Статьи философского содержания (стр. 5 )

Эти два стремления, одно к восстановлению братства, а другое к собиранию останков прошедшего, отеческого, возникшие независимо одно от другого, по-видимому не имеющие ничего общего между собою, совершенно чуждые одно другому, — очевидно предназначены одно для другого; ибо собрание всех произведений ума и останков прошедшего и собрание всех пишущих и мыслящих было бы учреждением бесцельным, если бы не поставило своею целью, своею задачею разрешения вопроса о небратстве, т. е. восстановления братства; Знание же было бы отвлеченным и бесплодным, если бы оно занималось лишь вопросом «почему сущее существует», — а не вопросом о том, почему живущее умирает, почему одно, т. е. последующее младшее, вытесняет другое (т. е. предыдущее старшее, каким бы прогрессом это вытеснение не прикрывалось), почему отцы наши умерли и мы стали не братья?!..

Итак, объединение всех живущих (сынов) в деле воскрешения умерших (отцов), чрез которое мы становимся братьями, и есть та задача, для которой нужно и собрание всего произведенного умом человеческим, и собрание всех мыслящих и пишущих, собрание для приготовления младшего поколения к исполнению этого дела; т. е. Музей есть вместе с тем и школа, согласная и даже неотделимая от храма. Повсеместное же распространение Школ-музеев с храмами и есть средство собирания, братотворения.

* * *

Второе введение к Слову о деле80 (всех сынов человеческих, имеющему предметом всех отцов) обращается к ученым светским*, своим и заграничным, указывая им на их недостаток, состоящий в отрицании ими духовного, разумного, чувствующего в мире и во всей природе, в самом человеке, и потому в отделении от сословия духовного, но отрицании, конечно, лишь словесном**. Указывая этот недостаток, введение предлагает и средство заменить словесное отрицание деловым аргументом, положительным, т. е. делом общим, которое может дать положительный ответ (обращая слепую силу в управляемую разумом), но отвергнуть, дать отрицательный результат не может.

Отрицая божественное управление в мире, теургию без мистицизма, без всякой мистики, признавая господство слепой силы, они (ученые светские) забывают, что это господство объясняется бездействием разумной силы, бездействием человеческого рода в совокупности. Главным же виновником этого бездействия нужно признать ученое сословие, которое, отделившись от духовного, теургического сословия, отделившись от народа, знание обратило в созерцание, мышление, наблюдение или в кабинетное дело, или опыт, тогда как следовало объединить все народы в труде познания слепой силы, носящей в себе голод, язву и смерть, и, делаясь орудием Божественной воли*, превращать эту самую слепую силу в управляемую разумом, смертоносную в живоносную. Отделение ученого светского сословия от духовного и от народа есть лишь выражение несовершеннолетия рода человеческого. Совершеннолетие или объединение в труде познания совершается чрез присоединение или воссоединение со школами-храмами, посвященными Пресвятой Троице (как образцу [единодушия и согласия]).

* * *

Второе введение обращается к ученым светским81, своим и заграничным по вопросу о повсеместном учреждении Школ-Музеев, — коих дело заключается не в хранении и изучении лишь останков протекшего и отжившего, и не в наблюдении только текущего, настоящего, но и в направлении этого текущего (регуляции природы) для восстановления и оживления протекшего, — и воссоединении их (Музеев) с школами-храмами, собирающими и научающими всех во имя и по образу Триединого Бога для внехрамового осуществления общего дела всех сынов как одного сына. Введение указывает на ислам как на внешнего врага России, с которым она борется почти 1000 лет, и умалчивает о нем как о внутреннем враге**. Оно не говорит также, что Магометанство вольному страданию и смерти Христа противопоставляет бегство Магомета, делая из него величайшее событие, эру. Не сказано во введении, что Ислам противоположен и Ветхому завету, ибо начинает не с утверждения «Аз есмь Господь Бог», а с отрицания «Нет Бога, кроме Бога...»83. Не приписывая ничего положительного Богу из опасения очеловечения Его (антропоморфизма), оно (Магометанство) делается бесчеловечным, считая защиту веры словом и делом, т. е. полемику и войну, высшею добродетелью.

