Конструирование русского националистического дискурса и его "Другие" в гг (стр. 4 )

Основу символической власти, по Дж. Томпсону составляют средства массовой информации[165], находящиеся в амбивалентных отношениях с политическими и религиозными институтами. Печатную индустрию стремятся контролировать и контролируют государство и церковь, делая её проводником собственных идей (к примеру, выпуская официальные документы, специфические научные статьи).

Зародившись и развиваясь, печать попадает под влияние власти и церкви, контролирующих, кто и что печатает, навязывая, по словам Томпсона, первой собственные "идеалы". Со временем, средства массовой информации становится официальным проводником. В эту же категорию попадают и учебники и научные издания, словом, вся печатная продукция, выпускаемая в стране[166]. Вся она контролируется официальной властью и церковью. Таким образом, власть и церковь становятся основными каналами передачи информации, транслируя, в период отсутствия иных СМИ, кроме печатных, исключительно собственные точки зрения и мнения. Так продолжается до тех пор, пока к первым двум не прибавляются кампании частные.

Следовательно, с точки зрения Дж. Томпсона, именно печатные средства массовой информации, научные издания, а также школьные и университетские учебники, до эпохи развития масс-медиа, служат единственным средством передачи и распространения информации, поступающей, исключительно, из "официальных" источников.

Лумана, Т. Адорно, М. Хоркхаймера, С. Жижека и Дж. Томпсона, на наш взгляд, могут быть дополнены теорией "восточного экскурса" Ивэра Нойманна[167], разрабатывавшим подходы к пониманию "Другого". Образ "Другого", конструируемый для общества властью, понимается как лицо, не обладающее таким же существованием, каким обладает субъект («Я»). Он существует, но существование его "отличное" от "моего", оно мне известно, но не познаваемо.

При этом "Другой", по Нойманну, это отнюдь не другое "Я", участвующее со "мной" в общем существовании. Мы признаем "Другого", но он остается для нас внешним. При этом отношения с ним идиллическими, или даже гармоничными, как уже было нами показано, отнюдь не являются. Это не отношения симпатии и единения, благодаря которым мы ставим себя на место "Другого"[168]. "Другой" нам задаётся властью, и задаётся отнюдь не с целью "принятия" его. Он выполняет в обществе ряд функций, - например, позволяет индивидам осознать себя единым сообществом, т. к. по отношению к его тем или иным качествам (как правило, даваемым со знаком "-"), "Мы" способны сформировать характеристики собственные; позволяет сбросить накопившуюся в обществе агрессию, выступая, в большинстве случаев, именно той группой, но которую эта агрессия и направляется.

"Другой", таким образом, весьма функционален и наличие его в обществе не только полезно, но и закономерно, т. к. без него не сформировался бы полноценный образ "Себя".

Во всех проанализированных теориях, в качестве главного "заказчика" процессов и настроений, имеющих место в обществе, выступает сама власть, используя, преимущественно, одних и тех же "проводников" своих идей, - СМИ, интеллигенцию, культуру, религию и систему образования.

В данной главе была предпринята попытка адаптировать современные социологические теории под реальности дореволюционного времени. Ввиду того, что масс-медиа распространения в обществе, разумеется, не имели (даже газеты и журналы читала исключительно интеллигенция и бюрократия, - остальные граждане были безграмотными), распространение информации, осуществляемое государственным аппаратом, ограничивалось обозначенным выше кругом. Следовательно, именно на слой образованных людей и были направлены все, используемые органами официальной власти, приёмы. Через прессу, культуру, образование (школьные учебники и курсы) у образованной части общества формировалось представление о "Себе" и "Других", приживались все предлагаемые идеи.

Механизмы конструирования официального дискурса с тех пор изменились не значительно. Только дополнились новыми средствами масс-медиа и получили в своё "подчинение" значительную часть общества. Остальное же (влияние прессы, школьных учебников, мнения известных общественных деятелей) – осталось прежним.

