Переносно-образное значение глаголов и их функционирование в художественных текстах (стр. 1 )

Федеральное агентство по образованию

Государственное образовательное учреждение

высшего профессионального образования

«Алтайский государственный технический университет им. »

Бийский технологический институт (филиал)

ПЕРЕНОСНО-ОБРАЗНОЕ ЗНАЧЕНИЕ ГЛАГОЛОВ И ИХ ФУНКЦИОНИРОВАНИЕ

В ХУДОЖЕСТВЕННЫХ ТЕКСТАХ

Бийск

2005

ББК 81.2 Рус

С 21

УДК

Сатина -образное значение глаголов и их функционирование в художественных текстах.

Алт. гос. техн. ун-т, БТИ. – Бийск.

Изд-во Алт. гос. техн. ун-та, 2005. – 130 с.

В монографии рассматривается комплекс проблем, связанных
с выявлением особенностей функционирования глаголов в переносно-образном значении в художественных текстах. Впервые на большом фактическом материале исследуется лексическая и синтаксическая сочетаемость глаголов с переносно-образным значением не в отрыве от безобразных значений, а в сопоставлении с ними. Устанавливаются наиболее продуктивные семантические переносы, которые способствуют передаче глаголом образной семантики.

Монография рассчитана на научных работников, преподавателей и студентов филологических факультетов, на студентов технических специальностей, а также на широкий круг читателей, интересующихся проблемами русского языка.

Рассмотрено и одобрено

на заседании кафедры

гуманитарных наук

Протокол №14 от 01.01.2001 г.

Научный редактор:

доктор филологических наук профессор Института филологии ТГУ им.

Рецензенты:

доктор филологических наук профессор БПГУ им.

,

кандидат филологических наук доцент БТИ АлтГТУ

ISBN -8

© БТИ АлтГТУ, 2005

© , 2005

ВВЕДЕНИЕ

Образные значения, метафоры не являются новым объектом лингвистических исследований. С тех пор как Аристотель дал первое определение метафоры и тем самым поставил на повестку дня вопрос о серьёзном изучении механизма семантических изменений в языке, интерес к этой проблеме не спадает. Переносно-образные значения являются актуальным предметом лингвистического анализа в силу того, что возможности смыслового преобразования слов в языке безграничны, смысловая мощь языка огромна и нередко существует только в потенции. Слова получают самые различные значения, оттенки, в основе которых в большинстве случаев лежат метафорические про-цессы.

Однако, несмотря на кажущуюся всестороннюю изученность метафорических значений, слабо разработанным в лингвистике остаётся вопрос о критериях отграничения переносно-образных значений от безобразных номинативно-производных
в структуре многозначных глаголов. В предлагаемой работе предпринимается попытка определить такие критерии и установить, какие изменения происходят в смысловой структуре многозначного глагола в результате его образного употребления.

Делается акцент на то, что образное представление возникает только тогда, когда наблюдается не просто сосуществование, параллелизм двух предметов или явлений окружающей действительности, а параллелизм, в основе которого лежит использование сходства между двумя далёкими друг от друга предметами. Только в этом случае образ будет ярким и выразительным.

Необходимо отметить, что наше исследование не случайно проводилось на базе глагольной лексики, поскольку именно глагол, отличаясь исключительной сложностью своего содержания, богатством парадигматических и синтагматических связей, имеет гибкую семантическую структуру и богатые ассоциативно-смысловые свойства, которые и предопределяют потенциальную возможность употребления глагола в переносно-образном значении.

Немаловажное место в работе занимает выявление характера синонимических связей глаголов в переносно-образном значении.

Устанавливается, как преобразования в семантике глагола, в частности приобретение им образности, сказываются на изменении отнесённости его к тому или иному лексико-семанти-ческому полю, подполю и лексико-семантической группе.

