Статьи философского содержания (стр. 10 )

Дворец Нерона ничто, однако, пред дворцами всемирных Выставок! Что значит промышленно-художественное искусство, как [не] искажение Птоломеевского искусства, проявленное не в дворцах, а вернее — в храмах выставок, превзошедших по величине, блеску все существовавшие храмы, до храма Премудрости Божией включительно. И если для многих нашего века людей, которых выставка опьяняет, будет непонятно все превосходство храма премудрости над выставкою как храмом мудрости, или, вернее, зло-мудрости человеческой, то пред Коперниканским искусством, хотя произведением также мудрости человеческой, но ставшей орудием премудрости Божией, все всемирные выставки покажутся жалки и ничтожны, а нравственно — омерзительны, безнравственны.

Всемирная выставка составляет конечное падение Птоломеевского (т. е. вообще) искусства и торжество промышленности, благолепие тления. Нужно помнить происхождение искусства и значение его, чтобы понять профанацию выставкою искусства. После такого осквернения искусства птоломеевского как изображения неба, населяемого воскрешенными поколениями, промышленностью как орудием полового подбора, нужно уже будет во всех отношениях новое искусство. Язычество и идолопоклонство по форме и содержанию Нового, нынешнего времени далеко превзошло паганизм древний. Можно ли кристальные дворцы, стеклянные капища обратить в христианские храмы! В юбилейной Выставке XIX века, которая, конечно, превзойдет все предыдущие всемирные выставки, мы уже несомненно увидим эту безвыходность старого Птоломеевского искусства. Если эта выставка сумеет выразить XIX век, то она будет убийственна для искусства птоломеевского и, надо полагать, явится потребность нового, т. е. коперникан[ского искусства].

АСТРОНОМИЯ ИЛИ ИСТОРИЯ? 144

Если История есть наука о всех умерших поколениях, а Астрономия — наука о всех существующих мирах, то как эти две науки могут составить одну науку? Единство Истории человечества с Астрономиею, или единство Истины, блага и блаженства.

Коперниканский вопрос, разрешаемый всеобщим воскрешением.

Коперниканская наука есть ли Астрономия или История, т. е. есть ли она действительность или предположение, лишь мысль в истории человеческих представлений? Небо — не в нашей ли только мысли, когда все науки обращаются в Астрономию, т. е. небо делается предметом мысли? Действительно ли звезды — громадные миры и удалены от нас на безграничные расстояния? Если это так, то вся наша История должна занять самое незначительное место в Астрономии. Она будет Историею одного лишь из множества видов или разновидностей живых существ* на одном небольшом из бесчисленного множества громадных миров. Из всех, однако, живых существ только человек может и должен быть назван наблюдателем, созерцателем, т. е. действительным созерцателем и мнимым двигателем неба. Таково положение Истории в Астрономии.

Но, с другой стороны, вся Астрономия в Истории. Она зародилась у существа, принявшего вертикальное положение, ставшего наблюдателем, созерцателем неба*, но не ставшего еще деятелем, регулятором даже движения земли. А без этого, без регуляции движения земли, человек не может убедиться даже в ничтожестве, на которое обрекает его коперниканская наука. Для существ же, не ставших деятелями, от коих не зависит движение земли, не имеющих, следовательно, общего дела, вся История стала борьбою поклонников неба** (Востока) с поклонниками земли (Западом)***, по Птоломеевскому мировоззрению, или идолоборством и идолопоклонством, memento mori и memento vivere, двух градов — небесного и земного. Коперниканская астрономия, признавшая землю небесным телом, а небесные тела — землями, может примирить Запад с Востоком, если только это предположение может быть доказано делом, делом управления движением земли и освобождением от прикрепления к земле путем воссоздания живущих и воскрешения умерших. История в Астрономии обращает человека в ничтожество. Астрономия в Истории обращает это ничтожество в гипотезу. Но гипотеза или мысль станет действительностью, когда все бывшие и существующие созерцатели небесных миров станут их обитателями, двигателями или правителями, т. е. ничтожество человека может быть лишь доказано его могуществом, точно так же как материалистам, чтобы доказать смертность людей, т. е. материальность души (т. е. доказать, что жизнь и сознание есть продукты известной комбинации материальных частиц), нужно разложенные молекулы соединить в живое, мыслящее тело. Тогда Астрономия — совокупность всех миров — и История — совокупность всех поколений — вполне соединятся. Первая, как слепая сила, будет проявлением последней, как разумной, а вторая будет душой первой, т. е. мнимая патрофикация обратится в действительную, как осязательное доказательство истинности Коперниканского мировоззрения.

