Конструирование русского националистического дискурса и его "Другие" в гг (стр. 6 )

В современных исследованиях подобная ситуация, как правило, именуется "патриотизмом" и "любовью к родине"[239]. В дореволюционных исследованиях никаких подобных конструктов не формулировалось. То, что позднее стало называться "патриотизмом", знаком отличия одной национальности от других, считалось непременным качеством любого "великоросса" ("русского человека").

Таким образом, в новом национальном проекте, конструируемом в это время, отражались все черты нашей "соборности". Он был рассчитан на формирование нашего "Я", отличного от "Других". В связи с внутри - и внешнеполитической ситуацией, необходимо было создать представление о "Себе", отделив от "Себя" "Других". Поляки и евреи были "Другими", но не "врагами", ибо в качестве последних выступали страны Европы и дискурс о них носил совершенно иной характер.

При этом, внешние "враги" (а страны Европы, как правило, понимались именно в этом качестве), были именно "врагами", а не "Другими", и формировать представление о "Себе" по отношению к ним было довольно сложно хотя бы ввиду того, что население не имело с ними "личных" контактов, никак не соприкасаясь на бытовом уровне. Польское и еврейской население жило в тех же районах, что и население "русское", одновременно заметно отличаясь от него как в плане веры, так и в плане ведения хозяйства. Всё это позволило выбрать в качестве основы для формирования представлений о "Себе" именно эти этносы.

Обратимся далее к следующей составляющей образа "Другого".

§ 2. Образ еврейского населения как "Других".

Ещё одним этносом, попавшим в категорию "явных" "Других", по отношению к которым конструировалось представление о собственном "Я", стали евреи. Дискурс о них также принадлежит к происходящим в обществе этнодифференционным процессам, являясь начальной фазой национальной идентификации, призванной образовать и осознать особенности своей общности.

Как и в случае с польским населением, дискурс о евреях будет проанализирован на материалах учебной литературы (школьные учебники по истории) и в прессе (статьи правительственного журнала "Русский вестник"). Методы исследования использовались те же, что и при анализе смысловых конструктов, применяемых по отношению к населению Польши (см. § 1.).

Смысловые конструкты и стратегии, формулируемые по ходу проработки материалов, изначально (как и в случае с Польшей), не задавались и образовывались параллельно с анализом материала.

Дискурс о евреях, возникающий одновременно с польским, отличается от него по стратегиям и используемым конструктам. Во-первых, он занимает значительно меньше "места" относительно польского, но, в полной мере компенсируется своей интенсивностью и, по большей части, негативной окраской предлагаемых смысловых форм. Во-вторых, евреи в текстах журналов и учебников встречаются эпизодически (чего нельзя сказать о поляках). Максимальная площадь, так или иначе посвящённая данному вопросу – всего несколько предложений. В-третьих, появление евреев никак в текстах журналов и учебников никак не "предваряется", они никогда не претендуют на главные роли.

Раньше других мы встречаем еврейское население в учебниках по зарубежной истории, в главе, посвящённой распространению "еврейской веры" в "Козарии", произошедшей ещё до крещения Руси. Никакого указания на "иудаизм" мы не находим, как и не видим его в сюжете о Византийской Империи в период примирения императором Львом III Исавром "с христианством магометан и евреев"[240]. Негативной окраски дискурс не носит, но и часто не употребляется. "Евреи" в нём – лишь эпизод. Никакого указания на "иудаизм" этноса в тексте не прослеживается. Напротив, "евреи" представлены как "евреи", и практически никогда – как "иудеи". На этом упоминание данного этноса в учебниках по зарубежной истории, в принципе, и заканчивается. Время от времени они встречаются в контексте "примирения" либо с ними, либо вообще – других народностей. Изложение материала фактологическое, просто констатирующее событие и лишённое оценки.

