помощи таких социальных институтов, как СМИ, церковь, университет, школа[164].