Глава II. Репрезентация "Других" в политическом дискурсе Российской Империи гг. (на примере анализа политической прессы и материалов учебников по истории).

§ 1. Образ поляков как "Других".

Потребность иметь "отличную от меня", "вражескую" группу, претерпевать от неё обиды и лишения, оплакивая свои утраты, просто знать о существовании неприемлемого для меня индивида, - всё это, по мнению психологов, является одной из существенных потребностей как человеческой, так и социальной (общественной) психики[169]. Для полноценного существования нации, для осознания ею своего единства, наличие "врагов" (что, впрочем, может быть обусловлено не только проблемой формирования государственной идентичности), просто необходимо.

Проблема конструирования собственной идентичности тесно связана с вопросом существования в обществе "иных", отличных от большинства населения, групп. "Другой" - это то зеркало, смотрясь в которое мы видим самих себя[170]. Представление о "Себе", как уже было показано в первой главе, формируется благодаря знанию об отличных от "Нас". Без второй категории наличие первой невозможно.

Данный процесс и является процессом этнодифференциации[171] (начальной фазой национальной идентификации), результат которого заключается в появлении и осознании особенностей своей общности.

Впервые, в России процесс этнодифференциации начался именно в начале 60-х годов ХIХ века и длился (на первом своём этапе) до революций 1917 года. Подтверждением данного положения может служить тот факт, что до указанного периода времени никаких конструктов "иных" в прессе не существовало. Точнее, не было вообще указаний на какие-либо национальные или социальные различия населения Российской Империи.

Шестидесятые годы, как время начала формирования представлений о "Других" и о "Себе", на наш взгляд, были обусловлены политической ситуацией в стране. На западных окраинах Империи назревал очередной кризис, вылившийся в польское восстание 1863 г., не было спокойно в Крыму и на Кавказе. Кроме того, немаловажную роль оказала и отмена крепостного права, хотя бы юридически освободившая большие массы ранее зависимого населения, для удержания которого в повиновении требовалась некая общая, сплачивающая его идея. "Сопротивление" какой-либо внешней или внутренней силе вполне подходило для этих целей.

Ещё одним фактором, способствовавшим началу конструирования представлений о "Нас" и "не-нас" (довольно спорным), был факт наличия подобных процессов в странах Западной Европы. В данной обстановке и начинаются процессы конструирования образов "Других" и "Себя".

Стратегии конструирования в обществе дискурса о "Другом" впоследствии мало изменились и часто использовались в более позднее время.

Итак, во второй половине ХIХ века в стране впервые предпринимаются попытки формирования некого "политического мифа"[172], - мифа о национальном единстве и силах, исключенных из него, или данному процессу препятствующих.

Время возникновения политического мифотворчества обусловлено, на наш взгляд, происходящими в обществе процессами.

Конструкты, присутствующие во властном дискурсе, как будет показано далее, отвечают всем "характеристикам" политического мифа. Они "достаточны"[173] – в том плане, что информация, содержащаяся в мифе, как правило, не подвергается критической проверке и отвечает на все или на большинство вопросов, волнующих общество; "традиционны"[174] - не часто меняют сложившийся жизненный уклад, да и сами, отчасти, формируют его путём многократного повторения в политической практике некоторого набора стереотипных суждений и понятий, мотиваций активности; зачастую "оправдательны"[175] - иногда используются для оправдания новых отношений, привносимых в общественную практику политической элитой; "стереотипны"[176] - не только в том, что опираются на "исходный способ преобразования информации"[177], но и в том, что сами же эти стереотипы для общества и создают; "историчны" - зачастую, для своих конструктов, используют поданные с определённой точки зрения, те или иные исторические события; "тотальны" - присутствуют везде и во всём и, наконец, "идеологичны" - в том плане, что политические мифы и представляют собой составные части политической идеологии. Обладая перечисленными выше характеристиками, мифы приобретают смысл ценности, чрезвычайно важной для общества.

