Конструирование русского националистического дискурса и его "Другие" в гг (стр. 5 )

Единственные, наверное, сюжеты, где полякам и их религиозным притязаниям отведено мало место и дискурс о них весьма лаконичен – это эпохи Петра I и Екатерины Великой. Про царствование Петра говорится, что в "католической Польше" утвердилось политическое влияние России ("православной"!)[212], а в отношении екатерининского царствования приводятся лишь сводки о силе "русского оружия" и его славных победах над "католиками".

В заключении сюжета необходимо отметить, что в текстах, время от времени, встречаются конструкты в виде "польских" / "католических" священников. Никакой особой роли в конструировании дискурса они не играют, но, на наш взгляд, своим появлением лишь усиливают негатив по отношению к "полякам".

Подтекстом данного религиозного дискурса является мысль о том, что даже католическая вера не "спасает" ни от каких "злодеяний", от поступков, не всегда положительно характеризующих данный этнос.

Кроме того, религиозный дискурс, на наш взгляд, со временем приобретает характер мифа – мифа об опасности католицизма. Религия поляков становится чем-то, наподобие призрака, призванного постоянно держать в страхе православие. При этом, однажды появившись в сюжетах о Польше, он, впоследствии, в разных вариациях будет довольно часто проявляться. Например, его можно будет заметить и в еврейском дискурсе.

Следующей чертой, "упущенной" великороссами в жителях Польши и перекликающейся с первой, являются "имперские замашки" польских правителей, а, следовательно, и польского народа. Они не всегда связаны с католицизмом и желанием утвердить на Руси свою веру. Порою они объясняются тщеславием королей и их "уверенностью" в собственной, превосходящей "русских князей", силе.

В такой ипостаси Польша присутствует уже в начале ХI века, когда польский король вмешивается в усобицы между русскими князьями на стороне Святополка восставшего, как подчёркивают учебники, "против своего отца"[213]. Подтекст события таков, что, если бы не вмешательство со стороны Польши, вполне возможно, что дело бы разрешилось совсем по-другому.

В середине ХIII века, в "дружинно-княжеский" период, Польша претендует на территории Южной Руси[214], также потворствуя своему тщеславию и стремясь "нажиться" на приобретённых территориях. Далее – след её виден во всех событиях, так или иначе, касающихся "нашего" государства.

С периода средневековья читателей начинают "знакомить" с такими персонажами, как "польские паны" / "польские магнаты"[215] (иногда употребляемые как синонимы). Польский народ, таким образом, получает ещё одного, кроме "королей", своего "представителя". "Паны" / "магнаты", представляя собой привилегированную часть общества, стремятся к получению всяческих выгод. В том числе, и "не всегда законными" путями. Относительно них, с эпохи Лжедмитриев, появляются ещё одни, "обнаруженные" "нами" черты – "жадность до чужого", "корысть", "страсть к мародёрству".

Стремясь получить материальные дивиденды от похода и "подгоняемые" "религиозными" чувствами, "польские паны" начинают активно поддерживать самозванцев[216]. Правда, король Сигизмунд объясняет свой поход на "Русь" ещё и уверенностью в победе над более слабым противником, своеобразным желанием "восстановить справедливость" наблюдаемую в завоевании более сильным – слабого.

С эпохи Лжедмитриев наблюдается весьма интересный момент – после того, как в текстах появляются "паны" и "магнаты", спустя некоторое время они начинают отличаться от "польских крестьян", "польского люда"[217] и т. п. Первые – "плохие" всегда. Вторые – как правило, в тех случаях, когда, "по недомыслию своему", поддаются влиянию "панов" и короля.

