Статьи философского содержания (стр. 2 )

Идеал теоретического разума для разумных и чувствующих существ не делается долгом познания и управления слепою силою мира или миров.

* * *

Кант29, подвергнув критике разум человеческий, осудил его на вечные противоречия, признал его неспособным знать истину, действительность. Мир мы знаем не каким он есть действительно, а только таким, каким он представляется нам. Из этой неспособности разума продолжатели Канта делали предмет гордости. Но если мир и не может быть не чем иным, как только таким, каким мы его представляем, то он и есть наше представление, и вот из глубины унижения, без всякого усилия и труда с своей стороны [человек] стал даже творцом или отцом мира и богов. Признание за собою такого высокого достоинства, прирожденного права не осталось в сочинениях только философов, не отличавшихся особой ясностью, а перешло в произведения поэтов и художников. Короли в Германии, также получая философское образование, как и художники, не жалели средств для увековечения этих притязаний. Мнимое достоинство человеческого рода, в особенности германского, выражено было в монументальной живописи. Мюнхен и Берлин особенно подвизались на этом поприще. Дворцы сделались Музеями. Стены дворцов стали картинами. [В Мюнхенском дворце] пять зал отведено нибелунгам, [1 слово неразб.], четыре — Одиссее, начиная от входа, где начинаются барельефные картины Шванталера и т. д. Залы Танц с танцующими гениями, кариатидами; Зала битв (1805—1815). Зала Карла Великого, зала Барберука, зала Габсбургов, наконец, Тронная, или Виттельсбахова. Hofgarten, окруженный с двух сторон аркадами с историческими фресками (из истории Баварии и сценами войны за независимость Греции) и пейзажами.

* * *

«Человеческий образ есть идеал эстетического разума»30.

Понятие об образе человеческом зависит от определения «человека», ибо слово человек означает, что он, с одной стороны, не-животное*, а с другой — не-божественное существо.

Человек есть существо, переходящее от рожденного к самосоздающему, или, вернее сказать: Бог творит человека чрез него самого (это и значит разумно-действующее или одаренное разумом и волею), т. е. люди сами делаются причиною самих себя. В этом и состоит их задача или цель, — чтобы они сами становились своим делом, своею причиною, но не последнею, не безусловною. Обращая отвлеченное, философское в видимое, осязательное, [приходим к тому,] что «Причина» оказывается Отцом или целым рядом отцов-предков, точнее, «родителей». Такое превращение или действие есть общее всех без исключения дело людей, т. е. всеобщее воскрешение отцов.

К тому же самому заключению придем, если дадим человеку наименование сынов человеческих и дочерей человеческих. — Такое название есть общее всем и необходимое, а не случайное.

Наконец, если мы назовем человека созданием Божиим и вместе подобием и образом Создателя, то этим самым укажем на его назначение и цель.

Итак, если человек есть существо разумное, действующее, которое из орудия слепой силы превращается в волю этой силы, т. е. природы; если люди — Сыны, имеющие исполнить долг к отцам как создания Триединого Бога, то почему философия, соединяющая в себе теоретический и практический разум, названа суждением, т. е. мыслию, а не действием, творением, воссозданием? Если функция, объединяющая два разума, признается «суждением», то в этом нельзя не видеть происхождения этого учения от сословия, осужденного на мышление.

-------

Вся философия несостоятельна, если она есть мысль без дела.

Отвлеченное ложной философии истинная философия обращает в видимое, осязательное. Такое превращение мыслимого в действительное есть дело всех людей без исключения, а не одного ученого сословия, дело реальное, нравственное и религиозное.

* * *

К которой из двух критик нужно причислить это сочинение по философии Истории, рассматривающее последнюю, т. е. Историю, с точки зрения безродного, одинаково чуждого всем народам (всемирного) мещанства?31 К критике чисто теоретического разума причислить нельзя, потому что в этом сочинении природе приписываются планы, намерения, правда очень узкие, жалкие, к каким только и способно безродное мещанство. По особого рода псевдоскромности, свойственной городским нахалам (не решившись даже признать существование Бога), Кант не хочет назвать этого плана провидением. Ради скромности он впадает в нелепость, приписывая слепой силе намерение.