ЕДИНСТВО ИСТОРИИ И АСТРОНОМИИ 145

Предметное сознание есть сознание мира или неба, т. е. Астрономия.

Самосознание же есть сознание нашего отношения к миру или небу, т. е. История.

Смерть и падение отцов и востание и обращение сынов к небу есть первый лист истории.

Разумное сознание как наблюдение есть объединение всех сынов в познании всех миров (астрономия).

Разумное сознание как действие есть подчинение всех миров Истории всех поколений, возвращенных к жизни.

Все народы, можно сказать a priori, писали свою Историю на небесном своде, т. е. переносили или возносили предков своих на небо, или верили, что они взяты на небо, а храмы их, по степени их уменья, были изображениями неба*. Музеи же — секуляризованные храмы предков, а потому утратившие ту ширь и величие, какую они имели из-начала, даже когда обращались в простые склады древностей.

Храмы также, благодаря Идеолатрии, отвергнув всякие и скульптурные и даже живописные изображения, обратились «в Сараи богослужения», по остроумному выражению одного писателя о протестантских храмах, совершенно согласному, однако, с воззрениями русских времен Владимира, не нашедших такой красоты ни в храмах немецких, ни в их службах, хотя тогда эти храмы не были еще протестантскими.

Итак, История и Астрономия изначально в воззрениях народов составляли одно. И пока господствовало Птоломеевское мировоззрение, по существу не отличавшееся от народного, или кажущееся, совершенного отделения еще не было, хотя История делалась или превращалась более и более в политическую, а Астрономия — не выделилась еще из философии и тем более из религии.

В этом единстве Астрономии и Истории заключалось единство разумного существа с неразумною силою, т. е. еще не подчиненною разуму.

Когда же по Коперниканскому воззрению небесные миры оказались такими же земными, как и сама земля, тогда противоположность между небом и землею обратилась в противоположность между разумными существами и неразумными телами, хотя и казавшимися небесными, но которым уже и ветхий завет запрещал поклоняться. Бог же, Создатель тех и других, стал Всемирным существом, каким Он, конечно, всегда и был, ибо противоречие между разумным и неразумным должно устраниться, чтобы мир стал подобием Ему и сблизился с Ним, т. е. нужно, чтобы мир, столько жертв поглотивший, почувствовав свою вину , возвратил бы им жизнь и разум и таким образом объединил бы чрез все воскрешенные поколения все миры вселенной (Астрономия) и то, что было последовательно (История), стало одновременно, т. е. вместе и Историею и Астрономиею.

Евразийская Империя, Восточно-Западная, Небесно-земная.
Борьба юга, полуденных стран с полуночными, религии света и религии мрака.

Борьба полуночных стран с полуденными не значит борьба Мрака со Светом, ибо чем больше мрак, тем больше полуночная страна видит солнц. Но, правда, эти солнца не даются еще чувственному восприятию, а только мысли, предположению, задают нам вопрос. Южный Иран, поклонник Света и добра, боролся с Тураном, для которого ночь была союзником, прикрывавшим его набеги и грабежи.

Для Северного Ирана ночи будут светозарны, когда он перейдет от Птоломеевского представления к Коперниканскому, а это последнее воззрение легче может быть усвоено Севером, чем Югом.

Древний мир (Южный) — Мир Птоломеевского мировоззрения, при коем он и остался, хотя хорошо понимал Коперниканское.

Новый мир — мир Коперниканского мировоззрения.

Как характеризовать Историко-астрономически Россию, у которой с Запада — Земные Царства, сынами земли управляемые и Страною Заходящего Солнца, а с Востока — Небесная Империя, сыном неба управляемая и страною Восходящего Солнца?

Евразийская Империя не должна [ли] называться Небесно-земною?

* * *

Вся История стала борьбою «поклонников неба» (Восток) с «поклонниками земли» (Запад).