Сюжетов, связанных с "деятельностью" панов и короля, обусловленных их тщеславием и жаждой наживы – довольно много. Принцип построения дискурса – везде примерно одинаковый – в самый напряжённый для страны момент поляки (с эпохи самозванцев это уже не "польский народ", а его правители), оказываются на стороне тех, кто желает так или иначе "навредить" или "нажиться" на тяжёлом положении "Руси". Относится это и к Крымским войнам, и к Кавказским, и к попыткам присоединения Украины и Белоруссии и к целому ряду других сюжетов. Везде конструкты, используемые по отношению к Польше, повторяются.

Метафора дома дополняется и тесно переплетается с метафорами "стабильности" и "порядка". Помимо тех черт, которые "Мы" не разглядели в "Них", присутствует ещё и такой немаловажный фактор, как "нежелание" поляков включаться в "семью", созданную великороссами. Выражается это в том, что поляки, находящиеся на положении "гостей", не поддерживают и не соблюдают установленные "хозяевами" ("великороссами") правила поведения. Здесь имеется в виду не только их "не дружественные" выходки по отношению к "Нам" и "регулярная" поддержка наших противников. Нарушением правил поведения (а, следовательно, и попыткой подорвать стабильность государства) является, например, нежелание польского населения служить в Имперской армии[218] (при этом, "магнаты", "паны" или "польский люд" между собой, в данном случае, не разделялись), отсутствие у них навыков ведения боя, общая неприспособленность к ратному делу[219].

Поляки не соблюдают "Наши" законы (в смысле – государственного законодательства), нисколько, по мнению историков, их не дискриминирующие. Выражается это не только в действиях против "великороссов" польской шляхты, но и в элементарных "бытовых" преступлениях, - среди "поляков" много "разбойников", "хулиганов", "попрошаек"[220].

Нарушением установленных правил является и "излишнее" свободолюбие польского народа (также, отчасти, объясняющая его поведение). Данная черта не всегда воспринимается как отрицательная, но в дискурсе о них звучит довольно часто. "Свободолюбие" их настолько велико, что не позволяет польским королям "навести порядок" даже на территории своего собственного государства.

Нежелание включаться в большую "великорусскую" семью прослеживается также в одном, немаловажном конструкте, используемом против польских правителей. Имеется в виду факт "ополячивания" и "окатоличивания"[221] ими русского населения. Данные замечания приводят авторов к рассуждениям о том, должны ли, в таком случае, "великороссы", так любезно предлагающие дружбу, союз и защиту, относиться к полякам "по братски"? Ответ практически однозначен – отношения с "панами", "магнатами" и королями "дружескими" и "братскими" едва ли станут (для этого необходимо "доброе" отношение не только с "нашей" стороны). В отношении же «простых жителей» Польши – всё куда более оптимистично – отношения с ними практически "братские" (не позволяющие считать их "чужаками") и могут быть испорчены только в случае активного вмешательства в нашу дружбу первых.

Ещё одним, наиболее ярким, согласно дискурсу учебников, свидетельством нежелания "Польши" включаться в "братский союз" с русскими, являются два восстания 30-х и 60-х гг. ХIХ века, направленные против власти Империи и призванные "раз и навсегда" уничтожить над собой власть "великороссов". Оба эпизода "польской смуты"[222] описываются по одному и тому же сценарию и нередко размещаются в одной главе.

Для начала, даётся общая характеристика народности, основными чертами которой становятся "хитрость", "беспринципность", "трусость на поле боя", "жадность", "подверженность имущественному расслоению". Созданный образ касается всех, без исключения, поляков. Однако, с развитием дискурса (анализирующего, в данном случае, этапы подготовки восстания), становится ясно, что под "поляками" понимается не столько и не всегда весь без исключения "польский народ", а, по большей части, некоторые, хорошо известные, его представители – "паны" / "магнаты" и король. Именно они, в очередной раз и вводят в заблуждение "простой люд", провоцируя его на акты неповиновения[223].

Кроме того, "паны" наделены и другими негативными чертами – они "расчетливы", безнаказанно "притесняют и угнетают своих крестьян" и преданны своим "нравам", "языку" и "католической вере"[224].