К критике практического разума [нельзя причислить] потому, что водворение мира не вменяется в обязанность всем людям, а предполагается только, что История, написанная в этом духе, может косвенно содействовать осуществлению мира. Но это примирение не требует братства, люди могут быть и дьяволами, только имели бы ум.

* * *

Но чтобы эти основы не были отвлеченными32, нужно было признать Бога — образцом для подражания, приближающим нас к Нему, а не Идеалом, недоступным для нас, тогда наше настоящее ничтожество не было бы безвыходным. Космологии нельзя было отделять от психологии, ибо объединение в регуляции обратило бы слепую силу первой в управляемую разумом и чувством последней.

* * *

«Правильным следствием теоретической слабости…»

«Правильным следствием теоретической слабости последней философской системы, выработанной культурою Западной Европы, было то обстоятельство, что Гегель ничего не знал о кризисе, испытанном германским миром, и не дал России места в своей системе. Как его знание не было в действительности познанием и закончанием, но лишь повторением прежнего, так он считал возможным, что христианско-германский мир достигнет своего совершенства, составит цель и окончательный пункт развития человечества в своем самосознании, то есть в бесплодном и тавтологическом воспоминании пройденной истории. Его система, лишенная творческой силы, исключала само предположение разрыва со всею предшествующею культурою, и потому не выставила и вопроса о новой культурной ступени, о новом периоде истории, о новом народе». (Бруно Бауер — Rußland und Germanienthum, 1893.)33 Система Гегеля, обнимая только прошедшее, но не будущее, видя окончательную цель в мысленном только представлении пройденной истории, а не в действительном творчестве, признавала Германию завершением человечества. Те же, которые не признают за Германией такого преимущества, не могут признавать и мысленного представления за окончательную [цель] человеческого рода.

* * *

[Нужно] признать категории привычками

[Нужно] признать категории привычками34, имеющими местное и временное значение, верными, но лишь относительно и условно, для [чувствующего и мыслящего] существа, [а] относительно слепой вещи или слепой силы верными даже безусловно. Полагать же эти законы границами деятельности разумных существ, взятых в совокупности, было бы верхом беззакония, а между тем все практические философии предполагают уже это беззаконие, считают его аксиомою. Поэтому практическая философия старается ввести справедливость во взаимное стеснение. Тесни своего ближнего* (без этого уже нельзя) и себя позволяй настолько же стеснять.

Ни одна система практической философии не возвышается до общего дела, ни одна не говорит о том, чтó нужно делать людям в совокупности, и это в то время, когда община человеческая** поделила последний запас свободных земель на земном шаре, т. е. в Африке и Австралии, вовсе не думая о том, что до ближайшей земли, отделенной не безводною, а безвоздушною пустынею, считается с лишком триста тысяч миль и на самой этой земле или дочери нашей земли нет ни воды, ни воздуха, нет условий жизни для существ, которые не способны сами их создавать, которые привыкли жить на готовом, даровом. (А легкомысленно только смеются.) Всякий согласится, что луна может сделаться жилищем только таких существ, которые сумеют дать ей атмосферу и вообще все условия, необходимые для жизни. Те же существа, которые не умеют управлять и исправлять свой дом устроенный, т. е. землю, еще менее могут достроить только что начатое строение или возобновить разрушающееся строение.

Но если для разума метафизического и позитивного самый вопрос о внеземном пространстве не как понятии или представлении, а как распространении, как движении составляет безумие, то по инстинкту люди, сами того не подозревая, занимались этим вопросом и продолжают заниматься: высчитали же расстояние до Луны, проведали же, что там нет ни воды, ни воздуха, хотя разум отрекается от этого вопроса и передает его фантазии. Запас силы на земле ограничен. Человеческому роду следует подумать о том, какое дать назначение этому капиталу ввиду предстоящего земельного кризиса. А на думу он может сойтись в виде международного съезда или собора.