Конструирование образов "Других" и "Себя" (как правило, прямо противоположенных друг другу), является одной из разновидностей политического мифа.

Во второй половине ХIХ века процесс "формулирования" для общества образов "Других" и "Себя" осуществлялся через СМИ и школьные учебники по истории. Именно в них, на наш взгляд, содержалась позиция и политика власти по всем вопросам, касающимся жизни государства. Поэтому, рассматривая проблему конструирования дискурса о "Других" мы будем, в первую очередь, анализировать именно эти два вида документов.

Методом дискурс-анализа мы исследовали дореволюционные школьные учебники по истории, контент-анализом (см. таблицы в приложении) – политический и литературный журнал "Русский вестник", выходивший с 1856 года в императорской типографии под редакцией М. Каткова.

Дискурс-анализ явление сколь сложное и многомерное, столь же и не изученное.

Среди множества подходов, нами был выбран критический дискурс-анализ, разработанный в рамках критической лингвистики и включающий в себя теории и методы эмпирического исследования отношений между дискурсом, с одной стороны, и социальным и культурным развитием с другой.

Критический дискурс-анализа включает в себя несколько походов. Одним из ведущих учёных, разрабатывавших его методику, признан Норман Фэркло[178]. Именно его подход и методика и будет использоваться нами при анализе текста школьных учебников.

Выбор данного направления объясняется, преимущественно, не самой методикой (как правило, плохо представленной в исследованиях), но и самим пониманием дискурса не только как "созидательной", но и как "созидаемой" формы социальной практики, которая не столько представляет, сколько конструирует и изменяет знания, идентичности и социальные отношения[179]. Посредством дискурсов повседневной жизни (процессов создания текста и его потребления), воспроизводятся и изменяются социум и культура.

Дискурс также способствует формированию и воспроизводству неравного распределения сил между социальными группами (например, этническими группами, этническим большинством и меньшинством, социальными классами, полами и т. п.). Определяющую роль здесь играет власть, рассматриваемая не только как некое качество определённых людей, при помощи которого они влияют и управляют другими, но и, главным образом, как производительная сила, создающая субъектов и объектов действий. Эти результаты действия дискурса рассматриваются как идеологические.

Кроме власти, значительная роль отводится и языку, воплощённому в дискурсе, и являющегося способом влияния, используя который люди могут изменить мир.

Завершая краткое представление основных положений критического дискурс-анализа и переходя к его методике, необходимо отметить, что "критическим" данный подход является в том смысле, что стремится показать роль дискурсивной практики в конструировании и поддержании социального устройства, включая социальные отношения с неравным распределением власти[180].

Критический дискурс-анализ[181] включает в себя конкретный, лингвистический текстовый анализ употребления языка в социальном взаимодействии. Этот факт отличает его от всех остальных подходов, сосредоточенных, преимущественно, на риторическом (но не на лингвистическом) анализе употребления языка[182].

Для анализа текстов, Норман Фэркло, в соответствии со своей трёхмерной моделью, выделяет следующие компоненты[183]:

- текст (речь, письмо, визуальное изображение или сочетание),

- дискурсивная практика (включающая в себя производство и восприятие текстов) и

- социальная практика (связь с другими текстами, социальный контекст, функционирование социальной жизни).

Используя данную схему как базовую, мы дополним её некоторыми компонентами. Так, например, осуществляя анализ текста, кроме чисто "внешних" его признаков (в том числе словаря, грамматики, синтаксиса, связанности предложений, и т. п.), мы будем учитывать также смысловые конструкты, применяемые по отношению к тем или иным национальным или социальным группам.

Анализируя дискурсивную практику, мы сосредоточимся не только на том, как авторы конструируют тот или иной дискурс, но и на том, как они, при этом, используют уже существующие.