Эти "паны" и "подговаривают" народ сопротивляться правительству. "Магнаты", при этом, осуществляют свою деятельность самым неблагородным образом, нападая "изподтишка".

Дело заканчивается "благородной" победой "русского оружия". Виновные признают себя таковыми и полностью подчиняются императору.

Уже после польских военных операций 30-х годов ХIХ века в школьной литературе начинает складываться некий, собирательный образ "поляка", наделённый всеми, перечисленными выше качествами ("хитрость", "жадность" и "трусость" находятся здесь на первом месте). Под "поляками", при этом, могут пониматься как простые граждане, так и "привилегированное сословие". Таким образом, формируется определённый стереотип данной народности, обладающий, большей частью, негативными качествами и отвечающий всему набору характеристик "Других". Время от времени этот образ актуализируется.

Так происходит, например, уже в период восстания 60-х годов. "Поляки", обладающие всеми качествами сложившегося стереотипа, действуют сплочённо и полностью "подтверждают" созданный образ. Недавно появившийся стереотип, признаётся уже как "традиционный". Так, подтверждая его, жители Польши признаются "трусливыми" - собравшись в "шайки"[225], они нападают на спящих русских солдат и укрываются от справедливого возмущения в лесах; действуют подпольно и не выдерживают открытых встреч с русскими солдатами[226]; "лицемерными" - созданный ими революционный комитет, координирующий деятельность "шаек" и привлекающий к участию в мятеже "духовенство" и "шляхту", пытается "договориться" с Имперским правительством; и "лживыми" - не выполняют своих обещаний, продолжая "ополячивать" и "окатоличивать" местное крестьянское население.

Слабость и неспособность населения Польши к достойному отпору (лишь дополняющие его образ) демонстрируется еще и перечислением сторонников движения за независимость, в числе которых оказываются женщины ("усердные сторонники движения") и "ополяченные" чиновники и помещики[227].

Таким образом, можно говорить о появлении некой "польскости", вскоре начинающей активно использоваться, вплетаясь в дискурс об иных группах "Других".

Польский дискурс выводит на сцену ещё один немаловажный конструкт – "скрытых Других" - тех, кого власть в категории "инаковости" напрямую не относит, но которые латентно присутствуют в ней и проявляются как "Другие" исключительно в контексте дискурса о жителях Польши.

Такими "скрытыми Другими", согласно учебному дискурсу, являются казаки и татары.

Указанные группы встречаются в учебных текстах не раз, но негативный оттенок приобретают только в сочетании с поляками. Смысловые конструкты, используемые по отношению к ним, значительно "мягче" "польских".

Как уже указывалось, "Другие" носят ряд, чрезвычайно важных для развития самосознания нации, функций. Точнее – именно они самосознание, представление о "Себе" и формируют. В критические моменты внутриполитической жизни к ним обращаются с целью сплочения населения. Подобная ситуация сложилась в 60-е годы ХIХ века, когда требовалось сформировать не существовавшую "русскую" нацию, в 80-е годы того же века, когда "Других" использовали с целью погашения охватившего страну внутриполитического кризиса. Схожие процессы происходят и сегодня, когда предпринимается попытка сконструировать и реализовать проект "россияне". При этом также находятся "Другие" (как внутри страны, так и за её пределами), относительно которых и получается, весьма привлекательный, образ "Себя"[228].

"Скрытые Другие", появляющиеся в учебниках, изданных в конце ХIХ – начале ХХ века, на наш взгляд, выполняют примерно ту же функцию, что и "явные" "Другие" - объединяют нацию, позволяют ей приобрести новые качества "себя", а также становятся, своего рода, "резервом", к коему можно обратиться в случае необходимости, - сделав их явными "Другими" и направив на них часть агрессии общества.

Дискурсивная стратегия, осуществляемая по отношению к ним, отличается от стратегий, применяемым по отношению к категориям "Других".