Согласно теории "восточного национализма" Э. Геллнера[241], отделение этих "Других" от остальных (от "Своих") может происходить также и на основе принадлежности к высокой культуре. Следовательно, необходимо найти социально обозначенные признаки этой принадлежности. На основании дискурса о поляках, среди таковых, можно выделить следующие: православная вера, соблюдение христианских заповедей (среди которых первое место занимают нестяжательство чужого имущества и простота жизни), принятие русской культуры (причем, знание языка как основное требование здесь не фигурирует, очевидно, ввиду того, что все "Другие" им владели), ратная доблесть, и такие личностные качества, как бесхитростность и открытость. На основе соответствия или несоответствия (в том числе) этим качествам и могут отделяться "Свои" от "не своих".

Евреи, как и поляки, всем перечисленным выше чертам не соответствовали. Однако, если в дискурсе о поляках на первое место выдвигалось религиозная инаковость, которой были подчинены все остальные особенности данной народности, то по отношению к евреям на первое место выходят "христианские заповеди". В первую очередь, то, что было обозначено как "нестяжательство чужого имущества" и "простота жизни" – в смысле отсутствия привычки к накопительству. Эти черты в отношении еврейского населения являются доминирующими и исходными для ряда других.

Также, как и для польского населения, в отношении евреев явно присутствовала "охранная" (или "хозяйская") дискурсивная стратегия. Какой-либо одной, определённой, доминирующей метафоры также не было. Отличие от Польши состояло только в том, что если для неё применялись, тесно переплетаясь друг с другом три: метафоры дома, порядка и стабильности, то в отношении евреев метафора стабильности не присутствовала (ввиду, очевидно, того, что им не предлагалось участвовать в строительстве единого с "русскими" государства).

Метафора "дома", как и в отношении Польши, использовалась не всегда чётко и была (как, опять же, и в случае с польским населением) значительно шире предлагаемой О. Карпенко. Чаще всего под ней понималось всё "русское" государство в целом, а не только отдельные территории и не всегда государственная власть. Исходным положением здесь также было то, что у евреев своего дома нет и они вынуждены просить убежища у других. Ситуация их несравнимо хуже (по отношению, например, к тем же полякам, у которых, пусть и не в качестве "дома", но присутствует территория – Царство Польское), следовательно, какого региона не коснись – они везде "не свои", "пришлые".

Присутствуя везде на положении "гостей", евреи обязаны, следовательно, соблюдать все, установленные "хозяевами" ("русскими") правила поведения, соответствовать той роли, которую для них определили. В этом и заключается метафора "порядка".

Метафоры "дома" и "порядка" в дискурсе о евреях сливаются, образуя одну общую картину этноса.

Весь дискурс о евреях можно разделить на два, не разделяемых хронологически (по крайней мере – в учебной литературе) сюжета. Первый – рассматривающий данный этнос независимо от других народностей и анализирующий их "характер", "привычки", "особенности". Второй – посвящённый исключительно связи евреев с прочими, проживающими в государстве, национальностями.

Исходным моментом обоих, как уже указывалось, является страсть к "накопительству" любыми, практически всегда "незаконными", способами. Следствием этой "привычки" явился захват ими "значительной части торговых оборотов" и почти всей "мелочной торговли"[242]. Благодаря такому качеству, как "предприимчивость", "быстро размножающееся племя" распространяется по всем "городам и местечкам" Западной России, "подрывая их благосостояние" и приводя к "упадку" средний класс коренного ("русского") населения, - мещанство. Деятельность евреев является причиной и "обеднения и угнетения" крестьянства. Сложившаяся ситуация не могла не вызвать "ответной" негативной и весьма "справедливой", по мнению историков, реакции населения. Следовательно, евреи в отношении к ним виноваты сами. Не будь у них перечисленных качеств, возможно, они и не вызывали бы подобных чувств.