Практически не исследованной областью в лингвистике являются синтагматические отношения глаголов в переносно-образном значении, поэтому этой проблеме в монографии уделяется большое внимание. Сложность решения данной задачи кроется в том, что границы словесных контактов при употреблении глаголов в метафорическом значении раздвигаются, лексическая сочетаемость слова увеличивается, вследствие чего объём лексических связей слова с трудом поддаётся измерению. Метафорические сочетания становятся здесь объектом не только формального, но и содержательного анализа, так как выявить нестандартность, метафоричность структур можно только с помощью их семантики.

Нами установлено, что сочетаемость глаголов в переносно-образном значении, и особенно лексическая, контрастирует
с сочетаемостью других безобразных лексико-семантических вариантов этого же глагола, поскольку характеризуется нестандартностью, семантическими и синтаксическими сдвигами. В данной работе эти сдвиги рассматриваются как принципиальная норма существования глаголов в переносно-образном значении, так как в этом случае происходит реализация валентных полей глагола в безобразном значении, представленном имплицитно, и этого же глагола в переносно-образном значении, выраженном эксплицитно. Одновременное восприятие двух ассоциативно связанных структур и служит, по нашему мнению, основой создания образности.

Материалом для исследования послужили данные словарей русского языка, а также произведения писателей XIX─XX веков самых различных литературных направлений, объединённые лишь принадлежностью к современному русскому языку.

ГЛАВА 1. ЯЗЫКОВЫЕ МЕХАНИЗМЫ ОБРАЗНОСТИ

§ 1. Метафора – глубинная особенность языка
и мышления

Метафорической лексикой пронизан весь лексический состав языка, разговорная речь, художественные и публицистические произведения. По мнению , в обычной связной речи мы не встретим и трёх предложений подряд, в которых не было бы метафоры. Даже в строгом языке точных наук можно обойтись без метафоры лишь ценой больших усилий.[1]

констатирует, что метафора – универсальное явление в языке. Её универсальность проявляется в пространстве
и во времени, в структуре языка и в функционировании. Она присуща всем языкам и во все эпохи, она охватывает разные
аспекты языка и обнаруживается во всех его функциональных разновидностях.[2] Метафора действительно является универса-льным явлением в языке. Она пронизывает самые различные стороны и стили языка и присуща человеческому мышлению
и языку как таковая. На это указывал ещё , предполагая, что, как только появился человек, то есть, как только в развитом живом организме забрезжил свет сознания, так уже появились и все основные логические категории мышления, как бы низко ни было развито это первобытное мышление.[3] Метафора – это нечто такое, что с неизбежностью вытекает из природы человека.[4] Об этом пишут и американские лингвисты Дж. Лакофф и М. Джонсон, полагающие, что метафора существует не только на уровне значения, она присуща самому процессу мышления и заложена в понятийной системе человека: «...понятийная система человека упорядочивается и определяется метафорически. Метафоры как языковые выражения становятся возможны именно потому, что существуют метафоры в понятийной системе человека».[5]

Некоторые учёные, в частности , , и другие, в метафорах видят пережитки нерасчленённого смутного первобытного мышления, связывая метафорические переносы с недифференцированными понятиями, с генетически ранними этапами эволюции мышления.

Так, известный русский учёный , изучая поэтические средства языка, объяснил образность языковых форм в генетическом плане, возводя её к особенностям первобытного мышления. Следуя его мысли, первобытные люди, ни-сколько не владевшие отвлечённым мышлением, невольно переносили на природу признаки сознания, волевой жизнедеятельности. В качестве основного отличия человека от предмета предполагалось движение, и, целостно воспринимая окружающий мир, наши далёкие предки подозревали признаки воли, энергии, жизни во всех явлениях и объектах, в которых отмечали движение: «Солнце, казалось, также двигалось, восходило, садилось; ветер гнал тучи, молния мчалась, огонь охватывал, пожирал сучья и т. п. Неорганический недвижущийся мир невольно втягивался в эту вереницу параллелизмов: он также жил».[6]

«Если принять во внимание, – пишет , – что изначально сознанию человека было свойственно не разделяющее и классифицирующее мышление, а, наоборот, объединение, взаимосвязь всех известных и неисследованных явлений, то можно предположить, что для обозначения своей психической активности человек издавна пользовался той же лексикой, что
и для описания природных физических явлений».[7]