Рафаэль в своей картине «Афинская школа» изобразил Платона указывающим на небо, а Аристотеля — на землю. Такое изображение относится к докоперниканскому времени. Коперник мог бы сказать Платону, указывающему на небо, что и земля на небе, а Аристотелю, указывающему на землю, мог быть сказать, что и на небе есть земли. Такую же философию, какой учил Кант, т. е. предопытную, идеальную, можно изобразить указанием не на небо и не на землю, а на себя, на орган идей. Таким указанием на себя, на голову может быть представлена и вся послекантовская философия. Но только тогда, когда будет понято, что мысленное не есть только мнимое, хотя не есть и действительное, а проективное, которое должно быть осуществлено, т. е. мысль должна быть всеобщим делом, тогда к указанию одною рукою на голову нужно присоединить указание другою рукою на внешний мир, который должен быть управляем мыслию. Еще лучше другую руку представить действующею, а не указывающею лишь, т. е. посредством аэростата, не открывающего только путь в небо, а посредством громоотвода на аэростате, или грозоводе, регулирующего эту основную силу. В этом действии примирялись [бы] мнимые поклонники неба (Восток) и действительные поклонники земли, примирялись и крестьяне и горожане.

ИСТОРИЯ ПО ОТНОШЕНИЮ К АСТРОНОМИИ 146

Есть страны, земли, почти совершенно лишенные неба; к таковым принадлежит Голландия и отчасти Англия, где город, который вообще не видит неба, достиг своего крайнего развития. Но англичанин живет не столько в городе, сколько вне его, не столько на суше, сколько на воде, на просторе океана, под открытым небом.

А есть и такие, в которых господствует небо, а земля не привлекает, не приковывает внимания к себе.

Кроме естественного сокрытия неба, промышленный Запад принял искусственные меры для воспитания таких земных существ, блудных сынов, которые так же забыли бы небо, как забыли отцов. «Согрешил, — говорит блудный сын, — на небо и пред Тобою». Притча о блудном сыне имеет глубочайшее всемирно-историческое значение. Нет в ней ни одной черты, которая не имела бы значения в деле перехода всемирно-мещанской, городской [истории] к всемирно-крестьянской. Блудный сын совершил два греха: против неба и отца, даже вдвойне против неба.

* * *

При разборе бумаг

При разборе бумаг нашел я очень старую программу Истории (как факт), которая тогда носила еще заглавие, очень неподходящее, «Исторического очерка», название, в котором была как будто претензия на что-то литературное и даже ученое147. На деле стоило добавить одно, два слова и получилась <бы> уже История как раскаяние в том, «что мы делали и делаем» с указанием даже на то, что должны делать, т. е. История получала бы нравственное значение, обязательное для всех. «Отец Истории, — сказано в программе, — начинает с борьбы Европы с Азиею»*. Начиная с борьбы, он, следовательно, сознательно или несознательно, признает, что История есть взаимное истребление** или она есть, по новейшим историкам, История культуры, цивилизации и эксплуатации природы. «Когда, — продолжает программа, — становится исторически известною Византия», — т. е. предшественница 3‑го Рима, как начало не римского, т. е. насильственного, <а> Христианского умиротворения.

Европа, торжествуя над Азиею, хочет даже доказать, что она, Европа, древнее Азии, что прародина человеческого рода находится не в Азии, а в Европе. Правда, этот спор напоминает прение раскольника с жидом о том, чья вера древнее, но в вопросе о прародине, как и во всех других европейских вопросах, не было согласия, проявилось несогласие. И теперь еще многие держатся за Азиатскую прародину. Этого мало, три главные народности присвоивают себе прародину. Еще недавно англичанин Ис. Тайлор, упрекая французов и немцев в излишнем патриотизме, т. е. в национальной гордости, сам выводит предков Арийских народов из Англии (см. Русские Ведомости № 232 статью Милюкова «Кто были наши предки?» Автор статьи признает, с небольшою оговоркою, мнение Тайлора за решение, даже полное, вопроса148). Есть, конечно, и благоразумные, которые предлагают повременить решением вопроса о прародине за недостатком, разумеется, данных. Но не лучше ли вместо остановки расширить исследования. Понятно, пока выводы делаются из поверхностных исследований небольшой части света (Европы), они не могут иметь решающего значения.