Таким образом, первая стигма, конструируемая по отношению к этносу – "предприимчивость", понимаемая как "страсть к накопительству" незаконными способами, служит, своего рода, основой, для целого ряда следующих. Таковой, например, является "природная жадность" представителей данного этноса. Им всегда "не хватает", они всегда стремятся к большему (признавая "порочность" подобного желания, авторы, почему-то, ни предложением это не объясняют), всегда недовольны нынешним положением дел. Таким образом, евреи, своей деятельностью, нарушают одно из "правил поведения", установленных "русскими". Метафора "порядка" ясно прослеживается уже здесь.

Весьма опасной представляется возможная "еврейская колонизация с юга и запада", которую способен осуществить этнос, движимый, всё тем же желанием наживы. Колонизацию с юга остановили татары[243] ("татарский разгром"), чем сильно помогли правительству. Колонизацию с запада[244] остановить весьма трудно, ввиду того, что на этих границах подобных "помощников" у Империи нет[245].

Особенно велика опасность колонизации евреями "польских земель", так как именно колонизация даёт повод к союзу двух этносов. Через анализ колонизационных процессов происходит объединение двух дискурсов о евреях.

В отличие от русских, видящих прямую опасность в еврейской колонизации земель, поляки (точнее – представители "высших" сословий), никакой угрозы своему "благополучию" в данной ситуации не наблюдают, радушно "впуская" евреев на свои территории. Речь, при этом о простом народе не идёт. Действующими лицами выступают, исключительно, лица, обличённые какой-либо властью[246]. Именно они "принимают" евреев и делают всё для того, чтобы последние чувствовали себя как можно лучше. Мотивы польских аристократов весьма "примитивны" и хорошо объяснимы. Союз заключается вовсе не по "принуждению". Никто не "заставляет" этносы вступать друг с другом в соглашения, но и никто особо не противится. Их "сотрудничество" взаимовыгодно и объясняется исключительно материальными вопросами. Аристократия "постоянно" нуждается в деньгах на "роскошь"[247] и "находит" их у евреев. "Расплачивается" она не только тем, что возвращает, порой с большими процентами долг, но и своим "покровительством", "хорошим отношением" к "ростовщикам". Исключением, в этом плане, не становятся даже польские короли, в ХVI – ХVII вв. покровительствующие им.

Объединение поляков с евреями происходит и в категории "инородцев" ("не русских" жителей Империи). Смысловой конструкт в дискурсе учебников встречается нечасто и призван, скорее, усилить негативное впечатление от этносов. "Инородцами" поляки становятся объединяясь с евреями, занимающими здесь центральное место, и, как правило, в ситуации противодействия "правительственным" силам.

В приведённом сюжете также отчётливо прослеживается выделенная нами "охранная" (или "хозяйская") стратегия. "Мы" ("русские"), выступающие как "хозяева" своего "дома" безусловно, во всём "правы". "Мы" устанавливаем свои правила и требуем их соблюдения. Только в этом случае может идти речь если не о слиянии с "нами", то, по крайней мере, о "приближении" к "нам". Выполнять предъявляемые нами требования, однако, "способны" не все. "Не дружественно" настроенные по отношению к нам элементы подлежат стигматизации и исключению из сообщества групп, в отдалённой перспективе способных стать "нашими". К данной группе, время от времени, в дискурсе школьных учебников и прессы, пытались отнести польское и еврейское население.

Если поляков дискриминировали, в первую очередь ссылаясь на их католическую веру, то для еврейского дискурса религия (чётко в учебниках и не обозначенная) – являлась лишь одной из производных других дискурсов. Кроме того, дискурс о данной народности является, своего рода, лакмусовой бумажкой, позволяющей выявить тех, кто на самом деле лоялен "Нам" и тех, кто лишь хочет таковым казаться. К последним, безусловно, принадлежат поляки, чья "лояльность", по мнению историков, была лишь на словах и исключительно "видимой". "Объединившись" с евреями они не только продемонстрировали (в очередной раз) свою "нелояльность", но и стали окончательно "Другими", лишив себя (по крайней мере – на ближайшее время) возможности приблизиться к «Нам», или, даже, стать такими же, как "Мы".