Подобную мысль высказывал некогда и , считая, что исходное состояние сознания есть полное безразличие
я и не-я. Ход объективирования предметов может быть иначе
назван процессом образования взгляда на мир. Очевидно, например, что когда мир существовал для человечества только как ряд живых, более или менее человекообразных существ, когда
в глазах человека светила ходили по небу не в силу управляющих ими механических законов, а руководясь своими соображениями, очевидно, что тогда человек менее выделял себя из мира, что мир его был более субъективен, что тем самым состав его
я был другой, чем теперь.[8]

Таким образом, логической основой метафоры является сравнение различных сущностей по какому-либо общему признаку. Метафора близка к сравнению и часто рассматривается как сокращённое сравнение. Такое понимание метафоры пришло к нам из античной древности. Аристотель, например, считал, что сравнение есть также метафора, так как между ним и метафорой существует лишь незначительная разница. Так, когда поэт говорит об Ахилле: «он ринулся как лев», это есть сравнение. Когда же он говорит: «лев ринулся» – это есть метафора, так как оба – Ахилл и лев – обладают храбростью, то поэт, пользуясь метафорой, назвал Ахилла львом. «...Очевидно, что все удачно употреблённые метафоры будут в то же время и сравнениями,
а сравнения, наоборот, будут метафорами, раз отсутствует слово сравнения («как»)», – полагал мыслитель.[9] Аналогичные суждения находим у Цицерона[10] и Квинтилиана[11].

Во многих языковедческих и литературоведческих справочных изданиях можно встретить трактовку метафоры как укороченного, скрытого сравнения: «...метафора – это скрытое сравнение, в котором слова «как», «как будто», «словно» опущены, но подразумеваются».[12] Метафора – скрытое образное сравнение.[13] Такого же мнения придерживаются многие
лингвисты ([14], М. Бирдсли[15], Дж. А. Миллер[16], А. Вежбицкая[17], [18], [19] и другие).

Основным приёмом создания метафоры нередко считается исключение из сравнения компаративной связки как, подобно, точно, словно, будто, предикатов – сходен, напоминает, похож. Но данная интерпретация метафоры предполагает функционирование её в первичном, номинативном значении, а это невозможно, так как «переход метафоры к осуществлению вторичной для неё функции номинации исключает семантическую двуплановость, то есть ведёт к гибели метафоры».[20]

Метафору можно трансформировать в сравнение, то есть
в основе метафоры лежит внутреннее сравнение реалий. По мнению , само сравнение как принцип познания действительности лежит в основе как метафоры, так и сравнения-тропа[21], но метафора не есть сокращённое срав­нение в силу того, что образное сравнение, очевидно, исторически возникло позднее метафоры, так как в нём разделённость человеческого и природного в сознании оформлена грамматической
конструкцией, а грамматическая конструкция способна оформлять лишь завершение какого-либо психологического процесса. Если же метафора исторически предшествует поэтическому сравнению, то она не может быть названа «сокращённым сравнением». Скорее наоборот: образное сравнение – это синтаксически развитая метафора, где все точки поставлены над «и», где образ прояснён настолько, что отвлечение сплошь и рядом невозможно.[22]

В качестве главного отличия сравнения от метафоры следует указать на тот факт, что сравнение – это синтаксически членимая конструкция (поёт, как соловей), метафора же, это – не конструкция и даже не слово, а его новая («вторичная», по Куриловичу) семантическая функция. Поэтому одним из преиму­ществ метафоры перед сравнением является её лаконичность, способность сокращать речь (тогда как сравнение её распространяет), избегать объяснений и частностей.