Нынешняя наука, подчиняясь городскому торгово-промышленному духу, купцам и фабрикантам, трудясь для комфорта и роскоши, т. е. для богатства, с одной стороны, и для защиты его — с другой, т. е. для войны, она, нынешняя наука, оказывается гораздо более магометанскою, чем христианскою. Чистая же наука, как равнодушная к бедствиям человеческим, равнодушная и к добру, и к злу, — не христианская и не магометанская, но все-таки ближе к последнему, чем к первому, т. е. к деизму и гуманизму в смысле не снисхождения лишь чувственным животным потребностям, а признания их благами жизни.

Записка от неученых к ученым осуждает выделение их в особое сословие, которое сделало мышление своим делом, а потому оказалось совсем не понимающим дела. Известное Контовское учение видит теологическое там, где очевидно теургическое, т. е. дело, а не слово, не Богословское, а Богодейственное, хотя и не действительное, а в метафорическом видит метафизическое, т. е. не замечает замены дела словом. Не признавая дела совокупного*, т. е. не становясь причиною, вернее орудием, дающим направление текущему, само делается мимолетным явлением, ничего прочного, существенного в себе не заключающим, и утешается предсказанием исчезновения, смерти, ибо относится созерцательно, пассивно к течению, к ходу, считая его фатальным.

Кантовское учение видит в Боге идеал для созерцания, притом еще для людей не в их совокупности, а в отдельности, ограничивая область деятельности частными, общественными только делами, а не единым общим делом, которое совсем не признается. Но Бог есть Идеал для сословия только мыслящего и не знающего дела общего и единого, т. е. сословия, которое и Бога считает лишь мыслию, и себя призванным лишь к мысли, к мышлению, тогда как те, которые считают себя призванными к делу, т. е. считают себя орудиями Божественного дела, и Бога признают деятелем, творцом и искупителем, создателем и воссоздателем.

Нам представляется на выбор: быть ли орудиями слепой силы природы, орудиями взаимного истребления и орудиями опустошения и истощения природы или же орудиями Бога, орудиями воссоздания. Признать факт истребления, признать себя орудием истребления и отказаться от осуществления святого, Божьего дела, восстановления истребленного — значит стать позитивным, положительным человеком.

* * *

Переход от Истории как факта, или от раскаяния в том, что мы делали и делаем, к Истории как проекту, или к тому, что должны делать»84.

Общее заглавие записки должно быть вопросом об Общем Деле, т. е. проектом Истории, обращенным к людям мысли, к ученым духовного сана и военного дела, т. е. так называемого средневекового миросозерцания, и к ученым светского, гражданского, т. е. к людям нового мировоззрения, гуманистического, языческого, саморазрушающегося, ибо Новая История есть История падения и распадения. Указание на «Дело» есть ответ на вопрос о средстве восстановления родства, возникающий из сознания этих причин упадка родства. История как факт и состоит из сознания этих причин, а История как проект есть указание на средство. История как факт заключает в себе два направления: духовное (средневековое) и светское (нововековое)**. Первое видит в упадке родства зло, а последнее в замене родственного юридическим, гражданским, в эмансипации сынов и дочерей видит благо, т. е. свободу, которая и есть собственно рознь. Для восстановления единства (в братски-отеческом деле и всеобщеобязательном воспитании и в братски-сыновнем, в защите жизни, которая выражается в обязательной воинской повинности) необходимо обратиться и к людям нового мировоззрения, причем нужно не забывать, что первое, средневековое, хотя оно было военное, рыцарское, а вместе и духовное, но оно иначе относилось к усовершенствованию оружия, чем новое, по преимуществу гражданское. То, что новое считает прогрессом, то средневековое считало злом, налагало проклятие на употреблявших усовершенствованное оружие. Так восприняло оно и порох.

