Переносно-образные значения в большинстве случаев несут в себе экспрессивный заряд, поскольку образ «не является адекватным отражением явлений действительности, в нём... переданы те признаки, через которые можно выразить отношение
к изображаемому».[81] Номинативно-производные значения,
в свою очередь, редко содержат какое-либо указание на отношение говорящего к предмету речи. Например, глагол точить
в номинативно-производном значении «изготовлять из дерева, металла и т. п., придавая нужную форму срезанием наружных или внутренних слоев материала на токарном станке» (Придётся вам, мужички-скоростнички, совсем нового фасона детальки точить для прядильных машин (Катерли. Бронзовая прялка)), входя в ЛСГ глаголов создания объекта, а точнее в подгруппу глаголов создания объекта в результате физического труда, не содержит какого-либо субъективного отношения к предмету. Не
являются оценочными и два последующих номинативно-
производных значения этого глагола «грызя, делать дыры в чём-либо, повреждать что-либо (о насекомых, животных-грызунах)» (Короед точит древесину сосны (. Повесть о настоящем человеке)) и «постепенно разрушать своим воздействием (о воде, ветре)» (Точат... землю кургана суховеи, накаляет полуденное солнце (. Поднятая целина)). В этих значениях глагол точить входит уже в другую лексико-семантическую группу – ЛСГ глаголов разрушения, однако эмоциональной окраски он не приобретает. В переносно-образном же значении «беспрестанно бранить, журить» (Кабаниха с удвоенным усердием принялась точить покаявшуюся грешницу упрёками и нравоучениями (Писарев. Мотивы русской драмы); [Кукушкина:] Не давай мужу потачки, точи его поминутно, и день, и ночь, давай денег да давай (. Доходное место)) глагол содержит указание на отрицательную оценку объекта, то есть становится оценочным и входит в лексико-семантическое подполе речевой деятельности ЛСГ глаголов речевого воздействия.
Образность первоначально всегда связана с конкретным уровнем значения слова, именно в результате этого она и возникает. Образование языковой метафоры на всех стадиях, по мнению , – это путь от конкретных понятий к абстрактным. Метафоры не могут быть образованы от абстрактной лексики, так как в её значение не входит чувственно воспринимаемый семантический элемент, служащий основой метафорического переноса.[82]
Конкретность предмета можно определить как объективную взаимосвязь всех его сторон, определяемую лежащим в её основе существенным, закономерным отношением; с помощью конкретного достигается воспроизведение объекта в его всесторонних отношениях. Носителем, субъектом конкретного является материальная действительность, мир чувственно данных вещей и явлений. Абстрактность соответственно противостоит конкретности как одностороннее, фиксирующее ту или иную сторону предмета вне связи с другими сторонами, вне её
обусловленности специфическим характером целого. Образ невозможно создать только по одному какому-либо признаку, по одной детали. Необходимым условием создания образности является многосторонность объекта, на основе которого этот образ создаётся.
Слово, употреблённое в переносном смысле, обычно выражает отвлечённое понятие. Из множества глаголов, в смысловую структуру которых входит переносно-образное значение, приведём примеры лишь двух глаголов соскочить и схватить, образные значения которых характеризуются наиболее высокой абстрактностью – «исчезнуть сразу, внезапно (под воздействием чего-нибудь неожиданного)» и «быстро понять, воспринять, усвоить что-либо» соответственно. По «признаку конкретности» переносные (слева) и прямые (справа) значения данных глаголов значительно различаются:
Приветливая и добрая улыбка тотчас показалась на губах его, и он оживился; осторожность и недоверчивость его разом соскочили, точно он и забыл о них (. Подросток); Раз как-то, в юные годы, он отлучился на два дня, увлечённый любовью; но эта дурь скоро с него соскочила (. Ермолай и Мельничиха); Словом, когда я вошёл к нему, в душе моей звучали фальшивые струны. Но всё это напускное и фальшивое соскочило быстро (. Подросток); Иногда я проверяю в беседе с ним некоторые назревающие у меня темы, рассказываю ему о своих новых наблюдениях, сужу по его замечаниям, правильно ли я схватил существо | С подножки классного вагона ещё на ходу соскочил ко-мандир полка подполковник Бабченко (. Передними ногами еноты стояли в воде и зубами старались схватить шмыгающих мимо них рыбёшек (. По Уссурийской тайге). |
Однако следует заметить, что это процесс неоднозначный. ёв, говоря о том, что многие «переносные» значения слов в то же время являются более абстрактными, чем их прямые значения, считает, что изменения в семантической структуре слова могут двигаться и в ином, противоположном направлении. Ср.: отглагольные существительные, у которых наряду со значением действия развилось значение результата действия. Например, слово удобрение (удобрить и т. п.), имеющее в современном языке «конкретное» значение, приобрело его сравнительно поздно.