Важность этого вопроса, предусматривающего недостаток земли в ближайшем будущем, заключается в том, что этот вопрос сближает в себе дело предков с делом потомков. Если бы люди были действительно разумные существа, т. е. такие, которые понимают свое настоящее положение и действуют сообразно этому положению, то что они должны бы делать в предведении приближающегося недостатка земель, чтобы хотя не проклинали нас наши потомки? Искать ли новых земель вне земли? Но для этого нужно заняться самою землею, нужно то, чего недостает новым землям, например, Луне, и что на земле дается даром, сделать произведением труда. Разумеем труд не врознь, в одиночку, [говорим] не о труде лишь братства, а о труде рода. Если для перехода потребуется, чтобы человек стал весь — плодом труда, чтобы в нем не было дарового, чтобы рожденное обратилось в воссозданное, то очевидно, что вопрос будет не о потомках, не о тех, которых не было, а о воссоздании тех, которые прежде были, т. е. вопрос о предках. Или если признать переход невозможным, то человеческому роду нужно наложить на себя нравственное воздержание с целью прекращения деторождения, но в таком решении вопроса, хотя средство будет нравственно, но цель безнравственна. Только в воскрешении и цель, и средство нравственны.

Prius35, необходимое предположение всякой практической философии есть фатализм, слепо верящий, что человек обречен на неродственность и смертность (что, как мы видели и еще увидим, есть одно и то же). Закон взаимного стеснения и вытеснения предполагается роковым и неизбежным. Практическая философия и ограничивает свою задачу равномерностью или закономерностью стеснений между людьми. Что касается [до] закона вытеснения, до долга сынов к отцам, то практическая философия нашего времени вычеркнула этот вопрос из своей программы: она освободила сынов от долга, а закон вытеснения, смерть этим самым признала неизбежным. Она осмеяла все обряды, обычаи, исполняя которые, сыны полагали, что они служат отцам, и этим отвергла народную религию. Если изображают смерть в виде скелета, то изображают ее как следствие, если же хотят изобразить как причину, то нужно представить ее в виде цветущего юноши, ибо цветущее развивается за счет отцветающего. Если отец, худея, обращаясь в скелет, радуется, видя расцветающие силы сына, то это только тогда согласно с всемирным законом нравственности, когда и сын не забывает своего долга к отцам. Если же хотят изобразить общую причину смерти, то нужно представить мрак, тьму невежества или то, что называют светом нынешней философии, особенно практической.

Практическая философия оттого и узка, что она от теоретической отделена. Без знания нет, невозможно дело. Пока теоретическая бесчувственная философия любуется стройностью законов стеснения и вытеснения, любуется небесным сводом, и практической оставалось только восхищаться внутренним долгом, ибо надлежащего приложения он иметь не мог.

Но если практическая философия равнодушна к делу отцов и предков, то она не отвергает долга к сынам и даже к потомкам, а потому вопрос о всеобщем земельном кризисе не может быть безразличен для нравственной философии. Поземельный кризис требует, чтобы долг к потомству стал делом. Для горожан этот вопрос не будет понятен. Крестьяне же, особенно малоземельные, легко поймут даже всемирное значение этого вопроса. Время образования для села наступит, когда астрономия получит практическое значение, а не будет только предметом любопытства. Время, когда не останется ни одной десятины незанятой земли, гораздо меньше того, которое нужно для исследования ближайшего к нам небесного пространства, т. е. самой земли как небесного тела, только нашим невежеством не признаваемой небесною и даже нашими делами лишаемой такого достоинства. Посвятить крестьян в этот вопрос легко, сказав, что у Отца Небесного обители многи, и сама земля есть небесная обитель, обезображенная нашими делами, что требуется только большой труд; но пока не потребуется делового участия с их стороны в этом вопросе, бесполезно и знакомить их с этим вопросом.

Что значит обезображение земли как небесного тела, небесной обители, и что значит возвращение ей небесной красоты? Земля живет в небе, оживляется небесною силою Солнца, оживляется, но в неизвестной нам степени, и светом самых отдаленных миров и космическим веществом вселенныя. Но такую жизнь земли мы только, и то изредка лишь, представляем, а участия в ней не принимаем, а все наши бедствия происходят от того, что мы участия [конец листа, далее не сохранилось.]

МИР ЕСТЬ ПРЕДСТАВЛЕНИЕ 36

Со времени Канта каждый немец (и вообще европеец) уверен, что «мир есть его представление», тогда как следовало бы сказать, что и самое представление совсем не наше или не совсем наше.