Дискурсивная практика будет дополнена более, на наш взгляд, конкретным понятием дискурсивной стратегии[184], - совокупностью неких правил, процедур, при помощи которых происходит конструирование совокупности "Мы" ("равных"), и противоположенной ей – "Они" ("неравных"). Мы используем типы дискурсивной стратегии, предложенные в одном из исследований санкт-петербургской исследовательницей Оксаной Карпенко[185]. Выделяемые дискурсивные стратегии следующие:

а) "охранная" (или "хозяйская"), – здесь высшую ценность представляет порядок, установленный "хозяевами", "коренными" жителями территории и зафиксированный в наборе условностей, которым должен следовать любой нормальный житель. В случае попытки разрушения созданного порядка, нарушитель подвергается исключению и стигматизации. В рамках данной стратегии, таким образом, действуют "местные" - именно им принадлежит "Наш" (но не "Общий") дом, право устанавливать свои порядки и требовать их неукоснительного соблюдения и "гости" ("пришлые"), этим правом не обладающие, но способные (даже под угрозой наказания) "незаконно" на него претендовать. Метафора "дома", используемая О. Карпенко в узком смысле этого слова (под "домом" у исследователя понимается территория, близкая и знакомая "мне", - мой район, мой город, - но не дальше этих понятий), нами будет использована в значительно более широком контексте. Под "домом" мы будем понимать всю территорию Империи, обширные пространства, не всегда освоенные "Нами" ("великороссами"), но принадлежащие "нам" в силу нашего "государствообразующего" происхождения;

б) "этническая" (или "самобытная") стратегия утверждает исключительную ценность этнического разнообразия, а сохранение "самобытных этнических культур" рассматривается как препятствие унификации и обезличиванию человечества;

в) в "правозащитной" (или "законной") стратегии базовым является признание главенства прав человека. Законы, утверждающие их, признаются высшей ценностью. Все люди равны перед законом и исключение может быть сделана только для тех, чья вина в нарушении закона доказана. Кроме того, для данной стратегии характерно персонифицированное изображение. Все действующие лица имеют имена. Собирательные категории ("кавказцы", "армяне") используются довольно редко.

Анализ социальной практики предполагает анализ социального контекста, событий, происходящих, в нашем случае, – в государстве, и оказывающих влияние на способы и типы создания дискурсов.

При анализе текстов школьных учебников мы будем опираться именно на обозначенные выше конструкты.

Методом дискурс-анализа нами было проанализировано 7 учебников (из них один – по зарубежной истории).

Политический журнал "Русский вестник", издаваемый М. Катковым мы исследовали методом качественного контент-анализа.

В качестве методической базы были использованы работы [186], [187] и [188], детально описавших технику и возможности использования данного вида метода.

Категории анализа (смысловые единицы) текста изначально заданы нами (даже предварительно) не были. Формулировка их происходила в процессе обработки журнальных статей.

Выделяя смысловые единицы, основное внимание мы уделяли их "оценочным" разновидностям, так или иначе характеризующих данную этническую или социальную группу, то или иное событие. Таким образом нами была выявлена бóльшая часть встречающихся в тексте журнала смысловых конструктов, касающихся того или иного, исследуемого нами, вопроса.

В качестве единицы счёта нами был взят абзац статьи. Здесь следует отметить, что абзацы "Русского вестника" были значительно "обширнее" нынешних. Число строк в них колебалось от 1-3-х (как правило – это были заглавия), до 96-ти. Следовательно, среднее число строк в них, приблизительно, равнялось 40.

Способом количественной фиксации единиц счёта была "частота употребления" абзацев с заданной тематикой.

Для анализа мы выбрали каждый десятый журнал "Русского вестника". Таким образом, за время взятого нами для анализа периода, равного 46-ти годам (из 50-ти лет выхода журнала в свет) – с 1860 по 1906 гг., было проанализировано 29 номеров (журнал выходил, в среднем, 6 раз в год).

Номера были не равны между собой по количеству статей. Цифры колебались от 21 до 82 статей в номере. Следовательно, в среднем, на каждый номер приходилось 35 статей.