Записка, имеющая целью объединение (следствие сокрушения о раздоре), обращается к человеческому роду в его розни, выраженной в отделении духовного от светского, военного от гражданского, отделении, которое нам кажется уже нормальным, естественным, или же она (записка) обращается, с одной стороны, к духовному и военному* вместе, как имеющему нечто общее, убеждая первое благословлять на [1 слово неразб.] подвиг второе, а с другой стороны, к светско-гражданскому, которое враждебно и духовному, и военному, приглашая их от частных дел к общему, так как наибольшая противоположность выражена между духовно-военным и светско-гражданским. Когда воинская повинность объединит всех в труде регуляции, тогда военное дело не будет противоречить духовному, как средство спасения от голода, от греха раздора политического, гражданского.

Вопрос о Деле, обращенный к людям мысли или к ученым духовного сана и военного дела, т. е. людям средневекового мировоззрения, и к ученым светским, к людям мысли без общего дела, — гражданским, т. е. людям нововекового мировоззрения, к людям знания без общего дела, неопределенного гуманизма, есть вопрос о том, чем должно быть дело сыновнее (всеобщая воинская повинность) и дело отеческое (или всеобщее обязательное воспитание), чтобы быть — первое вполне братски-сыновним, или всесыновним, а последнее также вполне братски-отеческим, или всеотеческим, т. е. чтобы воинская повинность требовала не борьбы с себе подобными, братьями, чтобы она не была небратством, а воспитание было общим для всех или всех делало участниками знания слепой силы.., уничтожило [бы] разделение на ученых и неученых.

Кремль-крепость и Кремль-храм 85

В Музее, как органе изучения и обращения истребляющей силы в оживляющую, и заключается примирение светского и духовного

Призыв к ученым светским о соединении с учеными духовными или о соединении Храма, посвященного Пресвятой Троице как образцу согласия (или объединения сынов в деле отеческом), с Музеем как памятником предков, и соединении Музея, как органа изучения силы умерщвляющей, с Храмом трех Воскрешений, т. е. [об] обращении Кремлей, или центральных кладбищ и всех местных, в храмы-музеи, обращении смертоносной силы в живоносную, ибо Музеи — только представители кладбищ**. Светских нужно убедить, что религия есть культ предков, т. е. что Бог есть Бог отцов, ибо они не любят напоминания о смерти, а любят живое, т. е. сильнейшее проявление смерти, например, войско, разрушение самих себя и других. Духовных нужно убедить об участии знания в деле воскрешения и о Пр. Троице как образце.

Юбилей 1000-летия был праздником светским, т. е. началом государства или призыва князей, тогда как он, юбилей, был праздником и духовным, т. е. началом христианства, и ставил вопрос о противоречии между военно-гражданским и христианским, т. е. светским и духовным, о противоречии Музея и Храма*.

Для примирения светских с духовными нужно перевести термины Церковного языка на светский, расширив смысл последних. И светские поймут сокрушение о падении человека, грехе и смерти, четыредесятницу с неделями приготовительными, если будет указано некоторое сходство этого сокрушения с мировою скорбью, когда в учении о Троице будет указан образец такой жизни всех людей в совокупности, в которой мировая скорбь переходит во всемирную радость. Когда будет указано, почему понятный светским идеал нужно заменить проектом осуществления в самом мире того, что мы привыкли представлять вне мира, когда во внутренней жизни Триединого Божества будет указан путь, которым будут устранены пороки прогресса: превозношение младших над старшими, вытеснение сынами отцов, — тогда Триединое Божество станет образцом для всех. Относительно вытеснения русский народ сделал большие успехи. Можно смело сказать: не будь власти над ним, он давно бы избил всех своих стариков. Молодому трудно представить себя старым. Потому-то он и беспощаден к старости. Крестьянство не составляет исключения по отношению к старости. И нынешнее крестьянство решительно не могло бы назвать Христианское Крестьянским. Общая с животными любовь к детям еще остается, сверхживотная же любовь и почитание к родителям исчезает с каждым днем.

Если еще и можно назвать человечество Крестьянством, за исключением горожан и кочевников, ставших блудными сынами, то [следует сказать, что] крестьянство не осталось сынами человеческими, и Христианское, общее дело, Литургия и Пасха не станет крестьянским, т. е. Крестьянская наука, обращающая смертоносную силу в живоносную, не будет оживлять прах, превращать его в тело и кровь наших родителей; а между тем Россия — земля голода или неурожаев от засух и ливней, страна, куда сходятся пути всех заразных болезней от Востока и Запада, т. е. страна санитарно-продовольственного вопроса, который и составляет предмет крестьянской науки**.