Дискурс о татарах и казаках строится на сочетании черт "друзей" и "врагов". Они, вроде бы, и "свои", но, в то же время от "Нас" отличные. Когда они принимают "нашу" сторону в конфликте, они, безусловно, "друзья", когда же становятся на сторону наших "оппонентов" - дискурс о них меняется, но не на прямо противоположенный. Практически все их поступки подобного рода приписываются всё тому же "недомыслию". В этом смысле, дискурс о них в чём-то близок дискурсу о "рядовых" жителях Польши.

Татары и казаки изначально ставятся на ступень ниже в развитии по отношению к "великороссам". Их поступки практически никогда не объясняются "умыслом", их либо кто-то "подговаривает", либо по "незнанию" совершают они антиправительственные действия.

Первыми на страницах учебной литературы (согласно хронологии), появляются татары (в период татаро-монгольского нашествия). Несмотря на то, что последние шли на Русь отнюдь не с дружескими намерениями, дискурс о них весьма толерантен. Более того, их войска наделены "опытностью"[229] (коей нет у наших князей), "воинским бесстрашием" и "доблестью". Они "отважные" и "опытные" воины, совершенно не попадающие под образ "диких варваров". Напротив, они, как и монголы, были "вполне культурными", а под влиянием китайской цивилизации и арабов, ещё и проникнуты идеей "национального величия". Всё это, даже несмотря на захватнические замашки "орды" (иногда, для обозначения "татаро-монгол", применялся этот термин), создавало весьма благоприятный их образ. Даже "русские князья" казались, по сравнению с ними значительно менее "опытными" и "дружными".

Иная религия татар[230] (о том, что они, "возможно", мусульмане – не упоминается нигде), нисколько, при этом, не сказывается на отношении к ним. Главным аргументом в пользу "дружественности" является их более чем терпимое отношение к православной вере[231].

Дискурс о татарах меняется в период Лжедмитриев, когда они, вместе с появившимися казаками, оказываются в составе "захватнической армии". Однако, если поляки и казаки действуют там открыто (совершают реальные действия, наносят ощутимый урон государству), то "татары" присутствуют, скорее, как тень прошлых войн. С ними проводят аналогии, сравнивают и оценивают урон, нанесённый войнами. Татары, как и казаки ("коварно поддержавшие Лжедмитрия и поляков"), представлены довольно негативно, но война с "ордой" была значительно более "благородной" и "честной".

В дальнейшем дискурсе учебников "татары" и "казаки" представлены ещё не раз. Вторые – как реально действующие персонажи, первые – в виде "отголоска прошлого", позволяющего сравнивать с ними все дальнейшие события. Дискурс о "татарах" ("орде") – значительно более "спокоен" и предсказуем. Негативные черты, характеризующие их, большим разнообразием не отличаются и сводятся к "захватническим" устремлениям, неустанной "борьбе" против Руси и "воинственности". Они встречаются в тексте как отголосок прошлых сражений, времени, когда русские войска уступили им в мужестве и отваге. Оценка их редко носит негативную окраску.

Несколько иначе конструируется дискурс о казаках. Во-первых, точное определение, кто же, всё-таки, они такие, встречается лишь в одном учебнике, - "казаки" отделяются от "украинцев", "украинских казаков" и "поляков". Они представлены в виде "военного братства", сражающихся "отрядов" и "усердных приверженцев православия"[232]. Во-вторых, как и в случае с "татарами", дискурс о них довольно резко сменяется с положительного на негативный и наоборот. В-третьих, портрет, даваемый ими в литературе, значительно более колоритный: то они сражаются на стороне противников русского государства, то вдруг (без веских на то причин), переходят на сторону царских войск (видимо, осознав бесперспективность своих действий).