Все категории анализа мы разделили на несколько "тем" в соответствии с исследуемыми проблемами. Например, статьи, касающиеся отношения к польскому населению, еврейскому этносу или жителям Кавказа.

Отдельно также будет приведена таблица, дающая основные характеристики статьям (например, их жанр, характер авторство и т. п.).

Кроме того, нами была просмотрена подборка статей "Правительственного вестника" на предмет обнаружения в нём высочайших манифестов, указов, церемониалов, договоров или просто заметок, посвящённых дискриминации того или иного этноса, социальной группы, или так или иначе характеризующих "Свой", "государствообразующий" этнос.

Выбор методик обусловлен, скорее, соображениями практичности, - многочисленность дискурсов учебников по истории гораздо, на наш взгляд, эффективнее исследовать методом дискурс-анализа, позволяющего не только убедиться в их много - или малочисленности, но и проследить стратегии их конструирования и развития, наличие сюжетов, присутствующих в текстах. Журнальные же статьи, по объёму превышающие тексты учебников, целесообразнее исследовать качественным контент-анализом, формулируя, в процессе анализа, смысловые конструкты.

"Другие", формулируемые для общества властью, отнюдь не были однородной группой. В неё входили несколько этнических и социальных групп.

Одним из этносом, попавшим в категорию "Других" было население Царства Польского. Подобное было обусловлено, как уже упоминалось, политическими обстоятельствами и тем фактом, что параллельно с ним происходил процесс освобождения крестьян.

Население Царства Польского, относимое нами к категории "Других", в учебной литературе отвечало всем признакам этого понятия (феномен "другости" и "чуждости" мы анализировали в первой главе). Поляки, как "Другие", до конца не познаваемы, - они никогда не будут "понятны" "Нам", представление о них весьма обобщённо – они лишены индивидуальности. В нашем представлении они типологизируются, относясь к определённой группе. При этом, недостающие для создания многогранного образа черты, как правило, "доконструируются". Как "Другие", поляки "исключены" из общества "Своих", несмотря на то, что им приписываются не только отрицательные качества, и т. п.

В учебной исторической литературе дискурс о польском населении занимал существенное место. Историю Польши рассматривали довольно пристально и с самых ранних периодов всемирной истории – начиная с великого переселения народов. Кроме того, нередко "поляков" "путали" / объединяли с литовцами[189] и приписывали им союз с "татарами"[190] (какими конкретно при этом не уточнялось). К "внешним" особенностям данных текстов также можно отнести смешение стилей изложения – анализируя то или иное событие (например, возвращение Россией западно-русских земель и первый раздел Польши второй половины ХIХ века[191]) авторы используют как сухой, фактологический стиль, акцентируя своё внимание на датах и именах, так и стиль дружеской беседы, отвлекая, порой, внимание читателя на "несущественные" с исторической точки зрения, моменты[192]. Чем более значимо событие, чем сильнее оно должно повлиять на формирование мнения учащихся, тем интенсивнее смена стилей[193].

Содержание текста в рамках абзацев довольно логично, но изложению исследователей свойственны порой резкие переходы (в рамках темы) от одного события – к другому.

Для усиления эффекта в некоторых (далеко не во всех) учебниках используются иллюстрации, - в виде географических карт, предметов культуры, архитектурных ансамблей, портретов государственных или религиозных деятелей или сцен из государственной или общественной жизни. По им достаточно чётко можно определить, к какой группе ("Своих" или "Других") принадлежит изображаемый персонаж. Портреты захватчиков, императоров недружественных стран (в том числе и властителей Царства Польского, Литвы) – безлики[194]. Взгляд устремлён сквозь читателя, с "отсутствующим" выражением лица и, как правило, печален. Портреты же принадлежащие деятелям "Руси" или их "добрым друзьям" - напротив – одухотворены, порой задумчивы, но находятся "в этом мире"[195]. То же относится и к бытовым или государственным сценам – позы "Своих" величественны и являются олицетворением власти, могущества и спокойствия[196]. "Другие" – сутулы, трусливы и суетливы. Их, зачастую, окружают заглядывающие в глаза "приспешники"[197]. По занимаемой в учебниках печатной площади, образы "Нас" и "Других" равны. Единственное визуальное отличие состоит в том, что портреты, бытовые сцены и пр. "Их" немного мельче, чем образы "Нас".

