Статьи философского содержания (стр. 3 )

Ни Ницше, ни сам Соловьев, ни Фауст, так же как и Толстой, не были «сверхфилологами»*, а были «баричами», белоручками**, которым возиться с пылью библиотек, с костями и всякими обломками, останками отжившего (Музей) казалось очень низким, и эта четверка спешила туда, «где дышит все жизнию отрадной». Но где же эта страна, где нет смерти, нет трупов?

Эти баричи не любят возиться с материею, потому они всегда мистики. Истинный Сверхчеловек не тот, кто хочет быть выше всех людей, а тот, кто вместе со всеми хочет быть выше слепой природы. Сверхчеловеками могут быть люди лишь в их совокупности.

* * *

«Познай самого себя» послужило разделением на два сословия: помнящих отцов и забывших их, или знающих только себя, т. е. «Я» сделавших центром всей мысли и жизни57. С появлением эгоцентрической [морали «познай самого себя»] равно «знай только свое собственное "Я", иначе «знай только себя», в строгом же смысле — «знай исключительно одного только себя». Кажется, только Макс Штирнер был один искренен, последователен. Называя Бога — конечно, одинокого — эгоистом, он себя считает единственным. Потому Ницше нужно считать не последователем, а исказителем Штирнера. Хотя больной декадент Ницше и говорит о «радости бытия, радости быть самим собой, (но. — Н. Ф.) той радости, которая заключает в себе и радость уничтожения»*. Конечно, с такой утонченностью понимания можно совершенно утратить здравый смысл (лучшим образчиком извращения смысла слов может служить следующее место: «Между тем наука воображает, что она в состоянии не только познать мир, но и управлять им и исправлять его. И в это великое заблуждение почти всегда впадают ученые». Ученые действительно полагают, что они могут управлять миром, разумея под миром физический кабинет, лабораторию. В этом крошечном мире некоторые ученые думают достигнуть управления и, конечно, не достигнут. Но для чего называть лабораторию миром?** Надо, к сожалению, сказать, что о настоящем управлении природою, как слепою силою, чрез знание (всех разумных существ) или о настоящем знании чрез управление рождающею и умерщвляющею силою для воссозидания и оживления ученые и слышать не хотят. Ученые — такие же блудные сыны, как и Ницше, этот пошлый мистик, и другие философы).

* * *

Наш век, очень мало Исторический, не одному Ницше кажется, а всем кажется «Веком по преимуществу Историческим»58.

Мнение Ницше о чрезмерности Истории находит себе приверженцев в среде, ничего общего не имеющей с ницшеанством. Пошлые издевательства очень пожилого, теперь умершего, археолога над «Вечною Памятью». Невинный хамитизм добродушного автора «Древних Христианских Памятников», выразившего простодушно опасение за стеснение живущих умершими, когда услыхал о необходимости превращения нынешнего Именословного синодика в Исторический (дееописательный) и Лицевой на стенах храма, т. е. о первом шаге в деле оживления. Но и Ницше, и его невинные последователи были бы правы, если бы История ограничивалась поминовением словом, книгою и даже всеми художественными способами, тогда, конечно, памятники и кладбища стеснили бы жилища, поминальные трапезы стеснили бы брачные пиры, заботы об отцах ограничивали бы заботу о детях. Но не должно забывать, что чрезмерности Истории или времени соответствует чрезмерность пространства, вселенной (Астрономия). Бесконечности времени соответствует неограниченность пространства, и является Соразмерность (или чрезмерность превращается в соразмерность, которая исцеляет от хронофобии, боязни времени и боязни пространства). Одно и то же нужно и живущим, т. е. неумершим, и умершим. Для первых нужно продолжение жизни, а для последних — ее возвращение. Не было бы противоречия между поминками и брачными пирами в прошедшем, ибо пока существует смерть, возвращение жизни не было бы обеспечено, если бы сыны умерли бесчадны, безбрачно, следовательно. Уничтожьте поминовение, и брак превратится в сладострастие, в возврат к животному.