Христианская вера обратилась бы в Платоническую философию, если бы не сделалась Крестьянскою. Название Крестьянскою Христианской не только отличает ее от Магометанской, как кочевой, и Языческой (деистической, политеистической), как городской, но выражает самую сущность Христианства: возвращение к праху предков, в село (Пасха) для оживления его, или воскрешения, для чего средством служит Крестьянская наука. Внехрамовая Литургия, которая не хлеб и вино, а самый прах должна превратить в плоть и кровь наших отцов, есть не что иное, как Крестьянская Литургия, Общее дело всех, ставших крестьянами. Таков результат 1000‑летней Истории России, к коему должен был прийти Музей 3‑го Рима, [в] земле крестьянской основанный в 999 году от основания Русского государства.

ПРЕД СОВЕРШЕННОЛЕТИЕМ 86

(Совершеннолетием, равнозначущим воскрешению.
Искусство предполагает знание цели и способность доведения до совершенства)

Не в природе Бог, а с нами Бог.

Прожив столько тысячелетий, род человеческий еще не решил, для чего он существует и на что способен? В чем должно состоять его дело, его искусство? Это и есть «Вопрос об Искусстве». Нерешенность этого вопроса указывает на несовершеннолетие, а постановка вопроса говорит о приближении совершеннолетия.

Чем должно быть Искусство и чем оно было и есть? или Искусство как Дело и как Игра. Переход от Игры к Делу есть переход от несовершеннолетия к возрасту совершеннолетнему, от обязательного к добровольному. Отсутствие общего дела, участия в нем всех и производит общество несовершеннолетних, которое опеки, власти или дядек не желает, а жить без них не может (см. «Самодержавие»).

Игра

Юбилейная Выставка XIX-го века* как собрание игрушек, указание на причины войн в себе заключающая и даже возбуждение к ним, будет иметь при себе так называемый Парламент религий87 и другие конгрессы, как игры в единство, в примирение. К таким же съездам нужно причислить и Гаагскую конференцию, после которой учинена легкомысленная наглость англичан над бурами.

Но эти игры не лишены значения, они указывают на приближение совершеннолетия, и можно надеяться, что преемница Гаагской Конференции поймет, что для примирения нужен союз, но не на не-делание, а на объединение для дела, определяемого и рождением, и смертию. Против светской юбилейной выставки нужно поставить –

Дело

Священный, девятнадцати-вековой Юбилей Рождества Христова как призыв к делу, к вере как осуществлению чаемого, [ко] вступлению в совершеннолетие (в меру возраста Христова), начало которого могла бы положить Конференция Мира, если бы своею задачею поставила введение всеобщего обязательного образования или познавания в связи с всеобщей воинскою повинностью для обращения орудий истребления в орудия спасения от общих естественных бедствий в исполнение Заповеди, которая составляет условие для всеобщего воскрешения, [Заповеди,] требующей соединения веры и знания: научите (школа — знание), крестяще (храм — вера) вся языки по образу Триединого.

В одном уже признании всего прошлого и настоящего несовершеннолетним* выражается глубина любви Христианской — это амнистия, а вместе открывается безграничная надежда после полного отчаяния (пессимизма), ибо если, с одной стороны, выставка говорит о шаловливости, баловстве, то с другой стороны, она же может служить указанием на талантливость и подавать большие надежды в будущем, когда дело заменит игру.

Несовершеннолетие нашего времени выражается в старческом безверии как естественном следствии протестантского отделения веры от дела и католического мнимого дела (творение подобий, военные шалости под знамением Креста).

Детская же вера, не знающая раздвоения, при совершеннолетии становится действительным осуществлением чаемого. Чрез Школу к Храму (вера) присоединяется Музей с вышкою (т. е. Знание силы созидающей и разрушающей, рождающей и умерщвляющей, История и Естествознание в форме Астрономии).