Смысловые конструкты (мы, как уже упоминалось, формулировали их в процессе анализа учебников, изначально не задавая), используемые в отношении жителей Польши, отличаются большим разнообразием (далее это будет показано на примерах) и далеко не всегда позитивны.

Из обозначенных нами в приложении трёх дискурсивных стратегий (охранная, этническая, правозащитная) в дискурсе о поляках присутствуют первые две её разновидности. Если охранная стратегия довольна прозрачна и легко обнаружима, то этническую весьма сложно принять за таковую.

Главная трудность с этнической стратегией заключается в том, что присутствует она больше со знаком "минус", чем со знаком "плюс".

Ценность этнического разнообразия нисколько не умалялась. Напротив, по отношению к другим этносам оно провозглашалось едва ли не в качестве одного из определяющих и очень часто присутствовало в дискурсе. В отношении Польши всё происходило по-другому.

Главным маркером, отличающим этот этнос от остальных, была католическая вера. В разных разделах учебника, описывавших разные периоды истории она называлась по-разному: "униатская вера"[198] – в период средневековья и нового времени (до ХVI века включительно), "римско-католическая религия"[199] - в ХVI – ХVIII вв., с ХVI века – вера "панов" / "шляхтичей" ("шляхты"),[200] и т. п. Однако, характеристики её не всегда были со знаком "плюс" – вера была "иной", "не христианской" и далёкой от мира "великороссов". К негативному дискурсу, вызываемому другой верой, мы более подробно обратимся в охранной стратегии. Что же касается классической этнической, одной из характеристик которой является, напомним, признание национального разнообразия (следовательно, как минимум, терпимое отношение к другим религиям), то она присутствует в значительно меньшей степени. Как правило, поляков "хвалят" за их упорство в сохранении, несмотря ни на что, своих "убеждений", выражающихся, в частности, в вере. Религия становится силой польского населения, фактором, способствовавшим их сплоченности (употребляемой как в положительном, так и в негативном смысле). Верность своим взглядам, пусть даже и выражающаяся в форме протестов и бунтов, не может не вызывать уважения, - и эта стратегия, пусть незначительно, но всё же присутствует в дискурсе о данной народности.

Ещё одним фактом, позволяющим говорить о присутствии этнической дискурсивной стратегии, является признание сохранения у жителей Царства Польского "национальной культуры", под которой, например, понимается польский язык, обычаи народной жизни и пр., а также трепетное отношение к истории своего народа. Эти обстоятельства не могут не вызывать уважения. Негативный дискурс здесь значительно слабее. Время от времени встречаются замечания, что поляки, несмотря на все другие их негативные черты, отличны тем, что оказались способны сохранить свою культуру, не поддавшись культурной ассимиляции со стороны других держав[201] (среди этих "других" Российская Империя не звучит).

Приведённые выше аргументы позволяют, кроме того, говорить о том, что поляки были не "врагами" и не "Чужими", а "Другими". Кроме преобладающего негативного дискурса, присутствовал и дискурс "дружеский". Поляки были "Другими", но не "Чужими".

В дискурсе о поляках преобладала охранная стратегия, подразумевающая присутствие "хозяев" и "гостей". Первые – устанавливают свои порядки, вторые - неукоснительно их соблюдают.

"Хозяева" – "великороссы" ("русские" для этих целей употреблялись нечасто), "гости" - в данном случае – "поляки".