полагает, что сравнение и метафора отличаются тем, что имеют различную природу знака. Сравнение – это знаки-изображения, ибо они почти зрительно могут передавать элементы материального мира. Метафора – скорее знак-символ, который рождается соположением двух понятий, путём монтажа, то есть соединением двух значений в одно.[23]

Д. Дэвидсон наиболее очевидное семантическое различие между метафорой и сравнением видит в том, что все сравнения истинны, а большинство метафор ложно. Земля на самом деле похожа на диск или шар, ассирийцы действительно спустились вниз, как волки в расщелину, потому что всё подобно всему. Но сделайте эти предложения метафорами, и вы сразу получите ложь: земля похожа на диск или шар, но это не диск и не шар. Обычно мы используем сравнение только тогда, когда знаем, что соответствующая метафора – ложь.[24]

Итак, процесс сравнения, переноса свойств одного объекта на другой, лежащий в основе метафоры, является процессом универсальным и присущим сознанию не только современного человека, но и первобытным формам мышления. На ранних стадиях развития языка ему была присуща образность, однако носила она прагматичный, вынужденный характер и самопроизвольно возникала в слове; множественность смысла, если и воспринималась, то лишь как данность. Первобытный человек обозначал окружающие его реалии образной лексикой в ряде случаев в силу того, что назвать какое-либо явление, процесс или предмет безобразным словом он не мог, что объяснялось, во-первых, маленьким лексическим запасом слов (одним и тем же словом он обозначал процессы, происходящие в мире человека, и процессы, происходящие в мире природы) и, во-вторых, непознанностью первобытным человеком законов природы.

В основе метафоры лежит сравнение, но как сокращённое сравнение её рассматривать не следует, поскольку исторически она предшествует поэтическому сравнению. Близость метафоры и сравнения обусловлена общностью тех психических процессов, которые лежат в основе как первого, так и второго явления. Любые объекты или явления окружающей нас действительности, фиксируемые нашими органами чувств, выявляются и начинают для нас что-то значить в том случае, когда они соотносятся с другими объектами или явлениями. В этом смысле каждая вещь для нас представляет собой совокупность постигаемых связей её с другими вещами, и другим образом в нашем сознании она присутствовать не может. Следовательно, метафора демонстрирует реально присущую нам множественность восприятия вещей, их неразрывную связь в нашем сознании.

§ 2. Переносно-образное значение глагола и полисемия

В современном русском языке есть глаголы, которые имеют одно лексическое значение, например: абонировать, баллотироваться, ваять, куражиться, курировать, лакомиться и другие. Такие глаголы называются однозначными, или моносеманти-
ческими.

Под семантической структурой однозначного слова понимается особое системное образование, соотносимое с одним лексико-семантическим вариантом, т. е. с одним двусторонним знаком.[25] Моносемантические слова характеризуются однородной предметной направленностью и семантической одноплановостью. Однако реальная однозначность слова чаще всего бывает сопряжена с потенциальной многозначностью, так как потенции лексико-семантического варьирования моносемантических слов, по мнению , проявляются в наличии у них «смыслов», получивших в лексикографической практике название оттенков значения.[26]

Большинство русских глаголов имеют не одно, а несколько значений. Такие глаголы называются многозначными, или полисемантическими, и противопоставлены глаголам однозначным. Так, в Толковом словаре русского языка
и [27] у глагола кудрявиться зафиксировано два лексических значения «1. Виться кудрями. Волосы кудрявятся» и «2. перен., О мелких листьях, зелени: расти пышно, виться.
В роще кудрявятся берёзки», а у глагола подтянуть – пять значений: «1. Натянуть или затянуть туже. П. пояс»;
«2. Подтащить, приблизить. П. лодку к берегу»; «3. Сосредоточивая, прибли­зить, подвести куда-нибудь. П. резервы»; «4. перен., Сделать дисциплинированнее, работоспособнее (разг). П. ученика»; «5. Присоединиться к поющему (поющим), негромко подпевая».