* * *

Фр. Ницше, этот последний язычник, все упование возлагает на пришествие Антихриста (подобного Цезарю Борджиа, которого он называет антихристом, [2 слова неразб.]), называя это пришествие единственною светлою надеждою нашего времени, когда будто бы христианство изгнало всякую радость59. Себя Ницше скромно не считает антихристом. Он изучил, очевидно, классических писателей не умом, но всей душой; он жил классицизмом. И христианство Ницше, по-видимому, отождествляет с идеализмом и стоицизмом. По Ницше, Бог, созидающий мир, остается при идее, а Сын Человеческий, воскрешающий отцов, возвращает им не действительное тело, а призрак.

* * *

Для завершения характеристики Ницше нужно еще сказать, что Заратуштра лжет, когда говорит, что не ищет счастия, а ищет дела60. Он проповедник вечного несовершеннолетия человеческого рода с дядьками в виде сверхчеловеков. Жизнь — только школа, в которой большинство остается учениками, не достигшими полного познания, понимания, а наставники остаются непонятыми. Бесконечные же возвраты суть лишь нескончаемый ряд зрелищ или игр (вечная жизнь — бесконечный ряд игр, прерываемых интервалами смерти), и зрители, вечно занятые играми, заслуживают названия не сверхчеловеков, а недорослей.

* * *

Плывя по течению, Ницше воображает, что плывет против течения»61. Учить наш век эгоизму не безумие ли? В проповедниках альтруизма он, по слепоте, не видит лицемерия.

О ДВУХ РАЗУМАХ. АГНОСТИЦИЗМ 62

«Непознаваемое — вот моя область, оно бесконечно и вечно*; остальное предоставлю вам», — может сказать Религия; т. е. она ничего не оставляет другим, но что приобретает она сама, если непознаваемое в строгом смысле признать безусловно непознаваемым? Не будет ли тогда религия подобна той магометанской секте, которая из опасения антропоморфизма отказывается приписать Богу бытие? (Не возьмет ли <религия> и несуществующее, и <тогда> скажет: не-существующее — вот моя область, <мое> царство.)

Впрочем, такой раздел между религиею и наукою относится к науке как знанию сословному, знанию без дела. Если же наука станет всеобщим достоянием, если она своею задачею признает регуляцию всей природы, тогда непознаваемое не превратится ли лишь в непознанное? и в непознанном не признаем ли Благое Существо, а себя его орудием?

Теперь же, отказав во всем позитивизму, религия еще легче расправляется с метафизикой. «Непознаваемое, — говорит религия, — я беру в свое владение, и тем более могу сохранить его для себя одной, что могу довольствоваться обожанием его, непознаваемого, как тайны, не стараясь объяснить эту тайну, над чем бьется метафизика».

Полагая пределы познаваемости, т. е. признавая непознаваемость, мы так же можем погрешить против критики, как и признавая непознаваемое познаваемым. В последнем случае мы рискуем бесплодною растратою сил, а в первом случае мы лишаем себя возможного знания, т. е. лишаем себя силы. Что же лучше?

Признание «Непознаваемого» есть уже шаг к признанию мистицизма, который считает восприятие непознаваемого возможным.

* * *

Различие между этими двумя направлениями

... Различие между этими двумя направлениями (идеалистами-мистиками и реалистами) заключается в том, что первые (идеалисты-мистики) могут быть названы «святыми»63. Они одним взмахом крыльев достигают до неба, соединяются с Божеством и, если и признают плоть, то все же считают себя всемогущими по духу. В воскрешении они не нуждаются, потому что бессмертие принадлежит им по праву рождения; они достигают духовной полноты бытия (мысленной) личными силами.

Другие же могут быть названы «грешными». Для них нужно воскрешение, ибо воскрешение есть полное, действительное очищение, — не водою только, а всеми силами природы для восстановления в первобытной чистоте. Сознавая себя грешными, они не могут уповать на свои личные силы, ни пренебрегать другими, а потому и могут действовать общими силами.

Второе направление (те, которые: 1) признают себя грешными, нуждающимися в очищении, и не пренебрегают грешниками; 2) признают себя смертными и нуждающимися в воскрешении; 3) духу не приписывают всемогущества и на свои личные (субъективные) силы не полагаются) — второе направление становится крайностью, когда придерживающиеся его грех не считают пороком, смерть не считают за зло, а разум обращают в слугу чувственных удовольствий.