Пред нами повторяется век, когда кончается язычество и начинается Христианство, т. е. когда против восстановленного, нового язычества поднимется Христианство, почерпнув в старой заповеди «Будьте как дети» новую великую силу.

На всемирной Выставке мы имеем весь Пантеон язычества без мифической оболочки, собравшийся для окончательного вытеснения христианства.

Выставка всемирная есть изображение женщины, которой все боги, т. е. вся природа, суша и море, подземное и подводное царства руками купцов и фабрикантов, поработивших ученые силы, приносят дары, делая подобия всему, что есть на небе и земле, и вытесняя все, что не может служить богине выставки, и все, что нарушает брачный пир, разгар которого она и должна представлять, если будет верным изображением города (или мiра, от которого отрекся Христос, говоря, что Он не от мiра сего), т. е. внутри она должна быть изображением утонченного сладострастия, а извне — утонченной жестокости или представлять крепость с новейшими изобретениями истребительного искусства. Такое изображение внешности находится в причинной связи с внутренним изображением, ибо милитаризм есть необходимое последствие индустриализма, т. е. выставка есть храм самой фанатической, кровожадной религии, которая не останавливается ни пред какими жертвами. Всемирная Выставка, будучи собранием произведений соперничествующих держав и враждебных сословий, чревата внешними врагами и внутренними раздорами, т. е. борьбою 3 и 4‑го сословий, одинаково враждебных к 5‑му сословию, представителем которого является Россия и Китай; разъединить, посеять вражду между ними и ставят себе задачею все океанические державы и особенно Англия и Германия*. Город, коего выставка есть точное подобие, расходуя все силы на производство игрушек и на борьбу за них, вытесняет все, не имеющее непосредственного приложения. Кладбища, которым кипучая жизнь, т. е. убийственная, дает столько жертв, вытесняются не по гигиеническим [только], но и по «нравственным» причинам, умиряющим борьбу и указывающим тщету жизни городской. Кладбища и Кремли (отжившие крепости), бывшие центрами, должны стать вновь ими, чтобы собрать все, вытесняемое городом, все знания и искусства, относящиеся к небу и умершим (к Истории и Астрономии). Тогда Музеи, воздвигаемые живущими умершим, сынами — отцам, перейдут к самому праху их на кладбища, а вышки их, вооруженные орудиями регуляции силы, по слепоте смертоносной, разумом и чувством всех направляемые, станут живоносными. Для несовершеннолетних обязанность к отцам ограничивается поддержанием их жизни, а для совершеннолетнего рода человеческого требуется всеобщее Воскрешение, без чего даровое и рожденное не станет трудовым. Для рожденных, получивших жизнь, невозможно совершеннолетие без исполнения долга к давшим жизнь возвращением жизни. Потому Совершеннолетие = воскрешению отцов и бессмертью сынов, равно и Совершенству, подобию Триединому.

СМЫСЛ И ЦЕЛЬ ЖИЗНИ, ИЛИ ЧТО МОЖЕТ ДАТЬ ЖИЗНИ НАИВЫСШУЮ ЦЕННОСТЬ 88

Только жить не для себя, не для других, а со всеми и для всех и значит этот ответ.

Объединение живущих для воскрешения умерших, или объединение** сынов для возвращения жизни отцам есть единственно естественное дело или акт природы, переходящей от слепоты к знанию и управлению собою***, и для человека как сына умерших отцов, его истинного имени, нет и не может быть другой цели, более нравственной и разумной, как и для Высшего Существа, созидающего человека по Своему образу чрез него самого, не может быть ничего более благого и совершенного, как сказанное объединение, которое есть и умиротворение, и братотворение, а братство сынов немыслимо без воскрешения отцов, в котором только (т. е. воскрешении) оно (т. е. братство) сознает себя. В воскрешении же, или отцетворении чрез братотворение, заключается и истина, и благо, и красота нетления. Союз сынов, обращая слепую силу, которая, рождая сынов, умерщвляет отцов, в воссозидающую и оживляющую, возвращает жизнь отцам и себе приобретает бессмертие. Воскрешенные отцы в свою очередь соединяются в союз сынов для возвращения жизни своим отцам, расширяя далее и далее область мироуправления и миросоз[да]ния. Распространению регуляции на отдаленные миры в пространстве вселенной соответствует воскрешение древнейших поколений во времени, в Истории, пока все поколения прошедшие не явятся в настоящем на объединенных их разумом и чувством мирах вселенной.