Объединяясь друг с другом, евреи и поляки в очередной раз действуют "против правил". Определяющую роль здесь играет сам факт союза. Две, не всегда лояльные по отношению к "русской власти" силы, вступая в союз, по мысли историков, становятся ещё более "угрожающей" и могущественной силой, так как действия их никакими другими мотивами, кроме "антирусской" деятельности объяснены быть не могут.

Союз евреев с поляками виден и в более поздние исторические периоды. Картина сотрудничества дополняется целым рядом сюжетов, одним из которых является приглашение первых на службу при дворе в качестве "королевских лейб-медиков". Таким образом, евреи не только приобретают статус "приближённых", но и находят "всяческую поддержку" любым своим действиям. Учебный дискурс не скрывает того, что этнос наделён различными талантами, одним из которых и является знахарство.

Талант лечить, относительно евреев, приобретает некий, "потусторонний" характер. Он признаётся "полезным" и "пугающим" ("страшным") одновременно. Истоки дара и его проявлений историки предлагают искать в религии этноса. С развитием дискурса "выясняется", что евреи – "почитатели" Талмуда ("талмудисты"). Никаких комментариев, поясняющих, что из себя представляет эта вера, не даётся, но утверждается, что она "опасная" и нередко подвергается гонениям. Пример тому – изгнание их из Германии в период крестовых походов[248], после чего евреи "выселились" в другие страны. С "радушием" их приняла всё та же Польша.

Все характеристики веры еврейского этноса сводятся, большей частью, к отрицаниям. Например, указывается, что вера их "отлична от язычества", а также католицизма, православия и "магометан"[249], она не "рабская" (в смысле – не принадлежит "хазарам – рабам") и мало распространённая. "Вера еврейская" зачастую упоминается вместе с "законом еврейским", по которому возможен суд и содержание которого столь же неясно[250]. Кроме того, достоверно известно, что вера является ещё одной причиной, "не позволяющей" этносу "мирно" относиться к "русским". Причины этого не уточняются, как и не характеризуется сама вера, но однозначно, с краткостью и лаконичностью лозунгов, заявляется, что "евреи – иноверцы", "оскорбляющие религиозные чувства" не только "православных", но и "малороссов", и "казаков"[251].

Таким образом, о самом иудаизме не произносится ни предложения, так или иначе поясняющего его суть, да и само слово "иудаизм" практически никогда не встречается. Вместо него, довольно популярна "ересь жидовствующих"[252] (или – "жидовская ересь"), появившаяся в Новгороде в ХV веке, благодаря деятельности "жида Схарии"[253], отрицавшая некоторые христианские догматы (о святой Троице, "божестве Христа" и т. д.), почитание святых, посты и монашество. Ересь довольно широко распространялась, вскоре приобретя всероссийские масштабы. Однако, главной её опасностью был не масштаб, а содержание и носители ереси. Читателя подводили к мысли о том, что сама ересь и является "еврейской верой". Напрямую подобные заявления не делались. Мысль о справедливости и возможности данной точки зрения проводилась посредством ничего не утверждающих слов – например, "возможно", "вероятно" и "не надо исключать". Аудитории, таким образом, представлялись возможные трактовки ситуации, из которых нужно было выбрать "правильную". Выбор был облегчён тем, что на "правильную" версию весьма однозначно указывалось. Она являлась центральной, больше других обсуждалась, да и выводы, приводимые по итогам анализа ситуации, во многом её повторяли.