Одной, определённой, доминирующей метафоры в дореволюционном дискурсе не присутствовало. Метафора "дома" популярная в современном дискурсе о "Других", но употребляемая сейчас в значительно более узком смысле и несущем, таким образом, несколько иную смысловую нагрузку, в то время была тесно сплетена с близкими и порой входящими в неё метафорами "порядка" и "стабильности".

"Порядок", например, понимался не только как поддержание и ненарушение "гостями" установленных "хозяевами" правил поведения, поведения в своём собственном "доме", но и поведения вообще, на своей территории (в Речи Посполитой / Царстве Польском). "Гости" должны были соответствовать той роли, которую для них определили "хозяева".

"Стабильность", в данном случае, обозначала отсутствие какого-либо сопротивления установленному режиму со стороны "гостей". "Гости", вместе с "хозяевами" должны участвовать в строительстве общего для них дома" / "государства".

Метафора "дома" не всегда определялась чётко, порой становясь синонимом всего "государства", либо – несколько "отделяясь" от него. В последнем случае, под "домом" понималась власть. Точнее – правители Русского государства, - объект поклонения и обожествления.

Метафора "дома", определяющая в данном дискурсе, базировалась на том положении, что "дома" (настоящего) у польского населения нет. Точнее, у них присутствуют целых два – Царство Польское и Российская Империя, но ни один из них "настоящим" считаться не может. Первый – потому, что он уже давно, подвергаясь постоянным попыткам ассимиляции (первое место здесь, безусловно, принадлежит России), самостоятельным не является и "домом" в традиционном смысле считаться не может. Второй – по той причине, что поляки здесь, на данный момент, находятся на положении "гостей". Российская Империя, согласно дискурсу учебной литературы, могла стать для них "домом", "великороссы" готовы были принять их в свою "семью", но первые сознательно от этого отказались, посчитав, видимо, что "хутором" им жить проще, чем быть включёнными в состав великой державы, способной защитить не только себя. Подобное положение дел продолжалось, по мнению историков, весьма недолго. Уже с эпохи средневековья предоставляемый полякам "шанс" свою актуальность потерял. Произошло это по двум причинам. Во-первых, "Мы" "разглядели" в "Них" ряд, ранее не замеченных, черт (как например, "преданность" католической религии), и, во-вторых, вместо того, чтобы объединиться с "Нами", жители Царства Польского стали вести политику, никак не сочетающуюся не только с желанием включиться в "семью", но и просто – поддерживать "дружеские" отношения. Эти два факта, согласно точке зрения историков, и определили отношение к полякам.

Черт, "не замеченных" "Нами" в жителях Польши, довольно много. По интенсивности упоминания (но не по "изначальности"), на первое место выходит католическая религия ("католический обряд"[202], "униатская вера"[203]). Чем ближе описываемы события к современности, тем сильнее негативный дискурс и тем меньше оценок положительных.

"Католическая вера", в контексте польского населения, становится заметной уже во второй половине ХIV века, с момента крещения королём Ягайло ( г.) литовского народа по католическому обряду. Данное обстоятельство, как отмечают историки, ознаменует собой начало соединения Литвы с Польшей, способствуя "приближению" ранее "диких" "литвинов" к "благородному" образу католической Польши[204]. Прочность союза между двумя, первоначально независимыми, государствами, впоследствии обуславливается браком Ягайло и польской королевы Ядвиги. Сложившаяся ситуация изначально никакой негативной окраски не носит. Авторы относятся к ней как к рядовой и довольно банальной. Не звучит никаких восторженных эпитетов как в адрес одной, так и в адрес другой стороны. Сдержанное и сухое изложение фактов. Ситуация меняется буквально спустя несколько лет, когда "выясняется", что вместе с "литвинами", Ягайло пытался крестить по католическому обряду и жителей "русских областей"[205]. "Обнаружив" сей факт, толерантное до этого настроение историков в отношении католицизма, меняется на прямо противоположное. Вспоминается даже, что король вовсе и не крестил "ливинов" по "польскому" образцу, - в силу ряда причин (каких конкретно – не уточняется) это у него не вышло. Обряд крещения был, но католиками население не стало, долгое время после этого исповедуя язычество[206]. Никаких аналогий с Русью, несмотря на схожесть ситуации, не проводилось. Напротив, языческая вера признаётся едва ли не "равноценной" католичеству.