Вне движения от абстрактного к конкретному явно находятся и различные типы метонимических переносов, и такие метафорические изменения значений слов, которые вызваны уподоблением явлений из различных сфер действительности, –
явлений, не различающихся, однако, степенью конкретности или материальной «выраженности» (ср. развитие значений слов трущоба, молния, ударный, сознательный, ветка, спутник
и т. п.).[83]
С противопоставлением конкретной и абстрактной лексики связано формирование не только переносно-образных, но и безобразных номинативно-производных значений. Ср. по «признаку конкретности» номинативно-производные и прямые значения глаголов сойтись и стоять:
Но неужели, спросят, в бурсе Карась не нашёл ни одного человека умного, с которым мог бы поговорить по душе? Как не найти, но на первых порах он не сошёлся с ними, а потом так и пошло на долгое время (. Бегуны Тишина стоит в воздухе; природа облита заревом вечернего солнца (. Мещанское счастье); Ещё кузнечиков было много и таинственных богомолов, и стояла густо над землёй звонкая трескотня, и ящерицы шныряли ещё... (-Ценский. Валя); В господском доме стояла страшная и томительная скука (-Сибиряк. Горное гнездо); | На столбовой дороженьке сошлись семь мужиков (. Кому на Руси жить хорошо); [Лидия:] Я шла Ученики стояли, ожидая приказания сесть (. Очерки бурсы); На кочковатом поле горело множество небольших костров. Около них стояли, сидели, лежали солдаты (. Обыкновенный человек). |
Приведённые примеры свидетельствуют о том, что прямое значение глаголов сойтись «достигнув какого-нибудь места, встретиться» и стоять «находиться в вертикальном положении, уперевшись конечностями (ногами) в твёрдую опору, не передвигаясь» является конкретным, тогда как безобразные производные значения этих глаголов (сойтись – «сблизиться, подружиться» и «оказаться единодушным или похожим в чём-нибудь»; стоять – «быть, находиться, иметь место где-н. или
в какое-н. время; вообще существовать») выражают отвлечённое понятие, так или иначе ощущаемое субъектом, но никак не воспринимаемое зрительно.
Но если образование переносно-образных значений
в большинстве случаев идёт по схеме конкретное значение → абстрактное значение, то есть они образуются на базе конкретного лексического значения слова и в исключительных случаях от абстрактного значения, то о безобразных производных значениях этого сказать нельзя: они могут возникать как на базе конкретного, так и абстрактного значения слова. Например, номинативно-производное значение глагола разуметь «подразумевать, иметь в виду» (Не могу не упомянуть здесь и ещё об одном существенном недостатке, которым страдало наше нравственное воспитание. Я разумею здесь совершенное отсутствие общения с природой (-Щедрин. Пошехонская старина))
в качестве производящего имеет абстрактное номинативное значение «понимать, постигать смысл чего-либо» (Ну, нам ведь весело с тобой! Куда ж ещё тебе лететь, не разумею (. Два Голубя)). Образование безобразных номинативно-производных значений может идти также по модели конкретное значение → конкретное значение, то есть конкретным может быть не только значение производящее, но и безобразное номинативно-производное значение. Так, производное значение глагола разворотить «разрушить, превратить в груду обломков» (Раздался удар, тяжёлый металлический скрежет, и форштевень судна разворотил прочный корпус лодки (Колышкин. В глубинах полярных морей)) образовано на базе конкретного прямого значения этого глагола «ворочая, разъединить, раздвинуть в разные стороны что-либо тяжёлое, громоздкое, сложенное в одно место» ([Никифоров] стрелял в ночного гостя [медведя], пытавшегося разворотить ледяные глыбы, закрывавшие мясной склад (. Земля Санникова)).