Религиозный дискурс конструирует новую характеристику евреев как "вечных изгнанников", нигде не находящих себе приюта. Евреи – вечные "гости", никогда, в силу разных причин, не уживающиеся с "хозяевами". Эту "особенность" первыми "заметили" "русские" ещё до принятия христианства. Все без исключения учебники пересказывают одну и ту же историю: как к князю Владимиру (впоследствии крестившему Русь) приходили "из разных земель" послы, описывавшие достоинства и преимущества своей веры. Среди многочисленных священнослужителей (конфессии которых лишь перечисляются), были и "еврейские учителя из Козарии"[254], предложившие Владимиру веру "из Иерусалима". Итог встречи послов – везде одинаков. Владимир "проницателен" и задаёт всего лишь два вопроса: "где ваша родина?" и "будучи отвергнуты Богом и рассеяны, почему вы учите своей вере других?". Итог встречи с еврейскими послами, видимо, ввиду очевидности, не описывается. Зато, приводятся весьма подробные рассуждения на тему: может ли народ, "отлучённый" и, едва ли не "проклятый" Богом, проповедовать свою веру, благодаря которой это "отлучение" и произошло. Ответ однозначен: проповедь иудаизма воспринимается как пожелание народу (которому эту веру евреи предлагают) – "божественного изгнания". Они знают об этом, и всё равно продолжают проповедь. Подобные действия иначе, как "вредной для государств" и народов деятельностью, назвать нельзя. Следовательно, еврейское население и не желает никакого "примирения" и вхождения в сообщество "Своих", "озлобляя" своей пропагандистской деятельностью население стран и способствуя развитию "антиеврейских" настроений.

Стигма изгнания присутствует далее во всем дискурсе о данном этносе, приобретая характер определяющей. Она становится очередным маркером, отличающим евреев от остальных национальностей. "Изгнанность" является главной, согласно дискурсу, причиной, по которой евреи не могут участвовать в строительстве (с другими национальностями) единого государства. Она же делает невозможной использование по отношению к ним метафоры "стабильности".

"Изгнанность" евреев, таким образом, дополняет сложившуюся о них дискурсивную стратегию, становясь очередным элементом "хозяйского" дискурса. Евреи в очередной раз нарушают установленные "хозяевами" правила поведения, относя, тем самым, себя к категории "нежелательных гостей".

"Бездомность" и "изгнанность" евреев провоцирует очередной сюжет, дополняющий образ евреев как "Других" новыми конструктами.

Ощущая ущербность своего положения, этнос не стремится к исправлению ситуации "мирными" и "законными" средствами. Своё "равноправие" он пытается установить через противозаконные действия, к числу которых относится "притеснение" и "угнетение" "русского" крестьянства, причинение ущерба сельскому хозяйству и промышленности страны в целом[255]. То оказываясь в союзе с польскими панами и магнатами (пытающимися, при помощи евреев умножить своё состояние, сдавая, например, им в аренду свои имения), то просто действуя независимо ни от кого, евреи приобретают такие черты и характеристики, как "подлость"[256] и "продажность"[257] любому, кто "захочет купить", "беспринципность", а также "бесчинства" (изъятие ключей от православных храмов, наложение пошлины на церковные таинства и пр.), совершаемые по отношению к "православным" ("русским")[258].

Действуя против евреев, "Своими" становятся даже "скрытые Другие" - казаки и татары[259]. Именно они, поддерживаемые народом, "борются" против "жидов-арендаторов", "поляков" и "католических церквей". Никаких сомнений в справедливости подобных действий быть не может. Всё предельно однозначно – евреи и поляки "мучители", "притеснители" и "плохие", казацкие войска – "освободители"[260]. При этом, оправдываются даже самые "неблагородные" средства, используемые в борьбе против "Других", к каковым, например, относятся "грабёж" и "разрушение" замков и имений, "предание мучительной смерти"[261] хозяев, "поджёг имущества" и т. п. Ради пресечения "анти-православных" действий оправданны любые поступки. "Свои" правы всегда, чего нельзя сказать о тех, против кого они действуют. Даже "убийство жидов" воспринимается как нечто закономерное и справедливое.

