Конструирование русского националистического дискурса и его "Другие" в гг (стр. 1 )

САНКТ-ПЕТЕРБУРГСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ

На правах рукописи

ПАЛЕЕВА Наталья Владимировна

Конструирование русского националистического дискурса

и его "Другие" в гг.

Специальность:

23.00.02. - политические институты, этнополитическая конфликтология,

национальные и политические процессы и технологии

ДИССЕРТАЦИЯ

на соискание учёной степени

кандидата политических наук

Научный руководитель -

доктор философских наук

профессор

Санкт-Петербург

2006

ОГЛАВЛЕНИЕ

3-17

Глава I. Проблема конструирования общественного

дискурса в теоретических исследованиях. С. 18-60

§ 1. Теоретико-методологические принципы

исследований о "Других". Разделение "Других"

и "Чужих". С. 18-37

§ 2. Институциональное формирование "Другого".

Историческое изменение каналов воздействия. С. 37-60

Глава II. Репрезентация "Других" в политическом дискурсе

Российской Империи гг. (на примере анализа

политической прессы и материалов учебников по истории). С. 61-110

§ 1. Образ поляков как "Других". С. 61-94

§ 2. Образ еврейского населения как "Других". С. 94-110

111-114

Список литературы С. 115-124

125-138

Введение.

Стремление сообществ разделять мир на "Своих" и "Чужих" будет всегда. Критерии дифференциации, представляющие всю палитру человеческих взаимоотношений, могут изменяться (начиная, например, от материальных ценностей и заканчивая территорией или цветом кожи), но суть останется одна и та же, - индивиды, по тем или иным признакам отличают таких же, как "Я" от тех, кто таковым никогда являться не будет. Какие-либо конкретные качества "Своих", при этом, формируются, как правило, на основании отличия от "не-нас".

Потребность человека в подобной поляризации мира с успехом использовалась и используется властью в собственных целях. Властью как современной, так и советской, и дореволюционной. В ситуациях внутри - или внешнеполитических кризисов, с целью сплочения общества и повышения авторитета власти образ "Чужого" (или "Другого") наиболее актуален, так как именно на него возможно направление всей имеющейся в обществе агрессии, по отношению к нему возможно формирование образа "Себя".

В нашей работе нами будет исследован именно конструкт "другости", но не "чуждости", так как, несмотря на кажущуюся синонимичность и определённую содержательную близость, эти два понятия, всё же, имеют ряд пусть относительных, но различий. Провести чёткую демаркационную линию между ними представляется весьма сложным, и все, перечисленные нами отличия весьма условны

"Другой", в отличие от "Чужого", вместе с настороженностью и страхом (который, как правило, доминирует в дискурсе о "Чужом"), вызывает также интерес и любопытство, порождая амбивалентные чувства. Он не только отталкивает, но и чем-то притягивает "Нас" и подобная эмоциональная двойственность не всегда несёт негативное значение (что отличает "Чужих") и у "Другого" всегда есть хотя бы потенциальный шанс стать "Своим"[1].

Актуальность темы исследования обуславливается, на наш взгляд, тем, что современная Российская Федерация переживает один из критических моментов в своей истории, когда в условиях социальной модернизации и демократического транзита формируется новый, уникальный этнополитический ландшафт. Вследствие этнополитической этнодифференциации политическая сфера усложняется, на политическую сцену выходят новые акторы этнополитики. В данных условиях федеральной властью предпринимаются попытки формирования новой государственной идентичности, способной заменить, в общественном сознании, идентичность советскую и, таким образом, сплотить новое, уже не советское, общество. И в первом, и во втором случае, идентичность конструировалась и конструируется на основе обозначения для общества тех или иных "Других", по отношению к которым "Мы" способны создать представление о "Себе". В советский период, например, для подобных целей использовались страны Западной Европы.

Аналогичные процессы происходили и во второй половине ХIХ века, когда перед властью стояли подобные задачи объединения общества, локализации и, по возможности, снятия общественного напряжения и агрессии, путём направления их на другие этнические группы. Механизмы выделения, закрепления и актуализации групп "Других", на наш взгляд, с тех пор изменились мало.