Понятие многозначности, будучи сложным явлением языка, до сих пор не нашло однозначного толкования. Так, заявлял, что «неправильно думать, что слова имеют по нескольку значений: это, в сущности говоря, формальная и даже просто типографская точка зрения. На самом деле мы имеем всегда столько слов, сколько фонетическое слово имеет значений».[28] Его поддерживает , полагая: «то, что обычно называется «многозначностью» представляет в сущности разные слова с одинаковой оболочкой, находящиеся в отношении словопроизводственной связи».[29]

Общеизвестно понимание многозначности . Он считает, что многозначное слово присутствует в сознании со всеми своими значениями, со скрытыми и возможными, готовыми по первому поводу всплыть на поверхность. Далее указывается, что то или иное значение слова реализуется только в контексте.[30] Таким образом, с точки зрения , многозначность слов существует только в нашем сознании, в речи же она отсутствует.

Позиции в объяснении многозначности во многом противоречивы. Он выдвигает концепцию, согласно которой язык – это прежде всего «акт творчества». Таким же творчеством является и слово. Поэтому всякий раз, когда оно произносится или пишется, оно должно быть однозначным. По мнению Потебни, разные значения одного и того же слова в действительности являются разными словами.[31]

Подобная концепция противоречит другим идеям Потебни, согласно которым слова в процессе развития языка стремятся ко всё большим и большим обобщениям, одновременно сохраняя свою способность обозначать самые конкретные предметы и явления. Противореча первому своему утверждению (отрицанию полисемии), заявляет: «...одно слово, совершенно согласно с требованиями языка, может обозначать предметы разнородные».[32] Противоречивость эту, думается, можно истолковать следующим образом. С одной стороны, Потебня считал, что в каждом контексте слово неповторимо, оно выступает как «акт творчества», а с другой – он же усматривал непрерывное развитие языка во всех его сферах. Первое положение («акт творчества») приводило Потебню к отрицанию полисемии,
а второе положение («непрерывное развитие» всякого живого языка) как бы убеждало учёного в противоположном: развиваясь и «обрастая» всё новыми и новыми значениями и оттенка­ми значений, слова становятся тем самым полисемантичными. К тому же занятия поэтикой убеждали учёного в том, какую важную роль играет лексическая и грамматическая полисемия
в самом процессе формирования метафор, метонимий, сравнений и т. д. Таким образом, можно с уверенностью говорить
о том, что признавал многозначность, но признавал её там, где она действительно наблюдается – в языке как системе.

По мнению , многозначность является не исключением из правил, препятствующим оптимальному функционированию системы, а естественным свойством слова, обусловленным общими закономерностями языка.[33]

Многозначность слов обусловлена прежде всего особенностью нашего мышления, которое даёт возможность синтезировать, концентрировать в каждой звуковой материальной единице в обобщенном виде много разных значений[34], а это определяется разнообразием реалий окружающей нас действительности.

Слово существует реально в своих вариантах и является тем устойчивым, общим, что объединяет все его варианты в отдельный, отличный от других знак. Слово, в первую очередь, – это единство лексико-семантических вариантов.[35] Подобно тому, как молекула делится на атомы, так и слово-лексема, или
комплексное «словарное» слово, в каждый исторический период представляет собой сложную асимметричную структуру,
последовательность лексико-семантических вариантов слова, строго упорядоченную отношением производности.[36]

Каждый лексико-семантический вариант (ЛСВ) представляет собой такую единицу лексической системы, которая реализуется на уровне синтагматического и парадигматического функционирования слова. отмечает, что «отдельность» каждого ЛСВ проявляется в специфике, неповторимости его парадигматического и синтагматического оформления. Семантика отдельного ЛСВ включает как собственно содержательные компоненты значения, так и определённые синтагматические указания на возможные употребления ЛСВ – модели его сочетаемости, ограничения на классы слов, с которыми может сочетаться данный ЛСВ. Синтагматические характеристики ЛСВ обычно определяются его парадигматическими параметрами и вместе с ними являются системными признаками данного ЛСВ.[37] На это указывает и .[38]

Лексико-семантический вариант слова не является предельной единицей расщеплённости семантической структуры слова. Структура значения ЛСВ – это семантические компоненты (семы, семантические признаки), выделяемые в отдельном значении у слова, у отдельного ЛСВ и являющиеся структурными элементами этого значения.[39]