Таким образом, стигма изгнанности присутствует и здесь. "Неприятие" этноса "русскими" становится чем-то, вполне очевидным. Евреев изгоняют, не всегда, впоследствии, объясняя причины. Чем ближе анализируемые в учебниках события подходят к 60-м годам ХIХ века, тем меньше встречается в текстах "альтернативных" точек зрения. Читателю больше не предлагают "выбирать". Все смысловые конструкты однозначны. Евреи всё чаще называются "жидами". Нейтральная оценка, время от времени встречающаяся ранее, заменяется всё чаще на негативную. Через рассуждения историков довольно ясно проходит мысль о том, что во всех своих бедах "еврейский народ" (а не отдельные его представители) виноват сам. Если бы он, изначально, не поставил себя в оппозицию по отношению к русским, он имел бы, хотя бы шанс, стать "Своим". Не воспользовавшись "предоставляемой" возможностью, он навсегда для нас стал "Другим", до конца непонятным ("непонятность" "не моего" этноса является, как уже было отмечено, одной, едва ли не определяющей характеристикой "Других") и от этого, зачастую – "пугающим".

Дискурс о евреях, представленный в учебниках завершается анализом государственных постановлений, так или иначе касающихся данной народности. В частности, большое внимание уделяется Указу от 01.01.01 года, разрешившего "евреям-ремесленникам переселяться из западных губерний в другие области Империи, в которых они дотоле не имели права жительства"[262] и Закону о "черте еврейской осёдлости"[263]. Первый документ однозначно признаётся "опасным" для будущего страны и "проеврейским", второй - напротив – весьма полезным, так как, с точки зрения историков, не только призван защитить "православных", но и установить "порядок" в "нашем" государстве, одним из проявлений которого и является "покорность" народов, не принадлежащих к категории "государствообразующих". Как и в предыдущем сюжете, никаких сомнений относительно невозможности альтернативных точек зрения не приводится. Стиль изложения не оставляет никаких сомнений в том, как "должно быть" и как быть не должно.

Таким образом, "охранная" дискурсивная стратегия подтверждается и усиливается. "Мы" устанавливаем свои законы не только неофициально, но и на государственном уровне, потому, что только таким образом возможно сохранить свой статус "хозяев" и исключить (или – минимизировать) незаконное посягательство на него со стороны "гостей".

Учебный дискурс находит своё отражение и дополнение в прессе. Журналы, выпускавшиеся в то время, представляют собой не менее интересный для анализа материал. Как и в случае с учебной литературой, дискурс о евреях значительно уступает по площади польскому. В подавляющем большинстве статей "еврейский вопрос" представлен как одна из проблем, но практически никогда как центральная. Тон статей, посвящённых данной проблеме, чаще эмоционален, хотя не редки и фактологические статьи.

Появление негативных конструктов по отношению к евреям относится к концу 60-х – началу 70-х годов и связано, как и в случае с польским населением, со сменой предложенных , властных сценариев[264]. Европейский миф, сменяемый национальным, находит своё выражение, как уже упоминалось, в первую очередь, в конструировании властью феномена национального самосознания, невозможного без артикуляции тех, по отношению к кому "Мы" будем себя "осознавать", т. е. – без категории явных и скрытых "Других".

Поляки, также попавшие в эту категорию (благодаря, бóльшей частью, произошедшему восстанию), дополняются ещё одной составляющей категории "Других" - евреями. Дискурс о польком и еврейском населении возникает на страницах печати одновременно (см. приложение).

В дискурсе о евреях, приведённом на страницах "Русского вестника", возможно выделить, как и в польском, несколько периодов, свидетельствующих об активизации негативных настроений. Это: конец 60-х – начало 70-х годов и вторая половина 90-х годов ХIХ века – начало ХХ века.

В "Русском вестнике" дискурс о евреях начинается с метафоры "порядка". "Русские" на правах "хозяев" имеют все права устанавливать их, а гости (к числу которых относятся и евреи) – обязаны их соблюдать.

Большинство смысловых конструктов, приводимых в прессе, повторяют, с небольшими вариациями, дискурс учебников.