«Каждое существо может быть воспринято другим существом только как материя, как вещь, одаренная способностью движения» (вернее сказать по этому воззрению просто: вещь движущаяся); «и только для себя оно может существовать и является себе как дух, одаренный сознанием, ощущением и волею», — <но не чувством.> Из чего выходит, что каждое существо, усвоившее себе критику, может принять за наиболее вероятное, что оно только и есть дух, а все другие существа вещи.

Мифологи же (т. е. большинство) признают во всех вещах дух. «О существовании сознательных состояний вне меня, в других существах я могу заключать только путем аналогии, непосредственно же я воспринимаю только движения других существ, а не их внутренние состояния». <Иначе это и быть не может при отчужденности, безродности, но> задача знания и состоит в том, чтобы аналогии дать равную достоверность с непосредственным ощущением, чтобы по движениям непогрешимо определять душевные состояния других и самим не вводить в заблуждение других движениями, не соответствующими душевным состояниям. И каждый, зная, что он есть для всех других вещь, слепая сила, может доказывать противное, т. е. что он не слепая, а даже нравственная сила, если будет действовать как таковая сила. Если человек по природе признает всех других, кроме себя, вещами, то порабощение, рабство есть явление естественное, но не человеческое, что доказывают мифологии.

«Насажденная религиею привычка к добру» (по учению мониста Нуаре)37 «останется, даже когда он <человек> утратит веру в Бога и бессмертие». «Христианство научило человека ценить добродетель и этим, — по мнению представителя монизма (тот же спинозизм), — его роль кончилась». Что касается до утраты веры, то об этом можно говорить не как о будущем только. Относительно же привычки к добру, то если эту привычку не относить к будущему, ее никак уже нельзя признать существующею.

«Зная цену добродетели, человек будет любить добро ради добра, независимо от религиозных побуждений». Но какую же цену имеют добродетели, взятые не в религиозном смысле?!.. Невоздержание — отвратительный порок, воздержание же само по себе есть что-то отрицательное, пустота, которую любить никак нельзя. Воздержание ради других, чтобы другим сделать добро; но в этом ли ценность жизни вообще?!.. Терпение — страдательное состояние, бездействие — никак не может сделаться предметом любви, но и терпеть можно или от слепой силы или от несправедливости себе подобных. Правда как неделание зла не есть что-либо положительное и потому любимо быть не может, а как кара за преступление не есть же добро. Мужество могло бы быть любимо, но ему нет поприща для проявления, если мы безусловно осуждены на рабство слепой силе, кроме борьбы с себе подобными. «Никто серьезно не станет утверждать, что вечное существование индивидуумов X и Y имеет чрезвычайное значение». Не дав им поприща для проявления себя, они, конечно, не будут иметь значения.

«Материализм более, чем какая-либо другая система, придерживается действительности, т. е. совокупности явлений, данных принуждением чувств. Но при этом материализм забывает, что действительности — абсолютно твердого, от нас независимого и, однако, нами познаваемого существования, — такой действительности не существует и не может существовать. Мир есть представление и не только вообще представление, но наше представление». Действительности, независимой от нас, не существует, и в то же время она дана нам принуждением чувств; <т. е.> рабство называет себя господством. Если мир есть наше представление, то это представление есть выражение действия на нас кого-то или чего-то, которое даже не дает себя знать, не хочет быть знаемо, т. е. наше представление есть наше рабство. Но представление, скажут, есть произведение не внешних только чувств, — в представление вносится и то, что предшествует чувству ощущения. Если бы это было и так, то во всяком случае прямо от нашего представления, в мире, даваемом принуждением чувств, ничего не происходит; даже самое представление не наше произведение. Представление, насколько оно наше, может быть проектом изменения в не-нашем, независимом от нас мире.

* * *

«Мир как воля и представление»