Объединение или братотворение совершается чрез усыновление, чрез возвращение к земле или праху предков, из городов к селам или чрез всеобще-обязательную воинскую повинность, превращаемую всеобще-обязательным образованием в естествоиспытательную силу для изучения силы рождающей, [для] сознания родительского сынами и дочерьми в себе, а следовательно, своего в них, и для изучения силы в себе и вне себя и обращения [силы] рождающей в воссозидающую и умерщвляющей в оживляющую. Это одна и та же сила, которая при бессознательности, или слепоте, делается рождающею и умерщвляющею, а при сознании и управлении ею — воссозидающею и оживляющею.

Нравственность, этика объединения живущих, или сынов умерших отцов, требует от каждого: Жить не для себя, но и не для других, а со всеми живущими для оживления всех умерших, т. е. требует ни эгоизма, ни альтруизма, при которых страдание, а стало быть и смерть (зло) неизбежны для всех, а мнимое кратковременное благосостояние лишь для немногих — такова нынешняя жалкая нравственность. Жить для себя (отрицательная заповедь) — значит приносить жизнь других в жертву себе, жить для других значит приносить свою жизнь в жертву другим, т. е. или лишать жизни других для себя, или лишать жизни себя для других, следовательно, служить смерти*, а не жизни, тогда как жить со всеми живущими для возвращения жизни умершим и приобретения бессмертия себе значит служить жизни.

Жить не для себя, но и не для других, а со всеми живущими для оживления всех умерших чрез обращение слепой природы в управляемую разумом всех** во исполнение воли Бога отцов***, — в этой неуклюжей формуле заключается и отрицательная заповедь, и положительный выход за пределы зла и малого добра в одно добро, дается Цель и смысл жизни, причем наука и искусство человеческое возводятся на самую высокую ступень и примиряются с религиею, исполняя наивысшую ее наибольшую заповедь и чрез все это жизнь получает наивысшую ценность.

* * *

По голове — человек, по туловищу — скот и зверь

По голове — человек, по туловищу — скот и зверь89. Соединение скотского и зверского с человеческим есть, конечно, великая загадка (сфинкс), соединение <же> божеского с человеческим будет разгадкою. Весь вопрос заключается в том, что такое третья нога или рука. Какое ее назначение? Это регулятор природы, это орудие воскрешения.

Сфинкс — это изображение человеком самого себя в его нынешнем состоянии, соединение двух природ и двух воль (хотений): человеческой и животной. Это изображение было выражением глубочайшего стыда и совести. Не человек (т. е. не человеческое как, улучшенное животное, <как> чувственное, превращенное в эстетическое) есть разгадка, а богочеловек как существо познающее и властвующее над слепою силою природы — точнее же, сын человеческий и Божий — <есть> ответ на вопрос, <задаваемый> Сфинксом.

* * *

Человек или сын человеческий?

Человек или сын человеческий? Безбородый гуманизм* или христианство? Отвлеченный деизм или Триединство? О незаконном рождении теоретического разума из практического. Вопрос о двух разумах90.

Вопрос, почему, называя себя в отдельности Ивановичами, Петровичами, т. е. сынами своих отцов (а в народе даже опускается личное и остается лишь отеческое), почему в совокупности мы не называем уже себя «сынами человеческими», а с гордостью величаем себя словом «человек», словом отвлеченным, неопределенным. Для чего допущено это неправильное обобщение, неточный вывод? Еще с большею гордостью называем себя «гражданами». Но что значит самый полноправный гражданин, т. е. имеющий право избирать дядек, находиться под надзором им самим избранных, — что <это> значит, как не признание себя несовершеннолетним? Под словом «сын» заключается обязанность, долг к отцам, который растет для каждого вместе с старением отцов и достигает высшей степени по смерти отцов, делаясь общим долгом всех сынов, как одного сына ко всем отцам, как одному отцу.