* * *

Природа, утратившая сознание

Природа64, утратившая сознание (эту утрату можно было бы объяснить неисполнением разумными существами своего долга, [долга] сознания и управления слепою силою, или природою), проявляется в непрерывном распадении и падении миров во всей вселенной в ее целости и в конечном падении в каждом из миров в отдельности под видом плутонического, или вулканического, и метеорического процессов, сопровождаемых сотрясениями (трусами). Процессы жизни неорганической и органической в этих распадшихся мирах в целях отделения, освобождения, преодолевая тяготение и возвращаясь [обратно] — по бессилию преодолеть тяготение для объединения распадшихся миров, — не могут достигнуть этой цели, ибо только разумные существа в их совокупности, относясь к своему миру в его целости, могут и сами себя, и свой отдельный мир освободить от уз тяготения и приступить к объединению распадшихся [миров]. Эти стремления к отдалению, к освобождению от прикрепления, к расширению сферы действия, проявляющиеся как в неорганической, так и в органической, как в бессознательной, так и в сознательной жизни, идут и на нашей земле; разумные существа на ней не достигли еще такого понимания, но бессознательно, по-видимому, трудятся над осуществлением этого стремления, хотя бы в виде аэростатов. Организмы, как самочувствующие и самодвижущие, являются средством в этом космическом движении и жизни, окончательная цель которой — достижение самосознания и самоуправления, объединяющего все миры. Органическая жизнь на распадшихся мирах могла проявляться лишь в смене поколений, т. е. в рождении и умирании, в жизни зависимой, лишенной самоопределения, потому индивидуумы умирают, живет лишь род, общее нечувствующее, несознающее пребывает, а единичное умирает. Особь имеет родовое вне себя, полагая его как потомство. Потомство или род, как совокупность или целое, не составляет [продолжение утрачено.]

МЫСЛЬ И СИЛА 65

Мнения тех, которые (забывая о единстве человека и природы, забывая, что природа в человеке начинает сознавать себя, т. е. создает себе голову, чтобы управлять собою, внося целесообразность) видят в борьбе разумного существа с неразумною силою борьбу части с целым, очевидно не имеют смысла, ибо целое, от которого отнята часть, перестает быть целым, являются две части: большая и малая. Возражение о несоразмерности также лишено смысла. У человека как разумного существа никакой своей силы нет, — распоряжение, управление силами природы зависит от его понимания. Сравнение же силы понимания с слепыми силами, конечно, уже странно. (Сравнение силы понимания, или разума, с физическими силами — верх нелепости. Мышление, созидающее планы соединения сил и последовательного, планообразного действия, требует минимального расхода сил физиологических. У разума нет силы, а он может управлять всеми силами.) На изобретение динамита потребовалась трата нервной силы такая, что этою истраченною силою соломинку нельзя поднять на один вершок высоты... С другой стороны, человеку приписывается такое могущество, которого он вовсе не имеет, признавая в кабинетных опытах управление природою. Лишь только тогда, когда земля как целое будет управляема человеческим родом в его полной совокупности, только такое управление можно считать началом нормального его отношения к природе. В себе человек — в своей нервной системе — носит образец регуляции вселенной. Естественная задача разумных существ — соединение для повсеместной регуляции слепой силы (а не эксплуатация и утилизация). Что такое регуляция? — Посредствующая, примирительная, так сказать, роль в слепой природе. Различные виды регуляции: 1) Превращение лучеобразной силы (рассеивающейся) в токообразную (по проводникам). 2) Регуляция метеорического процесса. 3) Регуляция трех состояний вещества. Возможна ли регуляция вулканического процесса? Есть ли сходство между метеорическими и вулканическими процессами? С метаморфозою воды в вулканическом процессе соединяются <ли> такие же превращения других веществ? Раскрытие соотношения между метеорическими и вулканическими процессами, <— соотношения, уясняемого,> раскрываемого постоянными и повсеместными наблюдениями, предполагая существование метеорической регуляции. Метеорический процесс надземный и подземный (в коре и под корою земной). Действие пара в атмосфере и внутри земли. Наблюдения и регуляция повсеместного просачивания воды внутрь коры.