«Мир как воля и представление»38 есть безусловная истина, но только для людей, осужденных на всегдашнюю бездеятельность, ибо для осужденных на бездеятельность «мир» может быть только представлением, мыслью, которая одна у них и свободна, а воля может быть только желанием, <притом желанием> бесплодным, а не действием, ведущим к свободе. При таком мучительном положении, <при сознании бесплодности желаний, не переходящих в действие,> остается только желать уничтожения. Деятельность восстановляет действительность мира, но не всякая деятельность дает истинное понятие о действительности. В разнообразии деятельности — источник разномыслия. Земледельческая деятельность в особенности приводит к сознанию зависимости от внешнего мира. Гораздо вернее действительности было бы сказать — «Мир как неволя и как проект освобождения». Такое определение отличается формальностью, но именно потому, что и в заглавии Шопенгауэра, как и во всем его сочинении, нет содержания, а только одна форма. Тем не менее в противоположном шопенгауэровскому заглавии есть истина, чего нет у этого философа. Стоило бы только философу сделать наблюдение над собою вне ученых занятий, вне кабинета, чтобы заметить, что у него, — как и у всех людей, не поставленных в исключительное положение созерцания, представления суть проекты, т. е. представления того, что нужно делать; и потому только мир не есть предмет дела, что проекты, будучи личными, не могут не быть мелкими. И всякому ученому, мысленному занятию предшествует решение, — что <нужно> сделать.

Если этим активным представлениям предшествуют и сопровождают их пассивные, то в таких представлениях выражается зависимость, неволя человека, и потому своими он назвать их не может. Человек же, осужденный на бездеятельность, придет неизбежно к убеждению, что мир есть его представление, а воля — только желание. Вина этого заключается в ненормальном положении. В абсурде — «мир мое представление» — заключается требование дела, освобождения этого сословия от положения, приводящего к абсурду. Винить ученых людей за эту абсурдность так же нелепо, как простой народ винить в невежестве. Вред сословности обоюдный.

ВОПРОСЫ ИЗ ОТЕЧЕСТВА ЗАРАТУШТРЫ ПОКЛОННИКАМ ЕВРОПЕЙСКОГО ЗАРАТУШТРЫ (НИЦШЕ) 39

Вот пять-шесть принципиальных вопросов, которые надлежит предложить поклонникам немецкого философа (Ницше), не дерзающего даже коснуться страшного суеверия и предрассудка, в коем коснеют философы, — предрассудка о бессилии разумных существ против слепой силы природы, — и даже благоговеющего пред этим предрассудком, пред всемогуществом слепой силы*:

1-й вопрос: Чтó из двух — amor fati или odium fati41, т. е. любовь или ненависть к силе слепой, умерщвляющей, в вечном могуществе которой Ницше не допускает и сомнения? (Ненавидеть ее должно даже за самого Ницше, с которым этот fatum сыграл такую злую шутку42.)

2-й. — Wille zurMacht43, т. е. властвование над себе подобными или же соединение с ними со всеми в общем odium, в общей ненависти к бездушной, смертоносной силе?

Почему покойный философ хочет внушить разумным существам любовь к самому постыдному рабству — пред неразумною, бесчувственною силою, а над разумными существами требует еще более позорного — господства, лишая их воли и разума, вместо того чтобы возвысить всех до познания и управления слепою силою, а ей, слепой силе, приписывает волю?

3-й. Слепо подчиняясь своему идолу, неужели поклонники Ницше не замечают, что сила, к которой он старается внушить любовь, есть та самая, которая в нас всех познала свое несовершенство, т. е., что она, рождая сынов, по своей слепоте умерщвляет отцов?! Чтó требуется таким сознанием величайшего зла, какую обязанность оно налагает на нас, — не понимают только философы, потому что философия, как сословное знание, есть принадлежность младенствующего человечества.

4-й. По собственному определению Ницше, только «сверхчеловеки» суть удачные произведения природы; все же остальные, т. е. огромное большинство, причисляются к неудачным; а между тем им-то и внушается необходимость благоговейного отношения и содействия той самой силе, которая на одного «удачного» плодит миллионы неудачников, да и не может достигать лучших результатов, будучи сама слепою, неразумною. Но в этой трагической альтернативе: причислять себя к удачным или неудачным, к гениям, которым все возможно и дозволительно и для которых только все и должно существовать, или же к париям, осужденным жить и трудиться, всем жертвуя для тех высших, — в этом выборе кому принадлежит право решения? Кто здесь судья, правый, беспристрастный? Для неразделяющих учения о сверхчеловеке этот вопрос не имеет места; но для верующих в «сверхчеловека» он неизбежен, а потому и позволительно каждого, так верующего, спросить: вы себя к кому причисляете — к «удачным» или «неудачным», к «сверхчеловекам», к «барам», имеющим право на господство над нами, над «tutti quanti»44, или же считаете себя за «неудачное произведение природы», а следовательно, признаете необходимость быть в рабстве? Или, если то и другое невыносимо, одно по высокомерию и гордости, а другое как унизительное и несправедливое, — вы принуждены будете признать, но уже не с Ницше, а против Ницше, что истинная нравственность требует не барства, не рабства, а родства, требует быть не барином, не лакеем, а сыном, быть братством сынов в исполнении долга к отцам, союзом разумных существ против неразумной силы. Иначе — употребляя для нашей мысли слова Ницше — нужно, чтобы мы были «не верблюд и не лев, а дитя». Но что такое дитя? Дитя, отвечает блудный сын, «это — невинность, это — забвение и начинание наново». Но и здесь спросим мы еще раз, — «чем же начинает дитя, что оно узнает прежде всего и что первое говорит оно?» — Отца и мать! В этом-то ответе и кроется весь смысл и вся цель жизни и весь долг ее. Вот почему и Христос сказал: «будьте, как дети» — и возврат к детству, так понимаемому, поставил непременным условием спасения.