Евреи, как свидетельствует пресса, явно нарушают установленные "хозяевами" "правила", не желая соблюдать установленный порядок (звучит это как – "не желание подчиняться") (см. приложение). Например, наживаются на "Нас" ("зажиточные потомки Авраама" здесь наиболее распространённый конструкт), благодаря своему "характеру", проявляют чудеса предприимчивости, делая деньги из всего, чего только можно. Наконец – "как униаты и лютеране, ведут свою пропаганду в России" (имеется в ввиду пропаганда религиозная), хотя чётко осознают её бессмысленность. Всё это является свидетельствами "нежелания" представителей этноса предпринять хотя бы попытку приблизиться к "Нам" и создаёт образ еврея как человека "вне государства" (см. приложение).

Находит своё применение и стигма "изгнанности" и "бездомности" евреев. Авторы статей (чаще всего это либо журналисты, либо просто лица, проживающие или когда-то жившие вместе с представителями данного этноса) замечают, что где бы они (евреи) не появились, отовсюду "бывают изгнаны". Не находят себе пристанища они и в Российской Империи и "виноваты" в этом, по мысли авторов, вовсе не "великороссы", а сами евреи (см. приложение). Выход из сложившейся ситуации весьма сложен, но, в некоторой степени, однозначен. Так как "Своими" они стать едва ли смогут, им необходимо научиться уживаться с нами, не пренебрегая нашими традициями и обычаями, ибо в складывающейся ситуации виноваты они, не способные принять русских, допустить, что последние ничуть не хуже представителей "своего" этноса. В этом также видится одна из причин наших разногласий. Этим и объясняется всё их поведение, направленное, в большинстве случаев, против "Нас". Евреи, кроме того, "иноверцы" и едва ли смогут стать такими же, как "Мы".

Завершает дискурс о евреях ряд, не используемых в учебной литературе, смысловых конструктов. К таковым относятся упоминания тех или иных физиологических характеристик этноса (см. приложение). Наделение другого народа неприятными для окружающих качествами, является крайней степенью проявления его неприятия. Евреи в дискурсе "Русского вестника" "живут грязно, сонно и лениво" (см. приложение). Они "неопрятны", не всегда уделяют должное внимание своему "внешнему виду" что, впрочем, нисколько их не заботит. Периодически встречается и довольно распространённое в народе выражение "жид пархатый", как правило, встречающееся в контексте описания быта и являющееся следствием такой привычки этноса, как несоблюдение элементарных "норм гигиены" (см. приложение). В польском дискурсе подобные конструкты не встречаются, что, без сомнения, говорит о более лояльном к ним отношении.

В учебной литературе данные смысловые конструкты встречаются всего единожды и в одном учебнике, в ситуации, когда речь идёт о "народных представлениях" о проживающих на территории страны народностях. В приложении показан народный театр, демонстрирующий сцены из бытовой жизни. Каждый из действующих лиц там наделён рядом качеств: например, цыган – "беден", поляк – "хвастлив" и "заносчив", еврей – "труслив" и "неопрятен", а запорожец (казак, без сомнения здесь принадлежащий к "Своим") – "удал"[265].

Не реже еврейское население называют "жидами" (см. приложение). Причём, подобное название в ряде статей (так или иначе затрагивающих вопрос их жизни, быта и привычек) распространённее, чем непосредственное название этноса.

Перечисленными конструктами дискурс конца 60-х – начала 70-х годов ХIХ века и ограничивается. Очередное возобновление дискурса относится ко второй половине 90-х годов – началу ХХ века. Связано это, очевидно, с появлением нового Императора - Николая II, как и Александр II решившего возобновить появившийся при последнем национальный сценарий власти. Вызвано это было, на наш взгляд, потребностью укрепить авторитет власти, пошатнувшийся в результате захватившего страну экономического кризиса, неудачной русско-японской войны и первой русской революции. Для максимальной нейтрализации применили весьма распространённый в дальнейшем способ – агрессию населения постарались направить на "недружественные нам" этнические группы, активизировав по отношению к ним негативный дискурс. Таковыми, в очередной раз, стало польское и еврейское население.