Следовательно, чтобы лучше понять процессы, происходящие в современном обществе, необходимо обратиться ко времени их возникновения и первого применения – второй половине ХIХ – началу ХХ века.

Таким образом, актуальность исследования определяется, во-первых, научной недооценкой дореволюционных этнополитических процессов; во-вторых, необходимостью изучения специфики конструирования властью "непринимаемых" групп населения, отделяя, при этом, группы "Других" от групп "Чужих"; в-третьих, изучение дореволюционной российской специфики конструирования категорий "Других" позволяет лучше понять и проанализировать аналогичные процессы, происходящие в современном обществе, специфику формирования конструкта "русскости", выработать практические рекомендации по возможному предотвращению неизбежных негативных последствий, спровоцированных самим фактом выделения групп "Других" и конструирования представлений о "Себе".

Особенностью исследуемого нами дореволюционного периода является, в первую очередь, тот факт, что в это время все идеи, мнения и стратегии поведения, конструируемые властью для общества, ограничивались кругами интеллигенции и буржуазии, не доходя до "нижестоящих" общественных слоёв. Объяснялся данный факт весьма просто – ввиду того, что в дореволюционную эпоху иных источников трансляции официальных мнений и настроений, кроме газет, журналов и школьных учебников не было, образованная и читающая интеллигенция была, следовательно, единственной публикой, способной воспринять передаваемую подобными средствами информацию. Именно на них и были ориентированы все предлагаемые мнения. Распространение же властного влияния посредством данных каналов дальше, в другие социальные слои, представлялось практически невозможным ввиду того, что подавляющее большинство населения Империи было неграмотно, что существенно затрудняло трансляцию официальной властью тех или иных смысловых конструктов. Властное влияние на остальное общество было опосредовано, главным образом, интеллигенцией, осуществлявшей передачу информации нижестоящим социальным группам.

Исходя из данных особенностей, в своём диссертационном исследовании мы сосредоточимся на изучении властного дискурса в сфере национальных проблем, не рассматривая распространение и реакцию на него в общественной среде. "Дискурс", при этом, мы будем понимать не только в контексте одного из исследовательских методов (дискурс-анализа), но и, бóльшей частью, как представление официальной властью собственной точки зрения по тому или иному вопросу.

Объектом исследования является процесс конструирования русского националистического дискурса.

Предметом исследования – особенности формирования во властном дискурсе дореволюционной России (1860 – 1917 гг.) представлений о группах "Других", а также конструирования, на основе их, представлений о "Себе".

Изучаемая проблема находится на стыке нескольких дисциплин, так или иначе принимающих участие в её изучении. Политология, история, социология, психология и имагология, с разных ракурсов отражают происходящие в национальной сфере процессы.

Проблема отделения "Своей" группы от групп "Других" и наделения этих "Других" теми или иными качествами, впервые была обозначена в работах У. Самнера, в 1906 году введшим термин "этноцентризм", подразумевающий, что в сознании людей существует тенденция использовать стандарты своей группы для оценки других групп, располагая свою группу на вершине иерархии и рассматривая другие группы как "нижестоящие". При этом, "другая" группа наделяется качествами, прямо противоположными "моей" группе, а подавляющее большинство конструктов о "Себе" - является следствием дискурса о "Других".

М. Смит[2], продолжавший изучение проблемы, полагал, что этноцентризм отвечает потребности индивида быть включённым в группу, а также экзистенциальной потребности в расширении "Я" (self-transcendence). Кроме того, в работе исследователя впервые, в контексте этноцентризма, начинает звучать термин "национализм" (стремление к доминированию и чувство превосходства) в смысле негативных его проявлений, не имеющих ничего общего с патриотизмом.

Все дальнейшие исследования российских и зарубежных социологов, так или иначе поднимающие этнические проблемы, можно разделить по трём основным теоретико-методологическим направлениям, в которых примордиалистские концепции рассматриваются в оппозиции к конструктивистским (конструкционистским) и инструменталистским подходам.