Необходимо подчеркнуть, что образность, проявляющаяся в способности слова выражать называемые явления, процессы
в виде образа, не является постоянным свойством слова. Сопровождая определённый временной отрезок лексическую единицу, образность может стираться, в результате чего переносно-образное значение в структуре многозначного глагола переходит на положение одного из безобразных номинативно-производных значений. Так, никто из носителей языка, произнося или воспринимая словосочетание часы идут, не имеет в виду образ движения человека, ступающего ногами. Однако этот образ, по-видимому, присутствовал в сознании, когда только что появились часы. В данном сочетании слов глагол идти имеет лишь чисто логическое значение – «действовать, работать».
Утратили свою образность, наверняка осознаваемую носителями языка ранее, глаголы заходить и садиться в сочетании
с существительным солнце – солнце зашло, солнце село. Теперь эти сочетания слов имеют безобразное значение «скрыться за горизонтом». Двуплановости при употреблении этих глаголов, частичной соотнесённости значения слова одновременно с двумя понятиями теперь не возникает:
Солнце зашло уж, и только в круглый выгиб горы, отделанной сквозным, как кружево, лесом, ударило снизу, сбоку... Вышло это несказанно красиво и так неожиданно, что Павлик ахнул и улыбнулся... (-Ценский. Валя); Только что зашло солнце – ещё виден был прорвавшийся сквозь облако одинокий зелёный луч, земля чуть заметно осела вниз, и чуть поднялось небо... (-Ценский. Движения); Солнце садилось; широкими багровыми полосами разбегались его последние лучи; золотые тучки расстилались по небу всё мельче и мельче, словно вымытая, расчёсанная волна... (. Льгов); Солнце село, но в лесу ещё светло, воздух чист и прозрачен; птицы болтливо лепечут; молодая трава блестит весёлым блеском изумруда... (. Ермолай и Мельничиха).
Потерю образности подобными сочетаниями слов наглядно объяснил исследователь славянских преданий, верований
и обычаев . Он пишет, что только благодаря современным научным сведениям мы не придаём старинным, освящённым привычкою выражениям буквального смысла. Мы низвели тысячи метафорических речений, ежедневно повторяющихся в живой речи, до значения простых формул, обязанных указывать на то или другое явление неодушевлённой природы, и, произнося их, никому и в голову не приходит, чтоб солнце обладало ногами для ходьбы, чтоб оно восседало на престоле, чтобы ветер производил свист губами, гром бросал молнии рукою, а море действительно могло чувствовать гнев. На сущность наших доисторических предков язык оказывал чарующее влияние; для них достаточно было, следуя замеченному сходству явлений, сказать: «буря воет», «солнце восходит», как тотчас же возникали в мыслях и те орудия, при посредстве
которых совершаются подобные действия человеком и другими животными.[84]
В числе одной из причин утраты глаголом образности следует назвать и частоту употребления. Частотность употребления переносно-образных значений приводит к утрате образом своей выразительной силы, в результате чего он постепенно начинает стираться: «Употребительность переносных значений вызывает амортизацию образов».[85] Вместе с повышением частотности единицы, по мнению , возрастает её предсказуемость; информация, которую несёт единица, уменьшается.[86] Переносно-образное значение в результате частого употребления становится привычным, вследствие чего стирается его семантическая двуплановость и в нашем сознании удерживается только второй план, а первый стирается.