О разумной и слепой силах

Неограниченная способность соединять силы, присоединять <к ним все> новые и новые силы <по мере познавания их> и действовать ими в одном направлении, направлять к одной цели — преимущество разумной силы пред слепыми, действующими врознь и непоследовательно, неспособными соединяться.

ЭВОЛЮЦИЯ И КОЛЛЕКТИВИЗМ ИЛИ
ВОСКРЕШЕНИЕ И ОБЪЕДИНЕНИЕ 66

Господствующая мысль в нынешнем знании есть эволюция, господствующее требование в нынешней жизни есть коллективизм. Но эволюция сама требует доказательства. Чтобы стать понятною, стать истиною и действительностью, нужно не восстановление лишь исчезнувшего, нужно воскрешение. Можно бы довольствоваться восстановлением в мысли, если бы мысль в себе самой заключала доказательную силу, но для доказательства требуется дело или опыт, и не кой-где, кой-когда, кой-кем над кой-чем производимый, а всеми над всем везде и всегда, т. е. требуется всеобщее объединение для всемирного опыта воспроизведения всего исчезнувшего. Этот опыт и есть естественное дело <живущих>, как сынов человеческих, как смертных, потому что оно есть объединение живущих для воскрешения умерших, объединение сынов для возвращения жизни отцам, от коих они ее получили, т. е. этот опыт [1 слово неразб.] есть долг, за неисполнение которого будет следовать наказание грешников — мучениями, а праведников — зрелищем этих мучений.

Коллективизм, т. е. объединение, которое не знает, для какого дела оно нужно и как можно устроиться, порождает множество романов будущего, а не историю, не действительность, потому что естественное для человека одно — воспроизведение прошлого, и оно производит не роман, а историю. Таким образом, эволюционизм, господствующая мысль нашего века, в себе самой носит требование воскрешения, которое удовлетворяет не умственному лишь, но и нравственному требованию человека, а с другой стороны, господствующее требование социальной жизни нашей века — коллективизм — находит в воскрешении дело, которое заменяет постепенно земледелие, обращавшее прах предков в пищу потомкам, и искусственную мануфактуру обращает в естественное воссоздание телесных тканей умерших и созидание их живущим из первоначальных элементов для жизни повсеместной и вечной, т. е. все при взаимном содействии будут физиками, химиками, механиками своих тел и психологами своих [душ], осуществляя в своих взаимных отношениях подобие точное Триединого существа, которое не для нас только, но и чрез нас осуществляет это живое себе подобие.

КРИЗИС МАРКСИЗМА

М. Н. Лежнев. Маркс и Кант. Критико-философская параллель. Николаев. 19стр. 75 коп.

Штаудингер. Этика и политика.

А. Дживелегов. Марксизм и критическая философия («Вопросы философии и психологии». 3‑я кн. (май и июнь). 1901)

Эдуард Бернштейн. Исторический материализме67.

Попытки подвести под марксизм широкий философский фундамент все растут, в поисках за этим фундаментом многие марксисты сочли нужным возвратиться к Канту.

К. Шмидт зовет вернуться к Канту, Э. Бернштейн — к Ланге, т. е. также к Канту... Струве — к Фихте и Лассалю, преемнику Канта.

Лежнев в своей критико-философской параллели опирается на 11‑ть тезисов о материализме, написанных в 1845 и изданных гораздо позднее Энгельсом68.

«Все содержание этих тезисов, — говорит Лежнев, — с удобством дает себя резюмировать в двух следующих основных и взаимно друг друга дополняющих положениях: во-первых, основной вопрос человеческого познания — в действительности проблема практическая, а не теоретическая, т. е. не вопрос теории познания; во-вторых, обратно: и человеческая практика, в свою очередь, представляет источник рационального познания»69.

«Вопрос о справедливости материалистического понимания Истории есть вопрос о степени исторической необходимости. Быть материалистом значит доказывать необходимость всего происходящего» (Бернштейн)70. «Разве идеалистическая философия отрицает необходимость всего совершающегося? Если в этом состоит материализм, то против него нет возражения в современной науке и философии», — говорят противники Бернштейна. То и другое верно. Но должно сказать, что кроме идеалистической и материалистической философии может быть еще философия дела, практическая, которая все совершающееся само собою, рождающееся должна превратить в управляемое разумом соединенных сил, пользуясь соединениями, которые устроили почти все народы для борьбы друг с другом, что требуется нравственным долгом.