С точки зрения примордиализма (Л. Гумилев[3], М. Мнацаканян[4], Р. Шпрингер, А. Элез, Р. Абдулатипов, ден Берг, Ю. Бромлей[5], Дж. Вико, Л. Градовский, К. Кван, В. Козлов[6] и др.) этничность, восприятие собственного "Я" как индивидуума, наделённого определёнными морфологическими или культурными особенностями, рассматривается как объективная данность, изначальная характеристика человечества. Следовательно, все основные признаки этноса (в том числе и общие традиции, история, экономика, а также "психологический склад"[7]), даны изначально и не могут возникать благодаря чьей-либо воле (в том числе, и по воле правительства). Группы отличных от "меня" индивидуумов, таким образом, присутствуют благодаря этой же логике.

Конструктивистский подход (Б. Андерсон[8], Э. Геллнер[9], Дж. Беннет, В. Михайлов, Л. Снайдер, А. Сусколов, В. Тишков[10], Л. Дробижева[11], В. Малахов[12], А. Шнирельман, Г. Зиммель[13], П. Бергер, Т. Лукман[14] и др.) главным в формировании образа собственного "Я" (этнической общности, нации) и групп "Других", считают усилия политиков и интеллектуалов, создающих особые смысловые конструкты, транслируемые, далее, всему обществу. Следовательно, чувство принадлежности к той или иной этнической группе воспринимается как нечто "театральное" и способное, вследствие смены властных интересов, измениться.

Согласно инструменталистам (К. Вердери[15], П. Брасс, Г. Беккер, И. Гофман[16], М. Диган, А. Коэн, Э. Линд, К. Янг, М. Розенберг, М. Эсман, Дж. Ротшильд, Н. Скворцов, А. Стосс, Р. Тернер, А. Родз и др.) любые манипуляции с национальными чувствами, будь то создание представление о "своей" группе или формирование категории тех, кто к ней не принадлежит, осуществляется "этническими антрепренёрами", стремящимися к достижению дефицитных благ: власти, престижа, статуса, собственности, преференций и т. д.

Исследования, принадлежащие исключительно к исторической науке, в плане национальных проблем, как правило, не информативны. Национальные вопросы в них вписаны в более обширные, внутри - и внешнеполитические темы и лишены каких-либо специальных исследований (см. например, работы В. Емеца[17], А. Игнатьева, С. Тютюкина, Е. Кострикова и др.).

Большинство работ, так или иначе затрагивающих различные аспекты исследуемой нами проблемы, являются либо историко-политологическими (находятся на стыке дисциплин), либо – принадлежат к области политологии. Появляются они только в 80-х – 90-х годах ХХ века. Таковы, например, исследования В. Хорева[18], М. Долбилова[19], О. Будницкого, Р. Циунчука, Е. Правиловой, В. Кравченко, Т. Яковлевой, А. Миллера[20], Д. Сталюнаса, С. Токь, А Новака и др., исследовавших проблемы взаимоотношения России со своими "национальными окраинами" (Польшей, Украиной, Белоруссией и некоторыми западными окраинами) в различные дореволюционные периоды и включавших их в систему внутри - и внешнеполитических отношений Империи, а также сопоставляющих процессы, протекающие в России с аналогичными в странах Западной Европы.