К СТАТЬЕ «ЧТО ТАКОЕ ИСТОРИЯ ДЛЯ НЕУЧЕНЫХ» 149

История как факт есть, с одной стороны, взаимное истребление, а с другой — поминовение, оплакивание, раскаяние, притом и светскими — Юбилей и Музей — и духовными — Храм и служба (или ходы суточные и годовые, Литургия храмовая и Пасха храмовая). История как акт <есть всеобщее воскрешение.> Между Историею как фактом и Историею как актом заключается История как проект, как примирение религии и науки. История же как проект есть примирение духовного и светского, храма и музея, службы (ход) и юбилея во внехрамовой литургии, или общем деле, и <во внехрамовой> Пасхе, общем ходе или объединении всех живущих в познании и обращении слепой силы природы в живоносную. Внехрамовая Литургия и внехрамовая Пасха не есть только внемирная или так называемая Ангельская Литургия или Пасха, которую поют ангелы на небесах150, а всемирная, т. е. обращение самой мировой силы из слепой, бесчувственной, вне и в нас действующей, в управляемую разумом и чувством. История как проект есть соединение и ученых с неучеными (народом), причем уничтожается разделение разумов теоретического с практическим, а вместе — чистого с прикладным, искусственного с естественным. Корнем этого отделения и было разделение сословий ученого и неученого.

Первоначально христианство видело в чуде претворения воды в вино и в умножении хлебов Евхаристию (внехрамовую). В скульптуре древне-христианских саркофагов ставились рядом эти два чуда. Кирилл сравнивал претворение воды в вино с претворением вина в кровь, а Максим Туринский говорил, что претворение воды в вино предызображало таинство воскресения150а. Есть и Евхаристия внехрамовая, ибо она также должна совершаться вне храма, т. е. в самой природе, обращая смертоносную, слепую ее силу в живоносную.

«Не молю да возьмеши их от мира, но да сохраниши от неприязни» (от зла) (Иоан. XVII, 15), — пока, конечно, сама неприязнь, зло не станет вопросом о причинах ее (небратства, неродственности), — <вопросом> о том, почему мир во зле лежит, ибо, как видно из 21 и 23 ст. гл. XVII Иоанна, самый мир, чуждый в то время Ему, может и должен стать верующим и познающим, быть единым, как Он в Отце и Отец в Нем.

Литургия внехрамовая

Объединение живущих, или сынов и дочерей, для воскрешения отцов и матерей заключает в себе и Литургию оглашенных, или объединение, и Литургию верных, воскрешение умерших. Санитарно-продовольственный вопрос во внехрамовой Литургии есть истинная Евхаристия или исцеление души и тела, но не отдельных лиц, а всего рода человеческого от болезни, или порчи, происходящей от цивилизации, или вырождения душевного, и от культуры, или вырождения телесного и истощения самой внешней природы.

* * *

История как факт есть взаимное истребление, а как проект — всеобщее воскрешение151. Религии языческая и иудео-магометанская были религиями приношения человеческих жертв или обожествлением факта; Буддизм был воздержанием от человеческих жертв, и только Христос, но не католические или крестовые походы, и не протестантское только отрицание их, а Христианство лишь, ждущее воссоединения, сокрушающееся о розни, может стать возвращением жертв.

[Ныне при]носят людей в жертву вне храма. Религия будет только ханжеством и лицемерием, пока будут казни, войны и вообще вражда.

А вражда, ненависть может быть заменена лишь любовью, а не равнодушием, ибо «не воюй», «не судись»... есть не выражение любви, а лишь отрицание вражды.

АВГУСТ И АВГУСТИН, ТВОРЕЦ ГРАДА ЗЕМНОГО ПЕРВЫЙ
И ГРАДА БОЖИЯ — ВТОРОЙ 152

«Рим признал гражданами тех, кого победил», т. е. Рим дал миру гражданство, а не «Родство». Рим и Церковь обратил в гражданское, юридическое учреждение. Рим, т. е. католицизм, раздвоил христианство. Родство или братство сынов, объединение сынов в любви к отцам, <католицизм> удалил, вынес из мира, сделав его трансцендентным, непознаваемым, неосуществимым, подобно позитивизму, отрекшемуся от всего лучшего. Поэтому Вопрос о небратстве есть вопрос о самом существовании католицизма. Рим императорский восстановил Илион , Рим же папский, который не считал грехом возбуждать сынов против отцов, восстал против Константинополя.