Многозначные глаголы в современном русском языке
в структуре своего значения содержат больше имплицитных сем, нежели эксплицитных, и на это указывает в своём исследовании : «Многозначное слово – это, как правило, слово с большим количеством имплицитных сем, которые невозможно отразить полностью в словаре и которые эксплицируются только в процессе употребления слова в речи».[40]

В иерархии значений, входящих в смысловую структуру многозначного слова, не все значения (ЛСВ) равноценны по своей роли в организации внутрисловной семантической структуры. Одни из них выступают как семантически независимые, другие как семантически зависимые элементы. Первые выполняют функции опорных элементов, мотивирующих возникновение других единиц внутрисловной семантической парадигмы, которые мотивируются первыми. В качестве опорного, мотивирующего элемента чаще выступает одно значение, которое принято называть основным, главным, первичным. К настоящему времени выработано представление об основных значениях как о прямых номинативных, нейтральных, наиболее самостоятельных и свободных значениях.

«Главное значение, – считает , – то же самое, что свободное значение. Главным, или свободным, значением слова называется то значение, которое максимально независимо от сочетаний с другими словами (полная независимость невозможна), которое не меняется сколько-нибудь существенно при сочетании данного слова с другими словами в речи, то есть в разных конкретных высказываниях. Неглавным значением называются те, которые зависят от позиции, то есть могут быть поняты только в сочетании
с какими-либо определёнными, а не любыми словами».[41] В работах экспериментальными методами доказано, что деление значений полисеманта на основные и второстепенные является реальностью языкового сознания говорящего.[42] Он предлагает различать функционально-семантическую и деривационно-семанти-
ческую иерархию ЛСВ полисеманта.[43] Иерархическая зависимость первого типа означает, что главный ЛСВ выполняет большую по объёму и функциональной значимости семантическую нагрузку, чем второстепенные ЛСВ. Иерархическая зависимость второго типа означает, что одни ЛСВ образованы на базе других, то есть являются производными, вторичными.

, однако, полагает, что такие категории, как «основное значение», «прямое значение», «переносное значение» являются весьма условными и не имеют под собой никаких лингвистических критериев. В действительности существуют только ЛСВ слова, не знающие никаких разграничений на основные
и неосновные, прямые и переносные и совершенно равноправные в этом отношении.[44] На наш взгляд, с этим трудно согласиться, так как языковые факты свидетельствуют о том, что ЛСВ неравнозначны как в объёме передаваемой информации, так
и в способности сочетаться с другими словами.

По особенностям предметно-понятийной отнесённости
в семантической структуре многозначного слова мы, вслед за , выделяем значения: прямые и переносные (непрямые, неосновные). Они «...различаются по степени обобщённости и отвлечённости от действительности связанных
с ними понятий».[45]

Объектом нашего исследования является глагольная образность, возникающая в результате семантического переноса. Однако не каждое переносное значение можно квалифицировать как образное, так как не каждое из них осно­вывается на ассоциации сходства, создающей эффект образности. На необхо­димость разграничивать, не смешивать метафорические (образные) и безобразные производные значения (вторичные номинативные, номинативно-производные) указывал : «...производность вторичных номинативных значений нельзя смешивать с метафоричностью и образностью. В той мере, в какой эти значения не отрываются от основного, они понимаются соотносительно с ним и могут быть названы номинативно-производными значениями».[46]

Как правило, выделяют три основных вида переносных значений: метафору (употребление слова в переносном значении на основе сходства в каком-либо отношении двух предметов или явлений), метонимию (употребление названия одного предмета вместо названия другого предмета на основании внешней или внутренней связи между ними) и синекдоху (употребление названия целого вместо названия части, общего вместо частного
и наоборот). Однако основной моделью связи между словом
и образом является метафора.