Ряд исследований, поднимающих те или иные национальные вопросы, посвящён проблеме формирования в обществе представления о том или ином народе, как о "враге". Идеологему "врага" как явление массового синдрома рассматривал, например, Л. Гудков[21], включая его в механизмы социокультурной интеграции. Проблемам "масонофобии" и отнесению последних к "врагам" посвящены статьи американского исследователя Д. Смита[22]. Более широкую, по мнению исследователей, в отличие от первых, категорию "инородцев", изучали, например, Дж. У. Слокум[23], Ю. Слёзкин[24], Верт[25], М. фон Хаген[26], У. фон Хиршхаузен и др. Антинаполеоновскую и антисионистскую пропаганду анализировали американский исследователь европейского происхождения – Й. Петровский-Штерн[27], полагавший, что именно в ней ярче всего и проявляется бессилие власти, Б. Натанс[28] рассматривал адекватность причин введения для евреев черты осёдлости, приходя к выводу, что это, преимущественно, было обусловлено внутренними проблемами государства, не смогшего, или не успевшего сформировать единую, сплочённую нацию. Вопросам полонофобии и политики русификации в западном крае Империи в 60-е годы ХIХ века посвящены работы воронежского и польского историков М. Долбилова и Д. Сталюнаса[29]. Понимая под "западным краем" также и Белоруссию, проблему русификации и восприятия белорусов как "Других", поднимал [30], считавший, что политика, осуществлявшаяся имперским правительством в регионе отнюдь не способствовала сближению двух этносов. Проблемы кавказского региона как источника содержаний образов "Другого" и "врага" поднимаются, например, в трудах Р. Джераси, М. Бассина[31], А. Халида, Н. Найта, М. Тодоровой[32], В. Мартин, Г. Зверевой[33], А. Левинсона[34], В. Шнирельмана[35] и др.

Исследованиям национальных вопросов в конкретном регионе во второй половине ХIХ века посвящены, например, работы В. Рабиновича[36], исследовавшего еврейские общины в Сибири и на Дальнем Востоке; М. Членова[37], рассматривавшего еврейский вопрос в системе прочих национальных проблем. А. Ремнев[38] анализировал национальный вопрос в системе регионального управления; еврейские диаспоры и общины в Одессе изучал С. Ципперштейн; исследования по истории евреев в Сибири принадлежат Ю. Мучнику[39]. Проблемам евреев в дореволюционном Петербурге посвящено большинство статей Б. Натанса. Отношениям польского и русского населения в западных регионах Империи посвящены также статьи А. Миллера, М. Долбилова, Е. Правиловой, Р. Циунчука и др.

Большей "популярностью" среди политологов и историков, тем не менее, пользуется изучение национальных проблем советского периода и современной России. Исследователи изучают как проблемы осуществления различных советских национальных мифов и мифов перестроечного периода, точек зрений советских националистических партий и подпольных групп (например, работы Н. Митрохина[40], А. Даниэля, Д. Данлопа, Ю. Иванова, В. Измозика, В. Кожинова[41], М. Каганского, Н. Куценко, М. Разорёновой, С. Цакуновой и др.), так и националистический дискурс и проблемы национальной идентичности в современной России (работы А. Мосейко[42], А. Лобок, П. Стефаненко, В. Тишков[43], Л. Дробижева[44], В. Малахов[45], Э. Паин, Э. Согомонов, М. Соколов, И. Клямкин, В. Лапкин и др.).

Следующим обширным и немаловажным блоком научных работ, касающихся национальных вопросов и исследующих их на материалах документов националистических партий, русского фольклора и произведений русских философов и публицистов, являются работы С. Кара-Мурзы, С. Степанова, Е. Шмелёвой, А. Шмелёва, С. Неклюдова, В. Гусева[46], А. Некрылова[47], Ю. Соколова[48], А. Розова, Г. Зелениной, М. Эдельштейна, Й. Телушкина, В. Болотокова, Е. Голлербаха, А. Гулыги, В. Дурновцева, Н. Лосского и др. Три достаточно разных направления в исследованиях возможно объединить на том основании, что исследуемые источники изучались в контексте отражения общественного мнения. Во многих работах, изучавших националистические дискурсы в работах философов, документах черносотенцев или на материалах фольклора, поднимаются не только вопросы анализа содержания, его адекватности реальной ситуации в стране, но и ищутся аналогии с подобными явлениями в странах Западной Европы.

Отечественные и зарубежные этносоциологи и этнопсихологи, исследующие проблемы межэтнического взаимодействия и взаимовосприятия в поликультурных обществах, привлекают и анализируют такие категории, как этнические границы, социальная и культурная дистанция, сходства и различия культур (индивидуализм – коллективизм, ценностные ориентации и т. д.), этнический статус. Обширный круг исследований посвящён проблемам интолерантности в межгрупповом взаимодействии (например, работы Г. Солдатовой, Ф. Барта). Изучая проблемы этнической границы, норвежский исследователь экспериментально устанавливал, что в поддержку культурных различий действуют все без исключения члены этнической группы. Это и является, по сути, одним из истоков национализма.