Слово может потерять образность и в результате затемнения внутренней формы. На современном этапе развития лингвистики признаётся, что внутренняя форма в процессе возникновения образных значений выполняет важную функцию. справедливо отмечает, что языковым средством выражения образности является внутренняя форма, реализующая в слове метафорические связи обозначаемого с другим предметом.[87]
Отталкиваясь от идеи о том, что внутренняя форма слова оказывается основным, выделенным для образования нового понятия признаком его и центром образа, современные исследователи также рассматривают внутреннюю форму слова как центр образа, как «индикатор», указывающий на
ассоциативно представленный признак называемого предмета
и воплощающий образное представление об этом предмете.[88]
, рассматривая образную внутреннюю форму слова, определяет её как «любой образ (или представление), так или иначе ассоциируемый в сознании говорящих с предшествующим значением слова или выражения».[89]
Нам близка точка зрения , которая, исходя из того, что внутренняя форма слова является «средством, способом реализации в слове его мотивированности: лексической (результат мотивации однокорневой лексической единицей)
и структурной (результат мотивации одноструктурными образованиями)», определяет внутреннюю форму как «морфо-семантическую структуру слова, позволяющую объяснить связь звучания и значения слова».[90]
С утратой словом мотивированности, под которой понимается структурно-семантическое свойство слова, позволяющее осознать обусловленность связи его звучания и значения на основе его лексической и структурной соотносительности[91], исчезает и образность. Так, в современном русском языке в результате утери мотивированности не обладают образностью многие глаголы, генетически имевшие метафорическое значение, например, мыкаться – «скитаться, испытывая нужду, невзгоды» из диалектного мыкать «чесать лён, пеньку»; клянчить – «попрошайничать» из польского kleczec «пасть на колени».
Однако не следует считать, что каждое мотивированное слово является образным: «Языковой образности не может быть у немотивированного слова, но она не присуща и каждому мотивированному слову. ...Языковая образность – продукт мотивированности, возникающий лишь при благоприятных
условиях».[92] Таким благоприятным условием является метафоричность внутренней формы образного слова.
Как и другие типы значений слов, метафорические переносы наименований «обусловлены историей языка, связанной
с историей народа».[93] ёв отмечает, что те изменения
в значении слов, которые определяются обычно как их метафоризация, не всегда могут быть правильно поняты без учёта возможности своеобразной реметафоризации, или обратной метафоризации. Переносное употребление слова, ведущее к закреплению у данного слова нового значения, может явиться источником новой языковой метафоры, в том числе при забвении или частичном вытеснении первоначального «прямого» значения, – источником обратной метафоры, как бы возвращающей слово
к его прежнему (или близкому) значению. Примером обратной метафоры, по мнению ёва, является глагол течь: Текут людские толпы. Предложение это воспринимается как явно метафорическое. В то же время очевидно, что генетически это не «переносное» употребление слова в полном смысле, а своеобразный пережиток его прежнего значения. Но в плане синхронии оно закономерно рассматривается именно как «переносное», так же соотносящееся со значением течь в «ручеёк течёт», как значения современного глагола бежать в «ручеёк бежит»
и «мальчик бежит».[94]
, полагая, что образность многих слов первичнее, древнее их же безобразности, считал, что слово, пройдя длительный путь развития в языке, становится безобразным, но на новом этапе развития языка оно вновь может приобрести образность. Подобная вторичная образность становится уже качественно иной по сравнению с образностью первичной.[95]
Итак, мы провели разграничение переносно-образных
и безобразных номинативно-производных значений в структуре многозначных глаголов по четырём критериям. Во-первых, образные значения – значения семантически двуплановые, основанные на ассоциативном сближении двух далёких друг от друга по своей природе явлений действительности. Прямое значение глагола при этом является как бы основой, на которой возникает «параллельное построение», опирающееся на «предыдущее»
и взаимодействующее с ним. Безобразные номинативно-производные значения, как правило, являются одноплановыми. Во-вторых, образные значения, не имея возможности самостоятельно выражать значение, обладают низкой номинативной значимостью. Чтобы передать образное содержание, переносное значение из предшествующего значения всегда берёт часть существенной для себя информации. Безобразные производные значения могут не зависеть от исходного и являться самодостаточными. В-третьих, переносные значения в большинстве случаев несут в себе экспрессивный заряд, тогда как безобразные номинативно-производные значения редко являются эмоционально и оценочно окрашенными. В-четвёртых, переносно-образные значения глаголов, являясь абстрактными, чаще всего образуются по модели конкретное значение → абстрактное значение, то есть на основе лексической единицы с конкретным значением, в то время как образование безобразных номинативно-производных значений может осуществляться и по другому пути, в частности конкретное значение → конкретное значение, абстрактное значение → абстрактное значение.