5-й. И почему поклонники Ницше не последуют совету своего наставника — бросить его, чтобы найти себя? И очень возможно, что в душах большинства из них не найдется того аристократического лакейства, коим страдал во всю жизнь их жалкий учитель.

Итак, кратко: Господство над людьми и рабство пред слепою силою или наоборот?

Еще один, 6-й вопрос: «Чтó лучше — миллионы ли возвратов жизни45 и столько же смертей или один возврат как результат перехода природы чрез всех нас от бессознательного бытия (и от опьянения) в сознательное и трезвое, — если только человек не случайный выродок и появление разума есть новая стадия мировой жизни? Из любви к отцам и из ненависти к слепой силе вытекает единый возврат; из любви же к слепой силе нужно желать бесконечное множество возвратов, творений бывшего, и это без улучшения, без надежды и возможности усовершенствования.

В заключение надо сказать, что даже сестра Ницше46, несмотря на всю её любовь и глубочайшую привязанность к нему, оставляла его на целые годы, потому что не могла согласиться с его, конечно, омерзительными для такой чистой, как ее, души воззрениями. Учение Ницше имеет значение как совершенная противоположность тому, что должно быть, имеет значение и потому, что открыло миру такую, нечасто встречающуюся женщину — истинную дочь человеческую, — как его сестра. В сестре, а не в брате нужно было видеть образец всем поклонницам злого учения.

Для завершения характеристики этого не столько философа, сколько художника и поэта, и совсем уже не деятеля, надо еще сказать, что Заратуштра заблуждается, говоря, что он (Заратуштра) не ищет счастья, а ищет дела. Заратуштра ищет именно счастья, полагаемого им в зрелищах, играх, так что он весь мир превратил в своей душе в представление и желает наслаждаться бесконечным их повторением (учение о «возвратах»), т. е. пребывать в несовершеннолетии вечно. В этой неутолимой жажде театральных представлений мы имеем ключ и к его жизни, и к его учению. С детства он был страстным любителем музыки, потом вагнерианцем и, наконец, антивагнерианцем47, но всегда — эстетом и никогда деятелем. Недовольный немецким Байрейтом48, он в своем воображении весь мир обратил в театр, в игру, и ничего, кроме игры, не желал. Поэтому Заратуштру нужно назвать проповедником вечного несовершеннолетия с дядьками в виде сверхчеловеков, а не провозвестником общего дела, единого возврата всего умерщвленного темною силою природы в период ее слепоты и нашей розни, а потому и бездействия. Надо всех сделать познающими и чрез познание всеми всего темная сила природы, светом знания управляемая и теплотою чувства оживляемая, станет великим разумом. Это будет не искажением, а завершением механизма природы; таким образом ницшеанство будет превзойдено и Ницше мог бы торжествовать победу над самим собою, которую он, устами своего Заратуштры, считает необходимым завершением истинной мудрости.

НИЦШЕ О ЦЕЛИ И СВОБОДЕ 49

Мерзавец Ницше очень верно говорит, «что мы сами выдумали понятие о цели». Да, выдумали, но лучше ничего и выдумать нельзя. «В действительности нет никакой цели». Нет, но мы свою думу о цели обратим в действительность. Но Ницше — немец, никакого понятия о цели не имеет. Как его превознесли, решительно понять нельзя. Он был и остался «ученым» профессором и немцем, несмотря на нежелание быть тем и другим или несмотря на желание не быть ни тем, ни другим, так же как не вышел за пределы нынешнего зла, а лишь [за пределы] нынешнего маленького добра*.