Общим постулатом как теоретических, так и эмпирических исследований этнических границ является положение, что выраженная этническая граница связана со снижением этнической толерантности и накладывает ограничения на межэтническое взаимодействие.

Исследования этнических границ стали одной из причин обращения учёных к проблемам социальной дистанции. Одним из первых исследователей явления стал Г. Зиммель, осуществивший его анализ и показавший правомерность использования в качестве центрального понятия при изучении степени близости или отчуждения социальных групп. Зиммеля продолжили Т. Парк, Э. Берджесс и Л. Фон Визе, показавшие также взаимосвязь между дистанциями и общим состоянием общества. Жёсткость и соразмерность социальной дистанции служит показателем состояния общества, степени равенства групп, качественными индикаторами социальной справедливости, социальной и этнической толерантности.

Параллельно с вопросами социальной дистанции, этнопсихологами и этносоциологами рассматривались вопросы дистанции культурной (А. Фэрнхем, С. Бочаров, Н. Лебедева[49], Г. Триандис[50], Г. Хофстедтер и др.) и этнического статуса (К. Оффе[51], Р. Льюис, Р. Роуланд, Р. Клем и др.).

Культурная дистанция понималась как осознание различия культур по некоторым параметрам и была призвана способствовать нахождению оси измерения культурного разнообразия. В качестве возможных предполагались, например, такие понятия, как индивидуализм – коллективизм, сходства и различия их ценностей.

Этнический статус, в трактовке исследователей, это своеобразная лакмусовая бумажка, позволяющая определить, какая из групп доминирует, и, следовательно, обладает властью, а какие – находятся на положении подчинённых и вследствие каких причин это происходит.

Наконец, в отдельную группу хотелось бы выделить исследования французских историков и политологов, также рассматривавших национальные проблемы и конфликты, совершающиеся на территории Российской Империи, Советского Союза и современной России.

Все исследования справедливо, на наш взгляд, разделить по изучаемым проблемам на несколько условных тем. Одной из таких будет проблема национализма, рассматриваемая исследователями как на примере сегодняшних событий, так и в ретроспективе (в советский период). Анализу подлежат отношения со всеми республиками современной России (главным образом – Татарстаном и Чечнёй) и ближним зарубежьем. В большинстве случаев авторы (например, J. Radvanyi[52], T. Couet[53]) приходят к выводу об авторитарном стиле правления, отразившемся, в том числе, и на взаимоотношениях федерального центра и некоторых регионов.

Ряд статей, посвящённых отношениям на постсоветском пространстве (главным образом, отношениям России, Украины и Белоруссии) представлены также в журнале политики и экономики – "Politiques commerciales".

Следующий сюжет составляют исследования, так или иначе затрагивающие национальные проблемы России в дореволюционный период. Большинство исследователей (Grave V., M.-A. Domin[54], N. Riasanovsky, J.-Ph. Jaccard и т. д.) ограничиваются простым перечислением фактов, свидетельствующим о наличии в государстве таких проблем, как польский и еврейский вопросы. "Виноваты" в происходящих событиях, по их мнению, обе стороны. Другая группа политологов и историков (например, M. Niqueaux, J.-P. Arrignon[55], T. Landry[56], M. Zinovieff, V. Traven, M. Heller, Ph. Zwang, S. Model и ряд других), анализируя процессы, происходящие во внутренней и внешней политике Российской Империи, большое внимание уделяют проблемам взаимоотношения русских с другими, населяющими Империю, народами. При этом, как правило, признаётся авторитарный характер существенной части происходящих в обществе процессов. Поднимается феномен "русификации", являющийся, с точки зрения исследователей, одним из проявлений авторитарной царской политики. Исследуются взаимоотношения "центральной власти" и окраин, носящие, как и в первом случае, отнюдь не либеральный характер.