Союз поляков с казаками вообще представлен как нечто инородное, вызывающее удивление и равное тому, чего происходить вряд ли может. Главное отличие историки видят в разных верах – польский католицизм никогда не даст прочного союза с казацким православием. Именно благодаря последней (порою особо выделяемой причине), казаки и не отнесены к категории "Других", - они "Свои", но "Свои", не всегда поступающие "правильно" и в соответствии с ситуацией. Последнее, как уже говорилось, объясняется либо их "неведением", либо "невежеством", либо просто – "жаждой наживы".

Объединяет оба этих образа то, что ни один из них существенного вреда "великороссам" нанести не в состоянии. В отличие от поляков, желавших "окатоличить" и "ополячить" русских, казаки и татары этой цели перед собой не ставили, как не хотели и разрушить наше государство, нанеся ему непоправимый урон. Если они и совершали какие-то действия, то продиктованы они были больше "невежеством" и стремлением разбогатеть, но отнюдь не желанием подорвать наши "устои" и "государственность". Таким образом, "Они" отличались от "Нас", но, при этом, являлись к "Нам" близкими, гораздо ближе, чем "Другие".

Возвращаясь к дискурсу о поляках, необходимо отметить, что усилению его способствовал факт отнесения их, в ряде случаев, к категории "инородцев"[233]. Дискурс об "инородцах" довольно сложен и поляки занимают в нём отнюдь не главное место. Причины отнесения их к этой категории, видимо, можно найти в тех или иных внутриполитических событиях. Особенно хорошо последнее будет видно на примере контент-анализа правительственной прессы, к которой мы обратимся в этом параграфе. В отношении же учебной литературы можно заметить, что конструкт "инородцев" служил своеобразной "связкой" поляков с "евреями", категорией, к которой относились и первые, и вторые, и которая позволяла, таким образом, объединить обе эти группы в одну категорию – "Другие".

Образ польского населения как "Других", отличных от "великороссов", дополняется дискурсом статей, выходивших в правительственных журналах. Из издававшихся журналов, для контент-анализа нами был выбран "Русский вестник", - издававшийся в императорской типографии. Выбор был обусловлен не только тем, что в нём напрямую отражалась "официальная" точка зрения царствующего Императора, а, следовательно, и всего правительственного аппарата, но и его широким распространением на территории государства. Именно "Русской вестник" был одним из самых читаемых в стране журналов.

Большинство статей, посвящённых проблемам различных групп "Других" написано в смешанном, эмоционально-фактологическом жанре (см. приложение). Даты и факты перемежаются с рассуждениями, порой эмоциональными, автора. Характер оценки чаще взвешенный, хотя встречается и немало статей, отрицательно оценивающих ту или иную ситуацию / высказывающихся по тому или иному вопросу. Авторство статей принадлежит либо журналистам, либо экспертам. Крайне редко встречаются письма читателей (как правило, тщательно отредактированные), в качестве авторов выступают писатели или складывается ситуация, когда авторство установить невозможно. Подавляющее большинство статей написаны одним человеком.

Журнальный дискурс о поляках можно условно разделить на периоды его активизации: 60-е, 80-е – начало 90-х гг. ХIХ века и первые годы ХХ века. По содержанию он очень близок к учебному и главным его достоинством является возможность разделения про хронологическим периодам. С его помощью можно составить более точное представление о времени активизации негативных настроений.

Первый период, продолжающийся в течении всех 1860-х годов ознаменован резким негативным дискурсом как против польских магнатов, королей, так и против польского населения вообще. Самые широко распространённые и часто повторяющиеся конструкты сводятся к нескольким сюжетам.

Во-первых, в статьях создаётся атмосфера "анти-русской настроенности" польских "магнатов", "шляхтичей", "литвинов" (последние часто упоминаются как синоним "поляков"). Они не соблюдают русские законы, обманывают "Нас" и поддерживают всех "врагов России". "Магнаты" и "шляхтичи", в большинстве сюжетов, действуют заодно с "простым людом", подговаривая его к совершению антиправительственных действий. Польское, далёкое от политики население, быстро поддаётся влиянию своих "господ" и какое-то время действует заодно с ними. Впоследствии, согласно сюжету большинства статей, влияние "господ" над ними сменяется влиянием "русского правительства" и они опять становятся "нашими" / "своими" (см. приложение).