Благодаря неправильному обобщению, причиною которого было отделение теоретического разума от практического, образовалось особое сословие, живущее отвлеченностями, забывшее о своем происхождении, а следовательно, и не знающее своего долга, не знающее, что нужно делать. Это — ученое сословие и вообще так называемая интеллигенция, духовная и светская. Для первой <т. е. для духовной интеллигенции> открывается дело в повсеместном построении школ-храмов, посвященных Пресв. Троице как образцу единодушия и согласия, а для второй <для интеллигенции светской> — в присоединении к школам-храмам школ-музеев, которые не ограничиваются хранением останков прошедшего, а присоединяют к нему наблюдение и регуляцию текущим для восстановления протекшего, чрез что и произойдет воссоединение интеллигенции с сельским народом, живущим еще в родовом быту. Ученое же и интеллигентное сословие, наиболее удалившееся от родового быта, создало искусственный быт. Гуманизм с деизмом, или без него, и есть выражение ученого сословия. Гуманизм с деизмом, как последним остатком религии, нашел свое выражение в парламенте религий в Чикаго. Этот парламент, признанный даже папизмом, может считаться господствующим в настоящее время. Старокатолики не приняли участия в парламенте религий, англикане не высказали особого участия к нему. Обращение к ученым духовного сана имеет в виду этих мнимых христиан, участников Чикагского парламента, а обращение к ученым светским разумеет гуманизм без деизма — гуманизм, заменяющий Бога слепою силою, а человека низводящий в животное. К таким ученым причисляются не последователи лишь Дарвина, но и их противники, признающие культурно-исторические типы, непримиримые, как волк и ягненок.

Общий источник светского и духовного гуманизма и брютализма заключается в обращении сына человеческого в человека. Это — двусмысленное выражение и мнимого достоинства, и действительной слабости, откуда естественный переход к признанию его, человека — этого неопределенного существа — по рождению или по вырождению животным.

Бог отцов. В религии живой, народной Бог не отделяется от умерших отцов; только в религиях искусственных, отвлеченных, ненародных, каков, например, деизм, не считается необходимым это соединение. И тем не менее и деизм, признавая бытие Бога и бессмертие души, т. е. существование первого и последних (душ умерших отцов), не отвергает этого союза, но не видит и не замечает, что в неотделимости Всемогущего Существа от наших умерших и заключается все упование людей, не лишенных чувства, еще не достигших отчуждения (индивидуализации), еще не блудных сынов. В названии человека по отечеству заключается признание своей принадлежности отцам, от которого <(т. е. от такого признания)> эманципирует, освобождает гуманизм. Для всякого народа Бог есть Бог именно его предков, Бог его Истории, и наши протестантствующие катехизисы, вычеркнув из первой заповеди благодеяния Его (Бога) еврейскому народу (освобождение от египетского ига) и не заменив их благодеяниями всему роду человеческому и своему народу, поступили и бесчеловечно, и безбожно.

Самодержец делается орудием именно Всемогущего, Бессмертного Существа, в любви которого пребывают умершие отцы, лишенные тел, — чем и определяется, какого именно дела орудием делаются сыны человеческие.

Если под «человеческим» разуметь смертных, как это вероятно, и значило вначале, то сыны человеческие и будут значить сыны умерших отцов. «Сынов умерших отцов» заменяют два отвлеченных понятия: «человек» заменяет «сынов человеческих», а «смертный» заменяет «умерших отцов». Эта замена, благодаря которой рожденные (сыны) отделены от умерших (отцов), есть преступление против истины и блага, т. е. против знания и нравственности. (Чрез умерших отцов связывается небо и земля, Бог живых <для Него наших> отцов с сынами умерших отцов.) Признание себя смертным есть лишь вывод из смерти всех предшествующих поколений, т. е. наших отцов, дедов, следовательно, замена сокрушения о смерти других сокрушением о своей смертности. В этой замене заключается не один недостаток любви, легко или нелегко пережившей смерть своих отцов, но и забвение виновности в смерти наших предшественников и вообще своих ближних, ибо всякая неприятность, сделанная другому, входит в сумму тех действий, которые производят или ускоряют смерть.