Таким образом, слабо изученными остаются вопросы различий конструктов "Другого" и "Чужого" (по отношению к сообществу "Мы"), механизмов конструирования властным дискурсом представлений о "Других" в дореволюционный период, как и создание представления о "Себе". Иногда, данные вопросы рассматриваются фрагментарно и в контексте более широких исследований. Специальных эмпирических исследований по проблеме изучения стигматизированных групп в дореволюционный период также не проводилось. Мало изучена и специфика отношений центра и полиэтничных регионов (в дореволюционный и советский периоды).

Целью диссертационной работы является анализ стратегий конструирования властью дискурса о "Другом" и включение его в качестве основополагающего элемента анализа в дискурса о "Себе" ("русском", "православном" населении).

Достижение указанной цели предполагает постановку и решение следующих исследовательских задач:

- проанализировать сущностные характеристики и содержания феномена "Другого" и его отличия от "Чужого";

- раскрыть концепции Н. Лумана, Т. Адорно, М. Хоркхаймера, С. Жижека, Г. Зиммеля – как основополагающих при институциализации дискурса о "Другом";

- проанализировать образ польского населения как "Других" и соотнести его с еврейским населением, также попадающим в данную группу;

Теоретико-методологическую основу исследования составляет конструктивистский подход, выбор которого объясняется спецификой периода, выбранного нами для исследования, а также характером всех, происходящих во обществе изменений, осуществляющихся исключительно благодаря инициативе власти.

В рамках конструктивизма вся инициатива принадлежит органам власти, способным, путём использования тех или иных политических технологий, формировать в обществе различные точки зрения на определённые проблемы. Одна из главных ролей здесь отдаётся средствам массовой информации – самому распространённому проводнику официальной точки зрения, а также различной учебной литературе, обязательной для прочтения и способной существенно облегчить задачу СМИ.

Теоретическую основу исследования составляют, таким образом, идеи известных зарубежных и отечественных учёных: П. Бергера и Т. Лукмана о специфике социального конструирования реальности, А. Шютца о "Мы" и "Они" группах, Н. Лумана о конструировании общественных мнений и представлений через средства массовой информации, Т. Парсонса, изучавшего коммуникативный процесс в качестве главного системообразующего фактора, Г. Зиммеля, первым разработавшим концепцию и обозначившим феномен "Другого", Ю. Хабермаса, о невозможности отторжения от "Себя" "Другого" и поисках единых оснований различных культур, М. Бубера, одним из главных условий существования своего "Я" полагавшего наличие "Другого", В. Кемерова, поднимавшего вопросы изначально данной "инаковости другого", Э. Левинаса, предпринявшего попытку найти "общий принцип инаковости", С. Никитина, рассматривавшего возможности перерождения "иного" в "Чужого", И. Ноймана, дающего характеристики феномену "Другого", представителей Франкфуртской школы - Т. Адорно и М. Хоркхаймера, разрабатывавших механизмы конструирования в сознании граждан представлений о "Другом" и выявлявших "агентов", опосредующих данный процесс, С. Жижека, рассматривавшего идеологию и культуру как главных "архитекторов" любых общественных процессов, в том числе, и нашего представления о "Других", Томпсона Дж., изучавшего агентов символической власти и одним из первых исследователей доказавшего необходимость исследования школьных программ и учебников, представляющих, по его мнению один из старейших инструментов управления "умственной деятельностью" общества.

В ходе научного исследования, наряду с общенаучными методами и методами политического анализа, использовались качественные социологические методы: дискурс-анализ и качественный контент-анализ.

Научная достоверность исследования обеспечивается качеством эмпирического базиса, основой которого являются материалы СМИ (дореволюционной газеты "Русский вестник") и результаты авторских социологических исследований.

Научная новизна исследования состоит в самой постановке проблемы исследования и полученных результатах – диссертационная работа представляет одну из первых попыток обращения к истокам русского националистического дискурса, берущего своё начало задолго до революции 1917 года.