-------

Возвращение к Канту и заменит вопрос об искусственном пауперизме вопросом об естественном пауперизме, и тогда разрешится вопрос о бедности и богатстве. Если же разум практический будет осуществлением идей теоретического разума, то естественный идеал сынов человеческих, почерпаемый в Триедином Боге, и даст цель и смысл жизни, т. е. слепую рождающую и умерщвляющую силу обратит в оживляющую, и тогда души не будут бессильны, т. е. марксистская материократия обратится в психократию, в господство разумной силы над бесчувственною и неразумною, и космология, которую правильнее было бы назвать хаосография, будет космологиею или космократиею, как частью психократии, будет выражением божественной красоты. Итак, социализм естественным ходом, эволюциею будет приведен к замене вопроса о богатстве и бедности вопросом о смерти и жизни.

КРИЗИС СОЦИАЛИЗМА 71

Кризис Социализма уже начался, и Пасхальные вопросы — единственный выход из этого критического положения, в котором он оказался. Нужно не возвратиться к Критике Канта, а продолжить, не останавливаться с ним, с Кантом, на теории и не закрывать пути к делу, <но> не к тому узкому делу, коим ограничивается предмет практического разума. От отношения разумного существа к слепой рождающей и умерщвляющей силе зависит решение социального вопроса. Критика практического разума Канта разумеет отрицание критики, суеверие. Она одинаково неудовлетворительна и для верующих, и <для> неверующих. Для живой, народной веры в Бога отцов нужно дело, осуществление, чтобы быть орудием живого Бога в мире, в котором царствует смерть. И для неверующих является вопрос об отношении разумных существ к неразумной силе природы на деле, а не в созерцании, не в игрушечных опытах, и как только регуляция метеорических и космических явлений будет признана обязательным, коллективным делом рода человеческого, социальный вопрос сам собою упразднится. Два разума объединятся, и вообще раздвоение в человеческих душах окончится, как только делом человеческим будет вопрос о жизни и смерти, а не <о> богатстве и бедности. Торжество жизни над смертью, т. е. Пасха, всеобщее воскрешение, а не всеобщее обогащение будет выходом из кризиса. Пасха соединяет в себе и Науку как вселенскую регуляцию, и Искусство, но не как подобие, а как действительность.

«Пасхальные вопросы» представляют истинную, действительную, совершенно соответствующую по объему и содержанию критику теоретического чистого разума <и> прикладную критику практического разума. Эта критика относится не <к> людям, в отдельности взятым, а к их совокупности, ко всей всемирной Истории, которая как факт есть взаимное истребление, — Критика же Канта отличается узостью, отвлеченностью и особенно школьностью, полною бесплодностью и совершенною ненужностью. Доказывая невозможность достижения конечной цели, бездушный философ не выражает ни радости, ни горя, а последователи его даже восхищаются самим процессом доказывания, <в чем и видят конечную цель;> и эта конечная цель так пуста, что и не стоит достижения. «Общение свободно хотящих людей» — и это только идея, но руководящая, конечно, только дураков. Кто же пойдет за этою пустяшною, недостижимою целью? Добиваться карьеры и фортуны, например, генерал-адъютантства, как хотел когда-то Толстой, это все-таки понятнее, чем «общение свободно хотящих людей». Если руководители рода человеческого ничего лучшего не могли придумать, кроме «общения свободно хотящих людей <не дописано.>

Если Кант говорит, что «вера именно убеждена в том, что Бог создал мир, чтобы осуществить в нем вместе с людьми идею блага», <то> очевидно, что критика практического разума должна показать, как нам исполнить волю Бога, т. е. осуществить идею блага, ибо если идея блага не осуществлена, то вина этого в нас, а не в Боге. Пасхальные вопросы и заключают в себе попытку плана осуществления идеи блага. Под Благом, конечно, нужно разуметь Жизнь, а под злом — смерть. Пасхальный вопрос заключает в себе требование возвращения Жизни или победы над смертью, т. е. он должен заменить Критику практического разума.