Конструкты, используемые в 90-е годы, повторяя используемые ранее (зажиточность, религиозная пропаганда в России, неопрятность, леность и т. п.) добавляют и ряд новых. Например, используя исторические факты, показывается, что еврейское население вовсе не способно к ратному делу. Они не умеют не только воевать, но и просто служить в армии, уподобляясь, в своём неумении женщинам (параллельно с этим показывается, насколько велика роль ратной доблести для любого "русского").

Кроме того, евреев обвиняют в погромах, в которых они "виноваты сами" (почему – не указывается), еврейский след виден и в русской революции гг., в которой последние принимали весьма активное участие, и отнюдь не на стороне "русских". Они сами агитировали народ "за" революцию, желая и от этого дела получить дивиденды. Всё это, по мысли журналистов, следствие того, что "евреи русских не любят", и причиной здесь являются не только еврейские погромы. Этнос не хочет полноценно включаться в "наше" государство, в том числе, и в следствии того, что и сам считает себя "Другим".

Таким образом, метафоры "дома" и "порядка" присутствуют и здесь. Евреи продолжают нарушать "наши порядки", способствуя, зачастую, распространению революционных настроений. Иной реакции, кроме как негативной, это вызвать не может. Гнев "наш", следовательно, безусловно справедлив.

Несмотря на все, используемые в их адрес негативные конструкты, евреи, скорее "Другие", а не "Чужие" и не "враги" (к числу которых относятся представители западных держав). "Другость" их подтверждается не только соответствием всем перечисленным у Зиммеля характеристикам "Других", но также тем, что наряду с явно негативным дискурсом, в отношении евреев присутствует (правда, в значительно меньшей степени) и дискурс иного характера. Например, знахарские способности евреев, так популярные у представителей польской знати, используются и на благо крестьян ("русских"). Их деловые качества, принёсшие им славу нечестных ростовщиков, свидетельствуют не только об их таланте обманывать, но и о некоторых умственных способностях. Они до такой степени успешны в этом деле, что "наша" (как правило, "местная" аристократия) вынуждена занимать у них деньги.

Несмотря на то, что евреи никогда "Своими" не станут, навсегда оставшись для нас до конца непонятными "Другими", они будут ближе к нам тех же европейцев (никогда бок о бок с нами не живших), ввиду, как раз, длительного совместного проживания.

Евреи, как и поляки, позволяют правительству сформировать образ "Себя". Акцент, как и в польских сценариях, как в учебниках, так и в журнале, делается, в первую очередь, на прочный союз власти и народа. "Мы", в отличие от евреев, "покорны" и всегда верны своему Императору (см. приложение). Предпринимательских талантов мы лишены, но даже этот факт оборачивается в нашу пользу, - таким образом мы соблюдаем одну из христианских заповедей, не поощряющих жажду наживы и скупость.

Ни одного изображения еврея ни в учебниках по истории, ни в статьях нам не встретилось, как, впрочем, и изображений "русских", предназначенных для демонстрации нашего физического отличия от них.

"Мы" отличаемся "ратной доблестью" и бесстрашием на поле боя, умеем воевать и не страшимся смерти (см. приложение). Себя мы прославили своей силой и стойкостью перед любыми испытаниями. Качествами, какие есть не у всех народов.

В отличие от евреев мы сильны и тем, что у нас есть "свой дом" и мы не ищем пристанища у других народов. Всё это дополняет сформированный ещё по отношению к полякам образ русского.

Образ "Нас" подчинён, таким образом, общественной идее, конструирующей для общества действительность, помогающей лучше сориентироваться в социуме и понять, кто принадлежит к "Своим" и кто таковым не является. Еврейское и польское население являются необходимыми компонентами данной идеи. Они "Другие", но не "Чужие", ввиду чего с успехом используются для формирования образа "Себя".