Если византинизм нельзя отождествлять с эллинизмом и осуждать Византию, как делает историк Запада, за то, что она сохранила императорство, а не подчинилась западному узурпатору, то папство может и даже должно быть отождествлено с иудейством. Папа — истинный преемник не Христа, конечно, не Петра, а Самуила153, который избирал и низлагал царей.

Франки, которые , отказывались от нее , когда императорство перешло к саксам154. «Ни один престол не представлялся ему выше его собственного, кроме, пожалуй, того трона, который занимает Император Константинопольский».

Для православной церкви, не имеющей светской власти, всякое выражение терпимости будет лишь словом, а не делом, тогда как выражение нетерпимости будет свидетельствовать о неравнодушии, в чем обыкновенно православную церковь <и обвиняют>. Слово «веротерпимость» заключает в себе два несовместимых понятия, ибо где есть вера, там нет терпимости, а где есть терпимость, там нет веры.

* * *

Падение Царьграда было великим уроком

Падение Царьграда было великим уроком, различно, даже противоположно понятым Востоком и Западом155. Пересветов в «Сказании о Петре Волошском» говорит, что кто хочет постигнуть «государственную мудрость» (то есть условия, от коих зависит существование государства), должен прочитать до конца повесть о падении Константинополя156. Недостаток правды в Византии, который он считает причиною падения Империи, не нужно смешивать с правосудием. Под «правдою» разумеется, по-видимому, всеобщая обязательная служба, которая не должна быть связана с отдачею крестьян в виде жалованья*.

Запад также мог сказать, что хочет проникнуть в тайну премудрости, <что и он> должен вникнуть в Историю падения Bas-Empire157, Константинополя, только причину падения он (-гуманистов) видел в деспотизме, то есть <в> отсутствии прав, свободы, а не в неравенстве обязанностей, в подавлении древней свободы, представителями коей были древние греки и древние римляне. Относительно последних <и> сама Империя получила название Bas-Empire, как выражение крайнего падения. Гуманисты, если не радовались <падению Константинополя>, то по крайней мере утешались <тем>, что Греция с падением Константинополя не погибла, а переселилась в Италию и даже возродилась там. Туркам гуманисты не могли простить лишь сожжение книг, т. е. истребление книг при завоевании**, в коем они, турки, столько же виноваты, как и арабы при взятии Александрии.

Все изучение Византии, начатое в Германии, было исследованием вопроса о причинах падения Византийской империи и о причинах падения царств вообще, а также о средствах и условиях прочного существования их. Первое издание Византийских хронистов, обнимавшее всю ее <Византии> Историю, предпринятое Иеронимом Вольфом (), было завершено хроникою Лаоконика Халкондилы «Об успехах турок и падении Греческой Империи». «Туркогреция» Мартина Крузия (1584), явившаяся благодаря попытке сближения протестантства с православием, говорит также о победителях и побежденных.

Греко-турецкий вопрос особенно занимает, по-видимому, Леунклавия (). Душа не лежит у Леунклавия к профессуре; он недолго преподавал греческий язык в Гейдельберге, но зато долго странствовал по Востоку, изучил турецкий язык, сделался первым знатоком турецкой истории, т. е. «турецкого дела». С какою целью он по возвращении «вращался при разных дворах»? Назначенный профессором опять в Гейдельберг, он не занимал кафедры, а поселился в Вене — этом оплоте Западной Европы от турок, там и умер.

Трудно допустить, чтобы и голландские Византисты (Ван-Вулканий, Юниус Фр. Меурский) трудились в видах чистого знания, вне религиозных и политических влияний. Раскрытие этой связи послужит к некоторому оживлению [не дописано.]

После 30-летней усобицы, в год ее окончания вышло из Франции воззвание, приглашавшее ученых всей Западной Европы соединить свои силы для изучения Византии [продолжение утрачено.]