В Триедином Существе дан нам образец единодушия и согласия именно в деле отеческом.

ВОПРОС О ГОЛОДЕ КАК ВОПРОС СВЯЩЕННЫЙ, РЕЛИГИОЗНЫЙ 91

Если религия есть совокупная молитва всех живущих о всех умерших, то под молением и мольбою разумеется не просьба и прошение, а благодарение, евхаристия Богу отцов, конечно, не словесная лишь. Совокупная молитва всех живущих о всех умерших — не внутренняя только... Все силы природы — орудия этой общей молитвы. Всеобщее воскрешение — ее полное выражение. Но дела — Литургии верных — нет, пока не совершилось общения в хлебе и вине; т. е. <пока> существует голод, и религия будет молитвою не об умерших лишь, но и о тех, которым грозит смерть, т. е. <о> голодающих в особенности, как и о всех смертных вообще.

Пока существует город, будет и голод, ибо город в действительности есть скопление людей не сеющих, не жнущих, а только придумывающих способы отнять хлеб у сеющих, оставляя им мякину, плеву и плевелы. И чем многолюднее становятся города, тем более села, приобретая от городов ненужное, терпят нужду в необходимом. Идеально же город есть, а проективно должен быть временным съездом и постоянным лишь комитетом избраннейших людей из сел по делу о голоде, язве и смерти, не от себе подобных происходящих, а от силы слепой, много жизней поглотившей. Но необходимость вынуждает город вспомнить о селе, ибо за гибелью села неизбежно последует гибель и города. Город, создавая такие учреждения, которые должны хранить память об умерших, не должен ли вменить им же в обязанность не забывать и о тех, которым грозит смерть, т. е. о живущих вообще и <особенно о> голодающих, которым смерть не грозит, а уже гложет <их>. Такая задача более чем естественна, ибо с гибелью живущих погибнет даже и память об умерших. Но должны ли эти учреждения собирать для голодающих деньги, которые вносят соблазн внутрь и привлекают нарекания извне, а если не должны, то в чем должно выразиться участие их к голодающим? Не должны ли <эти учреждения> только вызывать сострадание? Нет, не сострадание только, не чувство лишь, но и мысль о незаконности существования города. Притом эта мысль не должна оставаться только знанием, а <должна> сделаться планом естественного перехода в село, когда регуляция станет общим делом всех.

Собрать образчики всех суррогатов хлеба, которыми питается народ в этот тяжелый год <(голодный 1891 г.>, и соблюсти <их> каким бы то ни было путем на вечную память потомству, — это и будет Музей голода в селе, [голода], обусловливаемого более и более увеличивающимся населением городов, несмотря на то, что смертность в городах выше смертности в селах.

Музей есть дума города не о себе, а о селе, т. е. он должен быть совестью, которая указывает на бедствия, причиняемые городом селу. Выражением этой совести должен быть добровольный maximum в налоге обязательном, <который может требовать лишь необходимый на служение общим интересам> minimum. Поучительное действие Музея — если бы оно было — и состояло бы в добровольном возвышении налога от minimum’a, <удовлетворяющего лишь насущные потребности,> до значительного maximum’a, <способного удовлетворить все идеальные запросы человеческого духа*.>

ВОЗМОЖЕН ЛИ МИР? УСЛОВИЕ, ПРИ КОТОРОМ МИР ВОЗМОЖЕН 92

Для человеческого рода, коего жизнь состоит в взаимном истреблении, мир возможен лишь при всеобщем воскрешении. Пока человек не будет воскрешать, он будет убивать. Прочный мир, т. е. вечный, тогда только будет заключен, когда будут возвращены не пленные только, а все убитые живыми. Без исполнения этого условия вражда останется, не будет искоренена. Те, которые не признают возможным вечного мира, на невозможности ли возвращения жизни основывают свое отрицание вечного мира и мира вообще? Испытываемая постоянно и повсюду вражда предрасполагает к неверию в возможность мира. В этом случае невозможность воскрешения считается признанной, как несомненное, а поэтому отвергается <и> возможность мира.