«Но если у человечества нет еще единой цели, которая давала бы смысл существования, то могут ли возникать для индивидуума обязанности, стесняющие его свободу?»

Следовательно, Ницше только в междуцарствие (пока нет единой цели, пока нет Супраморализма, дающего цель и смысл жизни) не признает обязанности. «В междуцарствие станем своими царями»**. Долг же Воскрешения есть действительно, и даже единственно общий всем сынам человеческим, притом воскрешение требует восстановления личности — каждой личности — во всей ее силе и полноте. Восстановляя жизнь отцов, делаемся собственными творцами, или, точнее, творениями, воссоздаваемыми Богом через самих людей.

Но если люди неравны между собою и только незначительное меньшинство способно содействовать великой цели стать по ту сторону добра и зла... то общество может существовать не ради общества, но лишь в качестве фундамента [не дописано.]

СУПРАМОРАЛИЗМ 50

Нравственность как отрицание и господства, и рабства, или объединение (родство) в общем для тех и других — рабов и господ — деле управления слепой, умерщвляющей силой природы.

Не быть ни рабом, ни барином, а быть сыном, дочерью.

Из двух лжецов, лицемеров Толстой — аристократ — проповедует, конечно, не веря в нее, Moral sklaven, а Ницше — потомок пасторов с отцовской и материнской стороны — проповедует Herren-moral51, конечно, также лицемерно, хотя он старается доказать, что священники — такие же хищники, как и господа. Надо отдать справедливость Ницше, что он гораздо искуснее в деле лицемерия, чем Толстой. Элевзинские жрецы позавидовали бы искусству, ловкости этого фокусника. В этих таинствах, ничем не научая, показывают вид, будто что-то открывают. И Ницше открыл всем известную истину, что на свете есть лжецы и лицемеры. Только одного он не досказал, — что всю эту ложь он нашел в себе как выродке.

Хотя учение о воскрешении знает добродетель высшую альтруизма, мученичества, но сказать о людях, которым так легко было избежать казней и которые не убоялись казней, небытия, что они слабые, лгуны, нужно уже бесстыдство самого Ницше.

В объяснении происхождения долга — ничего, кроме самого крайнего слабоумия и величайшего бесстыдства. Культ предков возник из почитания предков; как ясно — вот как фабрикуются объяснения! Непостижимо, как такому идиоту приписывали остроумие.

ИОАСАФ-ЦАРЕВИЧ И МОГИЛА ЮС-АСАФА В КАШМИРЕ.
НИЦШЕ И МОЩИ * 52

(Чрезмерность или недостаточность Истории выражается в мощах?)

На грани знойной, роскошной, смертоносной Индии и холодного, пустынного, мертвого Тибета, между Браминскою Индиею и Буддийским Тибетом помещена могила Асафа, под вечным, под ясным небом. По словам Бернье53, нет в мире ничего столько же прекрасного, подобного Кашмиру, этому маленькому Царю, достойному господствовать всеми этими горами до татар и всеми Индустанами до Цейлона. Недаром Великие Моголы называли Индию земным раем и Джахан54 говорил, что лучше потерять все Царство, чем Кашмир. Кашмир — chef d'oeuvre природы, Царь всех царств мира. Природа окружила его неприступными горами, чтобы он мог пользоваться миром, повелевая всем и не повелеваемый никем. Кашмир — это венец (корона) мира; над изумрудами зеленых холмов поднимаются бриллианты ледяных и снежных вершин. Небесный свод — футляр, покрывающий драгоценную корону. Кашмир наделен растительностью тропических и умеренных стран, нет в нем ни змей, ни тигров, ни львов, ни медведей. В Кашмире показывают могилу Моисея, трон Соломона...

Что же значит для нас Кашмир? Кашмирские законы или останки (мощи) Царевича Иоасафа?

Конечно, вопрос о мощах Царевича Асафа для нас неразрешим, но нам важно отношение к мощам и даже вообще к умершим нынешнего поколения как последователей Ницше, так и его очень многих противников.