В процессе исторического развития языка образность в значении слова может стираться, в результате чего переносно-образное значение в структуре многозначного глагола становится одним из безобразных номинативно-производных значений. Одними из причин утраты глаголом образности являются частота употребления и утрата семантической мотивированности.
§ 5. Коннотативные признаки глаголов
с переносно-образным значением
Большинство глаголов с образным значением, отражая субъективный аспект действительности, являются обрамлёнными коннотативными признаками. ёва подчёркивает, что образность, имеющая в основе перенос, предстаёт как своеобразный усилитель (сенсибилизатор) других типов языковой информации. Поэтому именно переносное значение
с яркой образностью, то есть подкреплённой категорией новизны, обладает большой экспрессией, усиливающей эмоционально-оценочную, эстетическую и другие виды языковой инфор-мации.[96]
Коннотация, являясь частью системного значения слова, представляет собой дополнительную информацию о понятии, связанную с характеристикой ситуации общения, участников акта общения, а также отношения к предмету речи.[97] Правомерность включения коннотативных компонентов в лексическое значение слова оправдано, как полагает , тем, что именно этой стороной своего содержания слово воздействует на человека, определяя во многом восприятие предметно-логического содержания слова.[98]
Нам близка точка зрения , согласно которой коннотация, входя в состав лексического значения, заполняет его периферию.[99]
При употреблении глаголов в прямом значении коннотативные семы, действительно, занимают периферийное положение в структуре лексического значения, однако при употреблении глаголов в переносно-образном значении эти семы актуализируются и перемещаются с периферийной части значения
в центральную. Например, глаголы есть, пилить, грызть
в прямом значении (есть – «принимать пищу, употреблять
в пищу», пилить – «резать пилой, а также снимать слой металла напильником», грызть – «раскусывать зубами (что-нибудь твёрдое), кусать челюстями (о насекомых)»), обозначая физические действия, не выражают какого-либо субъективного отношения
к происходящему, то есть коннотативные компоненты в структуре прямых значений этих глаголов находятся в потенциальном состоянии, а следовательно, на периферии. В переносном же значении (есть – «попрекать, бранить, грызть», пилить – «беспрерывно упрекать, попрекать», грызть – «постоянно придираться к кому-нибудь, бранить») эти глаголы переходят в сферу психических состояний человека, межличностных отношений
и становятся оценочными, то есть происходит актуализация сем, находившихся в потенциальном состоянии, и их передвижение
с периферийной части лексического значения в центральную. Ср.:
Тройку дней подождать можно, но потом уже браться за покос надо и руками и зубами, иначе райком съест тебя, Семён (. Поднятая целина); Вы два года ели меня Меня сватают... За Ваньку Обнизова... Маманя день и ночь меня пилит: «Выходи за него! Они живут справно!» (. Поднятая целина); Вы, сударыня, – обратился я вдруг к ней, – кажется, часто посещаете в квартире князя Дарью Онисимовну? Так не угодно ли вам передать ему самой вот эти триста рублей, за которые вы меня сегодня уж так пилили (. Подросток); [Марья Алексеевна] совалась всюду, весь день грызла прислугу, ругалась, как базарная торговка (. Глумовы); | Букреев разрезал картофелину на четыре части, круто посыпал солью и принялся есть (. Огненная зем-ля); Часам к двенадцати по- [Старик] пилил кусок железа, и сыпались железные опилки (. Бабье царство); Виктор не пилил больше – пила висела на гвозде там, где ей полагалось висеть, а Виктор сидел в своём углу (. Дни нашей жизни); Наташа, сидя у стола, читает газету и грызёт сухари (. Фальшивая монета); Колоколов, раскрасневшийся, дул с ожесточением на блюдечко и грыз кусочек сахару (Вс. Иванов. Пархоменко). |
Из вышеприведённых примеров видно, что прямые значения глаголов есть, пилить, грызть без коннотативных сем могут существовать «беспроблемно», эти семы не являются ведущими и поэтому находятся в латентном состоянии. В переносно-образном же значении коннотативные семы становятся релевантными и определяющими.