* * *

Так называемая Средняя История

Так называемая Средняя История есть теистическая (религиозная)159, Новая — гуманистическая (бритая); XIX век — ультрагуманистический, внешним его выражением может служить «фрак». Это одеяние, или, может быть, начало раздевания восстановляет хвост, отсутствие которого отличает человека, и открыло переднюю часть, которую человек, по нравственной необходимости, прежде всего скрыл.

Бритье бороды (мнимое омолаживание) есть выражение гуманизма, а фрак — выражение ультрагуманизма, переходящего к брютализму.

В (средней) теистической Истории человек ставит себе образцом Божество и на жизнь настоящую смотрит [как на] приготовление, или, вернее было бы [сказать, устр]оение будущей; гуманистическая [история смотрит на] настоящее не как на [средство], а как на цель.

* * *

Хотя Новая История следует за Среднею

Хотя Новая История следует за Среднею160 и заменяет ее, но сия последняя не только не может считаться совершенно прошедшею, но даже которая из них господствует в настоящее время — есть еще вопрос. Признавая сосуществование двух мировоззрений и даже двух форм истребления, не можем признать законность их существования, а можем признать незаконность их вражды. Призыв, обращенный к ученым духовного сана, своим и инославным, т. е. к людям средневекового мировоззрения, и обращение к светским ученым, своим и иностранным, т. е. людям нововекового мировоззрения, имеют целью примирение и объединение. А история попыток объединения, или Самодержавия, возбуждаемого постоянным печалованием Православия, поддерживаемого единодушием народа, и есть средство против тройственного истребления в двоякой форме. Проект соединения Церквей вне и расколов внутри, чрез примирение Империй вне и сословий (нерусского — интеллигентного и народного — русского) внутри, в деле обращения войск в естествоиспытательную силу не может ограничиться соединением славянских народов, если бы это и было возможно, а требует соединения арийского племени, того племени, в культ которого даже входило «доение небесных коров», эта мифологическая форма регуляции. Панславизм, т. е. соединение народов, питающих неприязнь друг к другу, не может состояться без войны с неславянами, тогда как панаризм есть союз России с такими народами, авторитет которых признают и враждебные нам единоплеменники. К статье об Ариофильстве можно бы поставить эпиграф: Арийские реки (а не ручьи) сольются ли (но нераздельно и неслиянно) в одном общем мирном (pacifique) океане, или они иссякнут, истощатся в непрерывной борьбе?

ЗОЛОТО И ПРАХ 161

Вопрос о бедности и богатстве и вопрос о смерти и жизни. Что ценнее (дороже): золото ли, вносящее вражду и раздор между братьями, или прах отцов, объединяющий сынов для возвращения жизни отцам, для оживления праха?*

Расселение, а с ним и разъединение человеческого рода и перенесение с этим расселением Праха отцов в видах сохранения единства. — Народная легенда о Ное, перенесшем в Ковчег прах Адама.

Объединение народов и прах отцов

В державе императоров 2-го Рима полагался прах трех частей света и акакия как принадлежности венчания императора и как наглядное выражение Царя, в отцов место поставленного от Бога отцов, — «прах, который имеет востати». Для Царей же 3‑го Рима, если четвертого не будет, т. е. <если> совершится полное объединение, прах будет указанием на долг воскрешения. «Прах, который некогда жил, прах, который имеет востати, прах, который должен быть восстановлен», дает цель Москве, в которой Кремль есть алтарь, как было сказано, посвященный Пасхе.

Золото объясняет, почему История, как факт, есть взаимное истребление.

Прах же отцов дает смысл и цель Истории как проекту воскрешения.

Посыпание головы прахом (который попирали) в смысле раскаяния отделяет эти два периода Истории: раскаяние во взаимном истреблении есть уже переход к Истории воскрешения праха**.

Могила праотца (Памир? Эдем?) и страна богатства (Индия) — представители праха и золота. Древний мир знал золото Востока (Азия) и серебро Запада (Европы — Испания).

Новое время начинается открытием южно-американского золота (Перу) и северо-американского серебра (Мексика). Новейшее время, XIX век, знает сибирское золото, калифорнийское, австралийское, южно-африканское и, наконец, полярное золото (Клондайк). <Но и> полярное золото есть ли последнее?.. Кончается ли История золота, разрушающая жизнь, обращающая ее в прах, и начинается ли История возвращения жизни праху?..