Проблема отграничения метафоры от других видов переноса очень сложна и потому требует особого изучения. Не входя
в специальное рассмотрение всего круга связанных с этой проблемой вопросов, ограничимся необходимыми в наших целях замечаниями относительно отграничения метафоры лишь от одного из видов переноса – метонимии.

Сопоставление метафоры и метонимии указывает на принципиальное различие этих взаимосвязанных типов полисемии
и тропов как способов «сгущения» мысли и поэтически значимой экономии восприятия: «если метафору иногда определяют как сжатое сравнение, то метонимию можно было бы определить как своего рода сжатое описание».[47] Под «сжатым описанием» имеется в виду прежде всего «словесное стяжение», эллипсис: читать произ­ведения Достоевского → читать Достоевского, после окончания концерта → после концерта.

Специфика метафоры в её сопоставлении с метонимией отчётливее обнаруживается при рассмотрении её семиотической природы. Если метафора по своей природе является иконическим знаком – «знаком сходства со своей моделью»[48], то метонимия представляет собой, по классификации Ч. Пирса[49], знак-индекс. Индекс есть знак «в динамичной (в том числе про­странственной) связи и с индивидуальным объектом, с одной стороны, и со смыслом или памятью лица, для которого он служит знаком, с другой <...> Индекс поддерживает отношение смежности с внешней реальностью.
Дым – признак огня. Походка вразвалку, возможно, – признак принадлежности человека к профессии моряка. Палец, направленный на предмет, есть индекс, служащий для указания этого предмета. Индекс определяет положение элементов, которые иначе остались бы без пространственного и именного указания».[50]

Если в семантике метафоры доминирующим является сходство, то в содержании метонимически связанных значений – соположение различных сущностей: «при метонимии заменяемое и заменяющее понятия не имеют общей семантической части. Иначе говоря, если в основу метафоры положено семантическое пересечение двух классов, то метонимия действует в области непересекающихся классов».[51] То есть метафора характеризуется пересекающимися классами единиц, которые она представляет в языке.

в работе «Два аспекта языка и два типа афатических нарушений»[52] рассматривает метафору в её сопоставлении с метонимией как взаимосвязанные и вместе с тем полярные фигуры речи. Основой метафоры является сходство, метонимии – смежность обозначаемых предметов. выдвигает понятие «ось метафоры» и «ось метонимии»: «Речевое событие, – отмечает он, – может развиваться по двум смысловым линиям: одна тема может переходить в другую либо по подобию (сходству), либо по смежности. Для первого случая наиболее подходящим способом обозначения будет термин «ось метафоры», а для второго – «ось метонимии», поскольку они находят своё наиболее концентрированное выражение в метафоре и метонимии соответственно».[53]

Метонимия отражает, как правило, реальный аспект действительности, чего о метафоре сказать нельзя. Какую-либо логику в процессе образования каждой конкретной метафоры выявить не всегда удаётся, «источник метафоризации часто
непредсказуем, а мир ассоциаций, формирующих семантическое переосмысление, практически беспределен...».[54]

Логические категории упорядочивают бесконечное число связей, существующих между объектами действительности, выбирая из них немногие, наиболее очевидные, непротиворечивые, при этом непрерывное движение реального мира искусственно останавливается, и мир предстаёт статичным. Метафора же (и в этом её главное сходство с мифом) базируется на другой логике – логике воображения, которая даёт возможность соединить в один пучок множество связей, нередко противоречивых и динамичных.[55] Яркий образ, по мнению , основан на использовании сходства между двумя далёкими друг от друга предметами. Именно это позволяет возникнуть неожиданному сопоставлению, обращающему на себя внимание.[56]

В силу того, что метонимия действует в области непересекающихся единиц и отражает чаще всего реальный аспект действительности, семантическая двуплановость метонимии создаётся в кругу тех же лексических связей, что и при употреблении слова в его основном номинативном значении. Поэтому образное представление в процессе метонимического переноса – совмещения впечатлений от предмета с другим, смежным с ним
в пространстве или во времени – либо не возникает вовсе (Бурса двигалась, большинство правым плечом вперёд, по базару. Город спал ещё. Бурсаки рассыпали целую серию скандалов (. Бурсацкие типы)), либо возникает очень редко.