«ИСТОРИЧНОСТЬ ЧЕЛОВЕКА»

(5 § III гл. 3-й кн. II части «Основных вопросов философии истории»)72

Отвергая антропоморфизм, впадают в зооморфизм. Отвергая человеческое, впадают в скотское, отвергая скотское, впадают в зверское.

Говоря о нарождении, благодаря коему стадо обезьян, неспособное представлять то, что они не видят, распадается, автор умалчивает о другом явлении, которое гораздо прежде также приведет к распадению по той же причине, по причине неспособности представлять то, что перестало быть видимым, т. е., говоря о нарождении, автор умалчивает о смерти, хотя память об отцах служит связью, а забвение ведет к распадению, восстановление же памяти предков ведет к воссоединению, к братству. Этот путь братский вовсе не признается автором; ему нужен иной способ. «Уклонение (у обезьян) единицы от общего типа не идет далее единичных случаев неповиновения социальному авторитету», т. е. для прогресса нужно не единичное, случайное повиновение сынов отцам, а общее, систематическое неповиновение, т. е. нужна, во-первых, критика или осуждение прошедшего (отцов) и настоящего во имя будущего; и нужно, во-вторых, общее восстание сынов против отцов, т. е. революция. Итак, у обезьян нет способности частное неповиновение превратить в общее, нет языка, чтобы составить заговор. В этом соединении есть и интеграция, есть и общая идея, может быть, и идеал, и несомненно есть и история, хотя и прескверная. «Только способность к абстракции создает общие идеи и институты как нечто отвлеченное, как постоянные системы отношений, не основанных на непосредственном психическом воздействии». Нужно забыть, что люди — сыны, отцы, братья, нужно забыть даже, что они (люди) живые, чувствующие существа, чтобы стало возможным появление класса чиновников, купцов (хлебных торговцев, например), Робеспьеров, Наполеонов, Петров Великих и, наконец, философов, полагающих в абстракции прогресс человечества. То, что психология, лежащая в основе социологии (науки о бездушном обществе), называет душею, есть способность к отвлечению, способность не только не признавать в других людях родственных себе существ, а даже не признавать их живыми, имеющими такие же потребности и чувства, как и мы сами; для философии они делаются простыми представлениями, или, точнее, «идеями». «Совокупность этих отвлеченных идей составляет духовную культуру».

* * *

Критическая философия была продолжением метафизики

Критическая философия была продолжением метафизики, оставалась схоластикою, школьным знанием, не переходила к делу, как и позитивизм73. Философия путем отвлечения переходит от астрономии к онтологии, к бытию, лишенному всех признаков (свойств) жизни. Точно так же работою, делом философии было обратить историю разумных и чувствующих (свои утраты) существ — поклонников земли и неба, которые были для них хранителями всего дорогого, всего утраченного ими, в гносеологию, т. е. делом философии было лишить их, разумные и чувствующие существа, предмета почитания и любви (Бога отцов), и их самих изуродовать, лишив воли (действия), чувства, и оставить при одном знании, притом еще — знании лишь самих себя (своею коварною заповедью — «познай самого себя») в пустоте одиночества. Произведя такую безбожную и бесчеловечную операцию, философия смогла убедить несчастного человека (особенно тех, которые еще чувствовали себя сынами человеческими), будто все, что он считал существующим, есть лишь призрак, тень его самого, удвоение самого себя. (Во всем этом отрицании нельзя не видеть лишь философо-морфизма, как отображения самих философов как особого класса, созданного деморализациею отчуждения от всех, — вольное обращение самих себя в бродяг, отрицающих родство.) Впрочем, нужно признать, что никакая философия не могла бы убедить в этом нигилизме, если бы сыны не оставили отцов, а с ними и Бога отцов, и не забыли бы о своем братстве; они почувствовали бы в этой розни свою слабость, свое ничтожество, мало того, сознали бы себя виновниками смерти своих отцов и братьев.