Археология или История на Земле, как кладбище, распространяется, производя раскопки по всему миру, хотя и не сделалась еще повсеместною, не познала себя наукою сынов, изучающею останки отцов, не соединилась с поминовениями, не обратила последние из имянословных в жизнесловные, потому что верующие не стали познающими, а познающие не стали верующими. Храм еще не соединился со школою, ни школа всеобщеобязательная не стала необходимою принадлежностью храма. Археология еще не соединилась с естествознанием, с познанием силы рождающей и разрушающей.

Три периода:

1) Прах, который некогда жил, — язычество — первый Рим.

2) Прах, который имеет востати — трансцендентное воскрешение — 2‑й Рим.

3) Прах, который должен быть воскрешен, — имманентное воскрешение, — 3‑й Рим.

Период почитания блеска золота есть период несовершеннолетия.

Континентальное Царство, чтущее прах отцов, 3‑й Рим, ставши твердою ногою на четырех океанах, вынудит ли Океанические Царства <Британию и Америку>, 3‑й Карфаген, союзников Ислама, чтителя меча, отрясших прах отцов, но тем не менее остающихся сынами праха, хотя и забывают об этом, — вынудит ли 3‑й Карфаген, оставив Ислам и кочевников, возвратиться к праху предков?!..

* * *

12-й лист, при небольшом разъяснении, дает ответ

12-й лист, при небольшом разъяснении163, дает ответ на вопрос, требуемый заглавием: «Что такое История?» — и дает <ответ> такой:

Понять Историю значит понять «что мы делаем», делали с незапамятных времен по неведению. Ответ этот дается там, где было сказано о делавших тогдашнюю Историю: «не ведят, что творят», чего нельзя сказать о настоящих*.

12-й лист ставит 2 вопроса: что такое Рим и что такое Иерусалим как составная часть Царьграда? Первый был крепостью цезарепапскою в древности и хотел и хочет быть <твердынею> папоцезарскою в христианском мире. Иерусалим стал храмом, утратил почти значение крепости, потому стал бессилен. Голгофа — гора черепов казненных потомков Адама, а наших предков... храм Воскресения. Понятно, почему эта гора стала местом или целью постоянных покаянных процессий в виде мирных или вооруженных странствований. Здесь, в этой горе, созданной неведением, была как бы сосредоточена и наглядно представлена «вина» человеческого рода. Кающиеся всех христианских стран казнились, казнили сами себя, посыпая главы свои прахом и пеплом, как умерших**, пред целою горою черепов разбойников благоразумных и неблагоразумных (шаливших на больших дорогах), наших отцов, не слепою силою природы умерщвленных, а нашими же отцами казненных.

Гора черепов — памятник двойного преступления, не воздвигнутый только, но и воздвигаемый <непрерывно> обществами, держащимися карою наказания, а не сыновнею любовью, и нынешнее поколение продолжает строить эту гору, хотя оно уже ведает, что ее творение, ее дело есть разрушение, что История как факт есть истребление, борьба. Но Голгофская история не имела бы конца; покаянные процессии были бы бесплодны, не были бы делом искупления, если бы над горою лишенных жизни разбойников не был воздвигнут храм оживления, Воскрешения и если бы это оживление не стало внехрамовым делом.

Византия Константина воздвигла храм, вне же храмовое дело оживления есть дело Новой, освобожденной Византии как центра нового братского союза сынов.