Вторым сюжетом, развивающимся параллельно с первым и дополняющим его, становится конструирование различных негативных черт по отношению к "польскому правительству" (имеется в виду "местное", польское, а не "русское" правительство) и "католическому духовенству". Они представлены в союзе, зачастую действующем против императорской власти. "Союз польского правительства и католического духовенства", кроме того, "продажный", "подозрительный", "враждебный", "религиозно нетерпимый" (см. приложение). Даже в тех случаях, когда в статьях анализируются происходящие внутри их союза разногласия, всё равно, плохими оказываются и одни, и другие.

Своеобразным синтезом двух сюжетов являются появляющиеся во второй половине 1860-х годов свидетельства "ополячивания", "окатоличивания" русского населения со стороны Польши, "польско-католическая пропаганда" в России и против России и подрывная деятельность "поляков" вообще. Подобную политику, при этом, по мнению авторов статей, могут осуществлять как "правительство", так и "граждане". Последние представляют особенную опасность для имперского правительства ввиду своей многочисленности. Удивления подобная ситуация не вызывает, так как "Польша" "давно" проявляла свою "религиозную нетерпимость" и "агрессивность". Поляки постоянно "обманывали" "Нас".

Особенно, в этом плане, показательны статьи, выходившие в год польского восстания 1863 года (см. приложение). Здесь представлен практически весь спектр "обвинений", выдвигаемых в их адрес. К уже имеющимся конструктам, добавляется указание на "враждебное отношение" поляков к "русским", их "выходки", совершаемые, фактически, безнаказанно (благодаря "толерантности" и "терпимости" Императора) и "вольность", когда-то дарованную Польше с благими намерениями (каким конкретно – не уточняется), но вылившуюся в "самовластие", противоречащее интересам Империи.

Из всего этого развивается следующий сюжет, показывающий, что поляки (зачастую – и "правительство", и "религиозные деятели", и "простые граждане") – "плохие" и "Другие" (часто приводятся именно эти конструкты). Кроме того, они обладают всеми возможными "неспособностями" - например, отсутствием какого-либо таланта к военному мастерству, "политической незрелостью", неспособностью отстаивать собственную точку зрения и побеждать в спорах и т. п. Даже факт сохранения в Польше национальной культуры, одежды, языка, воспринимается как "неспособность" к освоению традиций и языка "имперского" ("русского") и не может оцениваться положительно. "Граждане Польши, - констатирует один из журналистов, всегда чувствовали себя побеждёнными"[234], что, впрочем, вполне объяснимо, - при имеющихся, весьма скромных, талантах, довольно сложно, по мнению того же журналиста, ощущать себя иначе.

Таким образом, в печати конструировался довольно непривлекательный образ жителей Польши, - как государственных деятелей, так и простых граждан. Усилению негативного дискурса способствовало довольно редкое, но всё же имеющее место, отнесение их к категории "инородцев". Подобное сопоставление, как правило, являлось следствием внешнеполитических событий. Например, первый раз в этом качестве они появились после "мятежа" 1863 года, и далее, когда требовалось показать, насколько "поляки" вредны и не всегда "дружелюбны" Империи, применялся именно этот конструкт.

Кроме того, через категорию "инородцев" (в том числе), как и в учебном дискурсе, осуществлялось их соединение с "евреями". "Инородцы", в данном случае, выступали в качестве обозначения некоего союза, время от времени негласно заключаемого между ними и практически всегда – в тайне от России и далеко не всегда с целью её поддержки.