Но и для философии есть путь искупления, который может быть куплен ею лишь ценою своего собственного существования, т. е. ценою перехода к делу, выхода из несовершеннолетия. Философия имела право не признавать представлений человека объективными, но не имела права считать <их> лишь субъективными, ибо субъективны они лишь для людей, осужденных на бездействие, т. е. для них, для философов. Для не лишенных же этой способности, т. е. способности действовать, представления будут проектами, т. е. могут быть осуществлены делом. Проект — это мост, поставленный между субъектом и объектом. Но, поставив между субъективным, или идеальным, и объективным, или реальным, проективное, или мыслимое, — мыслящее должно стать действующим, чтобы быть реальным, или действительным. Конечно, <это так> для сынов человеческих, а не для блудных сынов, во главе коих стоят философы, для коих проектами будут они сами, а не отцы, т. е. создание самих себя, своих ненужных двойников, а не воссоздание отцов. Поставив проективное, философия произносит смертный приговор себе, философии (смерть философии есть начало совершеннолетия рода человеческого); сами же философы, признав себя сынами человеческими, могут быть полезны в созидании всеобщего и необходимого проекта объединения всех живущих для возвращения жизни умершим; мысленное умерщвление они могут искупить участием в действительном воскрешении; им предстоит обратный ход от онтологии к астрономии и от гносеологии к истории, к восстановлению знания и бытия, к такому опыту, который ставит своим проектом не самих себя, а своих умерших отцов. В решении Пасхальных вопросов (Супраморализм) история делается всеобщим воскрешением, а астрономия всеобщим вознесением, т. е. проложением путей в небо для управления путями, движением всех небесных тел и прежде всего <движением> земли, которая и теперь небесная, но только лишь для себя, а тогда <она> будет небесною и «для нас».

ВОПРОС О ЗАГЛАВИИ 74

Под каким заглавием соединить все статьи и статейки?

1. Искусство как игра и как дело (мифическое или птоломеевское искусство и коперниканская действительность). Должно ли оно (искусство) ограничиваться творением мертвых подобий или же оно должно поставить себе целью дело, т. е. воссозидание действительное, живое, личное (всех наших от века утрат) и невозможность <утрат> новых, что позитивная наука допускает лишь метафорически?

Хотя в этом заглавии искусству, или художеству, дано первенство, но искусство здесь связано — даже теснейшим образом — с религиею и нравственностью, <и> даже <со> знанием, хотя прямо и не выраженною связью.

2. Почему природа нам не мать, а мачеха, <т. е.> о враге общем всех народов и всех людей, могущество, сила которого держится на нашей внутренней постоянной вражде и бездействии; или в каком деле могут примириться все народы мира? Мифически — это дьявол, ариман, позитивно — слепая сила природы, поражающая голодом и эпидемиями часто, а смертью — всегда, обладание которою допускает наука или позитивизм лишь метафорически и других побед над нею не признает, кроме тех, которые одерживает в физических кабинетах и фабриках. Должны ли мы быть орудиями Бога <в управлении слепыми силами> или же, будучи разумными существами, быть орудиями слепой силы?

Действие этого врага с особою силою проявляется в России (в континентальной части земного шара)*, а потому Россия, русский народ может <и должен> призвать все народы к союзу против этой силы, и Самодержавие в этой борьбе получит высшее значение, а Православие, освящающее этот союз, станет общею религиею.

О враге общем всех народов и всех людей, <о> слепой силе, которая вооружает их друг на друга, поражает голодом, эпидемиями и смертью как постоянною эпидемиею, врожденным, наследственным пороком. В чем сила этого врага? В нашей розни и бездействии или <же> она в себе заключает мощь, т. е. есть ли тут одна и та же сила, которая в нас стала себя сознавать, но по нашему бездействию и розни мы не управляем ею, хотя чувствуем свою зависимость от нее в самих себе и вне себя (во внешнем мире), или же это другая, особая сила, победы над которою возможны лишь в физических кабинетах, <на> фабриках и т. п. <учреждениях> (как полагает позитивная наука, не замечая, быть может, своего несовершеннолетия), и господство над нею, о котором так много теперь говорят, есть, конечно, <лишь> пустая метафора или пустословие. Но всегда ли господство над этою силою останется метафорою, словом, а не делом?** Должны ли и можем ли мы как разумные существа быть лишь орудиями слепой силы, а не орудиями Бога?