Теоретическая значимость работы заключается в том, что полученные результаты дополняют и углубляют существующее в современной российской науке представление о дореволюционном националистическом дискурсе. Представленные выводы исследования могут служить основой для дальнейших исследований и научных проектов в данной области.

Практическая значимость исследования представлена в эмпирическом материале, собранном в ходе исследований, результатах социологических исследований, а также отдельных выводов диссертации, способных найти своё научное и практическое применение в системе государственного и муниципального управления, в виде рекомендаций по нормализации обстановки в полиэтнических регионах и предотвращения негативных последствий активной государственной политики, направленной на формирование национального самосознания. Наконец, результаты исследований могут быть востребованы при разработке и преподавании курсов по Политологии, Этнополитологии, Этнополитики, Этносоциологии, а также некоторых разделов Истории России.

Основные положения и выводы диссертационного исследования представлялись на научно-практических конференциях: "ХХI век: новые горизонты гуманитарных наук" (Самара, 2004 г.), "Россия и мир: глобальные интеграционные и дезинтеграционные процессы" (Казань, 2004 г.), "Государство и общество: философия, экономика, культура" (Москва, 2005 г.), Международном социальном форуме (Москва, 2005 г.), а также на курсах по Этносоциологии (Казань, Москва, Санкт-Петербург, 2005 г.) и Социальной антропологии современного общества (Саратов, 2005 г.).

Работа состоит из введения, двух глав, содержащих четыре параграфа, заключения, библиографического списка литературы и приложения.

Глава I. Проблема конструирования общественного дискурса в теоретических исследованиях.

§ 1. Теоретико-методологические принципы исследований о "Других". Разделение "Других" и "Чужих".

Проблемы национальной идентичности, идентификации (как процесса формирования идентичности) выходят сегодня на одно из первых мест по обращению к ним среди исследователей.

Тема идентичности (как и проблема информации и информатизации) становятся актуальны именно в период зарождения постнеклассической познавательной модели (парадигмы)[57], т. е. – в ХХ веке.

Постнеклассическая парадигма делает возможным само появление таких понятий (а затем и исследовательских проблем), характеризуясь разнообразием, неопределённостью, множественностью исторических времён, нестабильностью и необходимостью построения моделей на основе понимания прошлого, настоящего и будущего. Эти принципы и становятся условиями существования и познания субъектов деятельности.

Благодаря, отчасти, разработке проблемы идентичности, начинают исследоваться и вопросы происхождения и существования категорий "Другого", "непринимаемого" населения. Параллельно с конструктом "Другого", разрабатывается понятие "Чужого" и феномена "чуждости" как такового, являющегося, в большинстве случаев, разновидностью (крайней формой) "Других".

Явления "инаковости" ("другости") и "чуждости" изучались целым рядом современных учёных. Социальные конструктивисты и феноменологи (А. Шютц, Н. Луман, Б. Андерсон, Б. Вальденфельс, П. Бергер и Т. Лукман и т. д.), чьи концепции широко распространены в современной науке, стремились, по сути, ответить на один вопрос: в результате чего в общественном сознании появляются образы "Себя" и "Других". Исследователи, принадлежащие к принимаемому нами конструктивистскому подходу, считали идентичность конструируемым феноменом, как, впрочем и то, "отталкиваясь" от чего она конструируется (явления "Других" и "Чужих"), расходясь лишь в их источниках. По мнению указанных социологов, мир носит знаковый характер, которые каждый способен воспринимать и использовать по-своему.

Через символы ("образы"), созданные самими людьми, они (люди) и познают этот мир (Г. Келли). Благодаря данному познанию, индивиды его, фактически, конструируют (П. Бергер, Т. Лукман)[58].

Согласно Дж. Г. Миду, тот или иной существующий символ есть результат взаимодействия индивида со средой.