Однако, в этом сюжете далеко не всё так плохо и "негативно". Акцентируя взгляд читателей исключительно на уроне, причинённом православию, историки "забывают", освещая этот момент вскользь, что пытались перекрестить далеко не всех русских жителей, многие из которых были совсем не против перейти в католичество.

С этих пор негативный дискурс о поляках только усиливается, а некоторые их поступки начинают объяснять религией. Теперь влияние католицизма видится практически во все исторических событиях. Пример тому – Ливонская война (второй половины ХVI века), разгоревшаяся между Россией и Польшей из-за Ливонии. У агрессивности и несговорчивости поляков здесь есть "подтекст" - их религия, не допускающая даже мысли о "дружбе" с православным противником[207].

В этой же войне в качестве миротворцев впервые появляются и фигурируют на протяжении всей дальнейшей истории «иезуиты», выступающие посредниками при заключении мира (например – Антоний Поссевин), и, по просьбе "папы" предлагающие царю Иоанну (Грозному) вступить в унию с католиками. Иоанн предложение отклоняет и прекращает разговоры о возможной унии[208]. Данный факт, не носящий сам по себе никакой угрозы православию, интерпретируется историками весьма предвзято. Поляки обвиняются в желании, тем самым, едва ли не подчинить себе великороссов. Отказ от унии с ними воспринимается как величайшая заслуга Грозного.

Примеров, так или иначе свидетельствующих о негативном влиянии католичества на "поведение" жителей Польши – множество. След религии виден во всём. Все ситуации, связанные с ней можно разделить, таким образом, на два сюжета. Первый, связанный с желанием подчинить себе православных, мы уже, отчасти, проанализировали. Повторяется он и в истории с Лжедмитриями ("католиками"), - когда одной из главных причин походов на Русь называется именно желание "поработить" православных, утвердить, в том числе и через религию, в стране свою власть.

В этом сюжете польские католики соединяются с польскими иезуитами, что только усиливает негативный дискурс. Представляя вместе серьёзную и опасную силу они, согласно дискурсу учебников, кроме жажды наживы (к этому сюжету мы обратимся позднее), озабочены насаждением католичества любыми способами. Поляки (иезуиты – тоже, по национальности, "поляки"[209]) готовы и "подкупать", и "шантажировать", и "убивать". Лжедмитриев они рассматривают не иначе, как возможность, со всеми известными вытекающими отсюда выгодами, утвердиться на русском престоле.

Заключающим сюжетом, свидетельствующим о желании польских правителей подчинить себе русских являются восстания 30-х и 60-х годов ХIХ века. В них также усматривается "религиозный след" - желание одержать верх над "православными", используя одно из своих неизменных "оружий" - заслуживающую уважения религиозную и этническую сплочённость[210].

Вторым сюжетом, касающимся католичества поляков, можно считать то, что религию, как свидетельствуют тексты учебников, поляки пытались использовать в качестве средства для сближения с другими странами (странами Западной Европы в том числе).

Пример тому – малорусское восстание середины ХVII века, закончившееся присоединением этих территорий к Империи. Воспользовавшись слабостью государства, они в очередной раз решили вмешаться в "наши" внутригосударственные дела. Причины – те же, что и в предыдущих сюжетах, только прибавляется желание присоединить к битве против России другие государства. Оценка историков ужесточается и впервые слышится замечание о возможном /уже состоявшемся союзе между поляками и турками[211] (также претендующих на территории в этом регионе). Как конкретно католическая религия может способствовать союзу католиков с мусульманами – большой вопрос, но из текста явно свидетельствует, что заключают они его исключительно благодаря своей вере ("православные" до такого явно бы не опустились).