Ницше требует полного забвения прошедшего для счастия человека, [для] настоящего, не скрывая, что забвение свойственно животным, [и это] он на своем шутовском языке называет «чрезмерностью Истории». Противники его, прикидывающиеся христианами, находят в этом детскую наивность, так что, [выходит], Ницше стал как дитя и, следовательно, достоин вступить в Царство Божие!.. Кто же из этих двух по-видимому лишь противников гнуснее и пошлее: тот и другой забыли, что они сыны и что История есть избиение отцов всегда, а сынов иногда, и забвение Истории есть забвение родителей и предков. Такое понимание Истории есть истинно детское и, следовательно, христианское Раскаяние в поглощении сынами отцов. Из этого опровержения видно, какое победоносное значение имеет слово «Сын». Впрочем, ни сознание сиротства сынов и ни сокрушение об утратах недоступно Ницше, этому ультра блудному сыну.

Не в чрезмерности, а [в] недостаточности Истории как дела заключается несчастие рода человеческого. Для счастия же человеческого рода нужно, чтобы История не превосходила меру силы человека, так же как и Астрономия. Нужно, чтобы была полная соразмерность между поколениями человеческими во времени и небесными мирами в пространстве. К сожалению, Сверхчеловек сознает свой верх над себе подобными, притом гораздо более подобными, чем ему представляется. Он, как сказано было о Фаусте, замечает небольшое несходство и принимает его за превосходство. Смотря на нас, смертных, он поверил, что он бессмертен.

Великая заслуга Ницше, что он призвал к переходу за пределы добра и зла; ошибка же его заключается в том, что вместо древа Жизни он поместил за этими пределами древо смерти. Он чувствовал необходимость для человека чего-то высшего, но выше человеку нужно быть не себе подобных, а выше слепой силы, и возврат необходим, только не трансцендентный, а имманентный.

Какой смысл имеет житие Варлаама и Иоасафа-царевича? Это сказание есть опровержение Буддизма, противопоставление [ему] Христианства. Возвращенное в Индию и за Индию, оно должно служить к опровержению Буддизма. Разведывание мощей Асафа, в житии которого заключается опровержение учения, обожающего ничтожество, бессилие, абсолютную немощь, т. е. Буддизма, которое не обошлось, однако, без реликвий [не дописано.]

ЗАМЕТКИ О НИЦШЕ 55

В той сторонке, где еще недавно можно было в грязную погоду, по выражению Гейне, унести полцарства на сапоге, в этой стороне хотя и нет теперь таких царств, но остаются те же пригорки, которые [некоторые] величают горами, те же ручьи, которые им кажутся громадными реками, — в этой земле отставной профессор, поднявшись на высоту, страшно сказать, шесть тысяч футов, почувствовал себя выше человека, даже выше времени, выше всепожирающего Хроноса, т. е. стал не только Übermensch'ем, но даже ÜberСатурном или Сверххроносом. О, Заратуштра, живший у Памира, у этой кровли мира, чем должен тебе казаться этот эпигон, последыш, пыжик, для которого гора в 6 тысяч кажется недосягаемой высоты, который под твоим именем нагородил столько пошлостей? Не поразительно [ли], что этот профессор, ставший выше времени, открыл, что и он, стоящий выше времени, и все люди уже жили бесчисленное число раз и столько же еще будут жить и, конечно, столько же раз умирать, т. е. что все люди, не исключая Überchronos'a, — игрушки времени. Впрочем, как не восхищаться еще раз — да не раз: в 24 года быть приглашенным в профессора классической филологии, таскаться по курортам... [Как не восхищаться, когда,] опьяненный наркотиками новейшего изобретения, ты верхом на символах подлетаешь ко всем истинам.

Впрочем, нет, тебе кажется, что если не всякий человек в отдельности, то, по крайней мере, подобные тебе Сверхчеловеки могут создать себе такую жизнь, какую им хочется, и таковая она и будет повторяться нескончаемое число раз. Неужели это «радостное знание», «утренняя заря» тех дней, которые будут оканчиваться смертными казнями? Заратуштра, который хотел, надо полагать, братства, а не сверхчеловечества, мог надеяться стать выше Хроноса и принудить его возвратить поглощенных им детей.