Выводом, логически следующим из сложившейся ситуации, было то, что "русская власть", в силу своей лояльности, толерантности и терпимости ко всяким проявлениям иной веры и культуры, "довольно легкомысленно относится к полякам"[235], что имеет для "Нас" самые негативные последствия и подлежит безусловному, по мнению авторов, искоренению (см. приложение). Один урок "Нам", со стороны Польши, уже был преподан, - во время восстания 1831 года. "Мы" не вняли ему, за что сейчас (имеется в виду восстание 1863 года) и расплачиваемся. Кроме того, Царство Польское вообще "дорого обходится России", и дело здесь не только в материальной сфере. В силу своей "лояльности", "отзывчивости" и весьма "осторожном" применении силы (что, безусловно, делает честь нашему Императору), у нас не всегда получается "железной рукой" навести порядок.

Дискурс 1860-х годов построен по определённой схеме: в первые годы десятилетия конструируется образ "поляков" (правительства и граждан), перечисляются все их качества и создаётся впечатление, что именно этот этнос представляет собой едва ли не "коллекцию" всевозможных негативных черт. "Вспоминают" и жадность, и подозрительность, и союз правительства с католическим духовенством, обладающего редкой религиозной нетерпимостью, и их продажность, и хитрость. Итогом этих сценариев становится отнесение поляков к "Другим" и "Инородцам". Усиливается дискурс во второй половине 60-х гг., когда, имеющийся дискурс дополняется "религиозными притеснениями" православных со стороны католической Польши. Последнее, по мнению большинства авторов, признаётся недопустимым и может рассматриваться как, едва ли не попытка провокации.

Второй этап активизации подобных настроений происходит уже в 80-е – начале 90-х гг. ХIХ века. Дискурс остаётся прежним. Все конструкты, употребляемые ранее, возобновляются. Появляется лишь сюжет о том, что поляки есть "главные виновники бедствий" в "нашем" государстве (см. приложение). Причина сложившейся ситуации – в том, что они всегда действуют исключительно в своих целях, иногда объединяясь с евреями. Выход из ситуации журналисты и эксперты видят в усилении интеграции поляков в нашу культуру. Продолжение сопротивления реальному объединению в одно государство (термин "русификация", при этом, не произносится), может иметь для обеих сторон самые негативные последствия, - поляки так и останутся "Другими" и противостояние, возникающее время от времени между ними, не исчезнет.

Начало ХХ века также никаких существенных перемен в дискурс о поляках не вносит. Усиливаются уже имеющиеся на этот момент смысловые конструкты, дополняющиеся только указанием на три справедливых раздела Польши, произошедших, опять же, по вине поляков.

Наличие указанных периодов в дискурсе о поляках объясняется, на наш взгляд, сменяющими друг друга сценариями власти[236]. Каждое новое императорское правление, по мнению Уортмана, конструирует свой политический миф, свой сценарий, как правило, отличный от предыдущего.

Смена властного сценария вовсе не означает, что конструируемый в государстве политический миф меняется на прямо противоположный. Сценарий меняется в рамках установленного поля, не позволяющего от него "отклоняться".

Так произошло и в середине ХIХ века, когда на престол взошёл Александр II. Согласно точке зрения , именно в это время в стране появились первые намёки на смену господствовавшего ранее европейского мифа на миф национальный, окончательно осуществившуюся при Александре III. Несмотря на то, что период правления Александра II исследователь относит ещё к периоду господства сценария европейского[237], на наш взгляд, окончательная смена сценариев совершилась именно в это время.

Время если не господства, то, по крайней мере, преобладания европейского мифа довольно продолжительно. По мнению Уортмана, начинается оно в царствие Петра Великого и продолжается до Александра III, – то есть, в течение правления практически всех русских императоров. Подобное утверждение весьма спорно, и если на счёт первых Романовых и императоров вплоть до Александра I с этим согласиться можно, то уже в эпоху Николая I в прессе появляется понятие "нации". Сначала – как синоним политического порядка, утверждённого самим народом и уже значительно позже – в виде "гражданства", а затем и индивидов, принадлежащих к государствообразующей национальности. Таким образом, предпосылки к изменению политического сценария появились значительно раньше эпохи Александра II.