Понятно, почему и вооруженные странствования, крестовые походы к гробу первого и второго Адамов были выражением культа предков, воскрешением, но воскрешением в католическом смысле оправдания делами истребления. Такое воскрешение требовало, нуждалось в протестантском отрицании, чтобы получить православный смысл действительного воскрешения. Выражением протестантства были обходные движения, которые привели к тому, что отрицали, к Горе предков, к Памиру, к тому, что хотели забыть, считали не нужным поминать (молиться). Отрицая необходимость мысленного воскрешения (поминовения), протестантизм и выродившееся из него «знание» неизбежно должны <были> прийти к сознанию необходимости действительного воскрешения, если сословие мысли признает необходимость дела. Заповедь «Шедше, научите...», произнесенная в Иерусалиме, нашла свое завершение на Памире. Памир есть также Гора Черепов и иранских, и туранских, и их общих предков, хотя и не казненных, но и не одною слепою силою <умерщвленных> (как ни могуча эта неродственная нам сила природы на этой высоте), но и не без участия потомков умерщвленных, если рождение сынов есть смерть отцов. Памир — гора первородного греха и наивысшего проявления смертоносной силы природы. Пасха на Памире есть переход чаяния воскресения в деяние; Памир есть престол для завершения литургии, не нуждающейся в антиминсе, где таинственное делается явственным. «Шедше, научите» есть заповедь, относящаяся только к первой части литургии, к оглашению, воспитанию, соумиранию, усыновлению. Говорить сынам о их долге к отцам было бы оскорбительно для сынов, а унижать свое творение — свойство одинокого, а не Триединого Бога; потому-то и нет прямой заповеди об участии человека в воскрешении отцов.

Для ученых Голгофа — могила праотца лишь мифически, по художественной потребности, а не по нравственной необходимости, т. е. не по долгу воскрешения. Горою же черепов Голгофа не могла быть для ученых только буквально, потому что у евреев в числе уголовных наказаний не было обезглавления. Голгофа для неученых не признается учеными даже горою распятия невинного проповедника старого учения о любви к ближним. Нравственно Голгофа для ученых есть лишь протест против смертной казни, а не отрицание общества, карою наказаний держащегося, <не> отрицание <такого общества> во имя Царствия Божия, того Царствия, о котором молил разбойник, вспоминая, очевидно, Нагорную проповедь.

* * *

3-й Рим, что он есть и чем должен быть?

3-й Рим, что он есть и чем должен быть?164

Чем он был в мысли Древней Руси и чем он должен быть на деле в Новой Руси?

Не мысль ли о 3-м Риме должна быть положена в основу Отечествоведения?

Большое сочинение (VIII + 768 + 105 + 144) более 1000 страниц о Старце Елеазарова Монастыря Филофее165, который для старообрядцев святой, для западников — предмет открытого презрения и для славянофилов — скрытого.

Это сочинение (Малинина) своим появлением, может быть, знаменует поворот в Истории церковной, а также гражданской от критики, лишившей русский народ всякого значения, осудившей его на вечное рабство Западу, тогда как, по воззрению Филофея, Россия, Москва предназначены к объединению или умиротворению всех народов.

3-й Рим есть представление Христианства (Церкви и Государства) в конкретном виде, не столько в действительном, сколько в идеальном или проективном, если мы не ограничимся созерцанием, не будем восхищаться величием лишь мысли или замысла.

Конечно, в этом выражении «Веси, яко вся Христианския Царства приидоша в конец и снидошася во едино Царство Государя нашего»166 только в первой половине можно видеть выражение, близкое в настоящее время к действительности, во второй же половине слова «снидошася во едино Царство» можно и должно считать Задачею, начало разрешения которой может быть положено в будущей разве Конференции Мира.

Московское государство прямо усвоило это воззрение старца Филофея на Москву. В Учредительной грамоте Патриаршества, подписанной восточными патриархами, Москва [не дописано.]167

Арсений Суханов в Константинополе пред греками излагал учение о Москве как 3‑м Риме168.

Патриарх Никон в Новом Иерусалиме в храме Воскресения поставил 5 кафедр для всех патриархов.

Петербург, хотя в самом [себе] носит отрицание всего русского, не признал Москву как 3‑й Рим, но самим положением занял то место, откуда по легенде апостол Андрей отправился в два Рима.

См. Разговор в стане у Царьграда169.

МОСКВА — 3-Й РИМ, А ЧЕТВЕРТОМУ НЕ БЫТЬ 170

Почему название Москвы 3-м Римом мы отвергаем, а между тем все, не только западники, но и православные для первого Рима употребляем название Вечного города, хотя этим самым признаем католицизм истинным, непреходящим, а православие временным, следовательно, неистинным? Почему без всякого зазрения совести Рим называем вечным городом, а Москву стыдимся называть 3‑м Римом?

Вечный город и конец истории (Соловьев-отец — западник и сын — Владимир Соловьев — католикофил).