Таким образом, перенос значения шире метафоры, однако нас интересует лишь образный перенос, поэтому терминологические сочетания «метафориче­ское значение», «переносное значение» и «образное значение» мы употребляем как синонимические.

Процесс переноса значения заключается в актуализации одного лексико-семантического варианта и своеобразном «приглушении» другого (других), но не его снятии. Например, переносно-образное значение глагола погрузиться – «прийти полностью в какое-нибудь состояние» не существует самостоятельно, а только благодаря основному лексическому значению «отправляясь в путь, помещать в транспортное средство свой груз, багаж (обычно о многих)», являющемуся своеобразным «приглушённым» фундаментом для актуализации переносного значения. Подтвердим данное высказывание следующими примерами:

Наконец батюшка швырнул календарь на диван
и погрузился в задумчивость, не предвещавшую ничего доброго (. Капитанская дочка); Я разом припомнил всё и осмыслил и, положив локти в колени, руками подперев го­лову, погрузился
в глубокое размышление (. Подросток); И всех охватывал туман за­висти, люди погружались в мечты о кутежах, широкой игре, дорогих женщинах (. Жизнь ненужного человека).

Именно приглушением прямого значения «отправляясь
в путь, помещать в транспортное средство свой груз, багаж (обычно о многих)» в данном случае и актуализацией переносного «прийти полностью в какое-нибудь состояние» осознаётся образность глагола погрузиться. «Слово... становится средством создания художественного образа и самим художественным образом именно благодаря тому, что имеет строго закреплённое лексическое значение».[57] То есть переносно-образное значение возникает на базе конкретного лексического значения слова, входящего в состав свободных сочетаний.

писал, что в образных употреблениях выпячивается один какой-либо признак, а все остальные в той или другой мере затушёвываются.[58] Возможность метафоризации ряда глаголов обусловлена тем, что глагол допускает своеобразное «освобождение» семантической темы, основного элемента значения слова от более специальных семантических признаков, которые при прямом употреблении слова и определяют его смысловую специфику.[59] Но они не устраняются полностью, отступая на задний план. Они как бы трансформируются в экспрессивно-стилисти-ческий фон, на котором выступает новое значение. Так, при употреблении глаголов осенить и обломать в переносно-образных значениях «об удачной мысли, идее: прийти, проявиться внезапно»
и «с трудом уговорить, убедить, а также сломить упрямство, самоуверенность» признаки, которые были релевантными при функционировании этих глаголов в прямых значениях «покрыть густой тенью, мраком», «обломить край, края, концы чего-нибудь» (Лишь только ночь своим покровом Верхи Кавказа осенит, ... Лишь только месяц золотой Из-за горы ти­хонько встанет И на тебя украдкой взглянет – к тебе я стану прилетать (.
Демон); [Николай и Муся] с ног до головы перепачкались в липкой холодной грязи, обломали ногти, исцарапали руки (. Золото)) затушевываются, теряя коммуникативную значимость, отходят на второй план и никаким образом уже себя не проявляют (С минуту он стоял молча, широко расставив ноги, бросая на петуха уничтожающие взгляды, а потом его осенило: – Знаешь что, сосед, – оживившись, сказал он Аркашке, – давай меняться петухами? (. Поднятая целина); Слушали мы, слушали, и вдруг всех нас осенила одна и та же мысль (. Человек в футляре); Он смеялся, покачивая головой, рук с луки не снимал,
и Нагульнов не стал настаивать на выдаче обреза. «Там, в хуторе,
я тебя обломаю», – решил он (. Поднятая целина)).

В связи с «перестройкой» сем при употреблении глаголов
в образном значении – экспликации имплицитных и импликации эксплицитных – наблюдается изменение и парадигматических отношений этих глаголов с другими словами, на что указывал ёв: «поскольку значения слов претерпевают изменения, меняются, конечно, и парадигматические отношения между словами»[60], в частности синонимические.