Национальный миф, характеризуемый, в первую очередь, в категориях силы, могущества Империи и её завоеваний, очень похож на тот, что складывался при Александре II и, особенно, при Александре III, когда уже был осуществлён, согласно точке зрения американского историка, поворот к национальному мифу. Учитывая эти факты, появляется возможность говорить о периоде правления Александра II как эпохе смены властного сценария.

Появление нового, национального мифа, было обусловлено сразу несколькими моментами. Во-первых, в Империи сложилась ситуация, при которой просто необходимо было наличие национального единства. Государству требовалась национальная сплочённость, в том числе, и ввиду военных неудач. Во-вторых, скорейшему решению этого вопроса способствовала и осуществлённая крестьянская реформа, освободившая и освобождавшая значительные массы "бесконтрольного" отныне населения. В-третьих, среди европейских стран, Россия оставалась едва ли не единственной страной, лишённой чёткого понимания "нации".

Все эти причины и подтолкнули правительство к конструированию в общественном сознании новой идеологии.

Черты нового "национального проекта", на наш взгляд, были довольно предсказуемы. В первую очередь, это идея соборности, предполагающая единение людей, главным образом, на основе уваровских принципов "православия, самодержавия и народности" и включающая в себя множество других идей. Одной из таких является вытекающая из первой, идея смирения и подчинения государственной власти. Русский народ обязан верно и безропотно служить и преклоняться перед своим Императором. Это одна из составляющих его "силы".

Сила народа, также – и в его единстве, в существовании и, фактически, подчинении своей жизни "миру", обществу, общине. Своё "достоинство" и "честь", свой статус человек приобретает не сам по себе, а лишь в союзе с другими. Этот союз даёт ему силу, "легализует" его как члена общества.

Акцент на православную культуру и народные традиции ярче всего заметен как в дискурсе учебной литературы, так и в дискурсе прессы. Кроме того, соборность устанавливает приоритет "общественного" над "личным" ("Мы" над "Я"), что также подтверждается осуществлёнными исследованиями. Немаловажным элементом нового властного мифа, является и создание чёткого представления о "Себе" (о "Нас"), невозможного без образа "Другого", по отношению к которому "Мы" и будем узнавать "Себя".

Помимо перечисленных выше черт, "Нам" присуще также единение со своим Императором. Это не отменяет, но лишь дополняет "смирение" перед ним и "подчинение" ему. Представление о "Себе" конструируется, как видно из дискурса учебников и прессы, через смысловые формы, объединяющие "русский народ" с его правителями. Верховная власть Империи признаётся "славной" и "сильной" (см. приложение), роль России (а под "Россией", как правило, понимается и верховная власть, и русский народ) "великой во всём". Связь между "правительством" и "русским народом" – "теснейшая" и "нерушимая"[238], примеров чему – множество. Это и ратные подвиги, совершаемые благодаря союзу двух "сил" и отличающиеся "храбростью", и общая вера – православие, и русская культура, к коей с одинаковым трепетом и благоговением относится как власть, так и подданные, и наша "деятельность" и "активность" (см. приложение).

При этом, никаких указаний на конкретные личности не встречается. "Русский народ" действует "общиной", "миром", но никогда не "индивидуально". Единственные имена собственные, встречающиеся в текстах – это имена Императоров и Императриц. Особой популярностью, при этом, пользуются Петр Великий и Екатерина II (см. приложение), - они упоминаются в контексте силы, величия и надёжности Империи, "подтверждают" наши заслуги и, зачастую, свидетельствуют о готовности отразить любые попытки нарушения нашей государственной целостности. Как правило, чем активнее негативный дискурс о поляках или евреях, тем чаще в текстах встречаются имена Петра и Екатерины.