Само представление индивидов о "Себе" ("Я"), по Г. Миду, возникает из социальной интеракции, благодаря которой человек, "приняв роль Другого", делает своими внутренними позиции реальных и предполагаемых "Других"[59]. В повседневной жизни "Я" непрерывно взаимодействует с "Мы" ("Я", каким видят меня другие). "Мы", таким образом, представляет позиции социальной группы, "обобщённого Другого"[60], и через восприятие роли в игре и "воображаемые репетиции", мы внутренне усваиваем ценности группы в качестве своих собственных. Непрерывно отражая себя, как "Нас" видят "Другие", мы становимся компетентными в производстве и выражении социальных символов. Человеческая природа рассматривается Мидом с точки зрения части эволюции и природы, но значение языка и символической коммуникации (аспектов этой эволюции), состоит в том, чтобы освободить человеческую деятельность от естественного детерминизма.

С точки зрения А. Шютца, "Мы" и "Они" группы формируется посредством коммуникации индивидов. Шютц приводит пример подобного конструирования образа "Другого". Так, например, для типизации объектов и оценки социальных действий каждый индивид использует ту шкалу измерений, которая характерна для его “домашней” группы. Однако, этот интерсубъективный мир (своей "домашней" группы) может существенно отличаться от интерсубъективного мира другой “домашней” группы. Отсюда и проистекает то, что индивид из одной социальной группы (“домашней” группы) видит объекты иначе, чем человек из другой социальной группы. Благодаря этой интерсубъективности повседневное знание и жизнь индивидов одной группы отличается от других. Шютцу, именно таким образом и возникает "Мы"-группа, в которой индивид чувствует себя "своим" и как дома и "Они"-группа – иная, в которой сложно понять её членов, из-за чего, по мнению исследователя, и возникает опасение и недоверие.

Члены "Другой" группы используют собственные знания, руководствуются схожими принципами, имеют свою собственную шкалу измерения значений и социальных объектов. Благодаря этому они значительно отдаляются от остальных групп, являющихся для них "внешними" и мало понятными.

С приведённой выше точкой зрения можно не согласиться, хотя бы ввиду того, что "опасение" и "недоверие", вряд ли, на наш взгляд, может быть вызвано только отличием группы "Мы" от группы "Они". Наличие противоположной группы ещё ничего не говорит о неприятии её. Если принять эту точку зрения, выходит, что любое соседнее племя, даже любая соседняя деревня (относительно исследуемого нами исторического отрезка) - уже "враждебна" . Однако, на практике, реально, этого не происходит. "Непринимаемые" группы для общества конструирует власть, а не само общество.

Сопоставляя своё "Мы" с другими "Они" вырабатывается социальная самоидентификация индивидов. Социальная самоидентификация формируется стихийно в процессе социализации у каждого человека и в последствии так или иначе влияет на выбор жизненных стратегий, на степень готовности людей к взаимодействию с представителями других социальных групп[61].

Схожей точки зрения придерживаются П. Бергер и Т. Лукман, связывающие возникновение "идентичности" с взаимосвязью "индивида и общества"[62], т. е. "идентичность возникает из диалектической взаимосвязи индивида и общества" – подобная точка зрения неприемлема для анализируемой нами ситуации. С ней нельзя согласиться ввиду полученных результатов наших исследований, т. к. в ней конструирующая функция приписывается "взаимосвязи", "взаимодействию", чего в изучаемый нами период (вторая половина ХIХ – начало ХХ века) в российском обществе не существовало. В Российской Империи практически никакие действия или решения не вытекали из "взаимодействия", а теми или иными способами (через СМИ, работы и деятельность русских учёных, учебники по истории, и т. п.), конструировались, "предписывались" самой властью.

По Бергеру и Лукману, "высшей реальностью" является реальность повседневной жизни. Она объективирована (т. е. конституирована порядком объектов, которые были обозначены как объекты до моего появления на сцене) и опосредована языком[63]. Последний, в объективировании и конструировании реальности представляет весьма важный компонент, устанавливая порядок, в рамках которого приобретает смысл и значение и эти объективации, и сама повседневная жизнь.

Язык (в смысле системы словесных знаков[64]) наполняет жизнь каждого конкретного индивида значимыми объектами. Он конструирует системы символических представлений (таких, как религия, философия, искусство, наука), которые возвышаются над пространством повседневной жизни[65].