О двояком проявлении Божественного могущества: о сверхъестественном чудесном всеобщем воскрешении и о естественном <воскрешении> чрез сынов человеческих, объединившихся в исполнении воли Бога-отцов, т. е. чрез Церковь, <о воскрешении>, во внехрамовом деле <совершаемом;> т. е. о воскресении всеобщем как результате всеобщего раскаяния, когда все в разум истины приидут, и о воскресении не всеобщем. О полной успешности евангельской проповеди и <о> неполной.

О Всеведущем и Всемогущем, Его двойное проявление — чудесное и естественное, чрез природу и <чрез> человека, в Знании и Деле, в мысли и исполнении (осуществлении), в разуме и воле, в науке и в искусстве, в субъективном и объективном.

Противоречие и по объему и <по> содержанию между знанием и делом, мыслимым и исполняемым, разумом и волею, наукою и искусством показывает, что ни та, ни другая из сторон во всех этих противоречиях не есть выражение Божественного разума и воли. Для устранения противоречий прежде <всего> нужно, чтобы наше знание, не будучи объективным, не было <бы> и субъективным, а было <бы> проективным, т. е. проектом взаимознания всеми людьми друг друга и познания всеми в совокупности мира, и тогда жизнь человеческого <рода> будет не вытеснением, а возвращением вытесненного, природа станет делом и трудом всех поколений человеческого рода, будет выражением мысли Бога и человека, и слепая сила станет волею.

3. Международная заповедь собирания (Шедше, научите, крестяще все народы) и международная конференция мира будущих апостолов всех стран, посылаемых во все концы земли для продолжения дела, основа которого положена Отцом Самого воскресшего Господа, обещавшего быть с апостолами до исполнения этой миссии, т. е. до скончания века борьбы и смерти. Что <же> нужно для завершения этой миссии?

Из трех определений, т. е. заглавий, — религиозно-нравственного, религиозно-научного, религиозно-художественного — надо предпочесть последнее, потому что оно не исключает ни одного из предыдущих. Исключительно же религиозное — без знания, без искусства, не говоря уже о нравственности, — принять нельзя, потому что это значило бы ограничить наибольшую заповедь любви к Богу-отцов, любовь эта была бы не всею мыслию (знание), не всем действием (искусство). Исключительно религиозное обращает религию в фарисейство.

Кроме этих трех <заглавий> возможны многие другие: о долге воскрешения, зарождающемся вместе с сознанием себя сыном умерших отцов; о воскрешении как долге любви сынов к отцам и к Богу отцов, не мертвых, а живых. В этом заглавии заключается и отрицание «Выставки», как создания сынов блудных, забывших отцов, и признание Музея с вышкою, как создания сынов человеческих, Музея, возвращающегося к праху отцов с орудиями регуляции силы умерщвляющей и оживляющей.

Антиномия двух разумов, теоретического и практического, разрешается долгом воскрешения, т. е. обращением слепой, умерщвляющей и рождающей силы в управляемую разумом всех воскрешенных поколений.

Обзор заглавий (о двух нравственностях)

Долг воскрешения, вытекающий из любви к отцам, к падшим — не метафорически, а действительно, к понесшим наибольшую потерю, т. е. <потерю> жизни, — следовательно, в этом случае жалость и сочувствие достигают своего maximum’а.

Источником долга служит отцелюбие, а следствием, результатом долга <будет> отцетворение. Любовь к отцам, к умершим и вынудила человека встать, принять вертикальное положение, обратиться к небу с молитвою. Первая молитва была об умерших родителях, как и первым трудом, первым делом было воскрешение или отцетворение в виде самого простейшего памятника; первым делом был первый храм, первая литургия, но не заупокойная. Эта последняя <(заупокойная литургия)> есть произведение позднейшего времени с примесью философского рационализма, основанного на суеверии, <на признании действительной смерти.> Действительная смерть основана, как бессмертие души (по Канту), на паралогизме, ибо первобытные люди, дикари, как истинные позитивисты и критики, знают признаки смерти, а не действительную смерть, изобретение философское. Первобытный человек не верил в смерть и думал в памятнике дать умершему неразрушимое тело, хотя, конечно, сокрушался о невозможности прежних отношений к отцу. Первобытные семьи составляли тесно сплоченную единицу, которая к пище, к голоду относилась не индивидуально (кроме самых разве исключительных случаев), а потому пища не была главным стимулом в создании человека, — сознание смерти создало человека.