Несмотря на множество исследований коннотативного аспекта значения слова, в лингвистике до сих пор нет единства
в определении принадлежности тех или иных элементов содержания к коннотации. Сторонники «широкого» понимания – , , – в коннотацию включают эмоциональные, экспрессивные, оценочные и стилистические микрокомпоненты.
«Узкое» понимание коннотации заключается в том, что не все указанные компоненты значения считаются коннотативными. Так, в составе коннотации рассматривает только два микрокомпонента – эмоциональный и стилистический[100], оценочность же и экспрессивность, по мнению автора, коннотативными не являются.
В защиту своей позиции приводит следующие аргументы: 1) оценочность – это прагматический компонент понятия, определённый аспект денотации, а не коннотации; 2) экспрессивность вообще находится за пределами семантической структуры слова, поскольку всегда окказионально связана
с «удачным» отклонением от нормы, возникает лишь в процессе речи и в связи с этим не может считаться языковым явлением.
Некоторые исследователи, например ,
в структуру коннотации вместо стилистического компонента включают образность.[101] , наоборот, выводит образность за рамки коннотации.[102]
Мы полагаем, что образность неправомерно включать в состав коннотации, поскольку, по словам , – это отражательный эффект в семантике слова, проявляющийся
в двуедином видении двух картин, индуцируемых прямой и косвенно-производной номинацией.[103] Осмыслить два сопоставляемых предмета или явления, найти то общее, что существует между двумя денотатами, можно только при помощи мышления. Следовательно, идёт переработка не только значений, но и понятий. отмечает, что словесная метафора является тем случаем симилятивного совмещения понятий в слове, когда выражение данного понятия осознаётся как вторичная ономасиологическая функция слова, уже занятого каким-то другим понятием[104], тогда как коннотативные компоненты представляют собой лишь дополнительную информацию о понятии.
Переносно-образное значение – это самостоятельный лексико-семантический вариант, входящий в структуру многозначного глагола. Такое значение имеет свою структуру и состоит из множества сем. Компоненты коннотации такой разветвлённой структуры не имеют и являются, как нам представляется, чисто семантическими. Входя в структуру лексического значения, коннотативные компоненты не означают, а лишь «созначают», то есть имеют сопутствующее значение.
Коннотация, являясь частью системного значения слова, также имеет структуру, включая такие компоненты, как эмотивность, оценочность, интенсивность, а также стилистический
компонент. Следовательно, образность и коннотация в каком-то смысле равноправны, поскольку и та и другая имеют свою структуру и свои семантические основания. Другое дело, что образность и коннотативные компоненты могут взаимодействовать, однако употребление глагола в образном значении не всегда влечёт за собой появление эмоционально-оценочной окраски. Приведём примеры глаголов, употребление которых в образном значении не сопровождается выражением эмоциональной оценки:
Рокочущий густыми переливами гул долго таял за станицей в ярах, задёрнутых предрассветной голубизной (. Донские рассказы); Беззвучно падали иглы с елей и сосен, устилали землю мягко, как церковь коврами. В синих парных туманах таяли колонны стволов (-Ценский. Движения); Комната и сад уже потонули в темноте от туч, в саду, за открытыми окнами, всё шумело, трепетало... (. Натали); Всё резче звон, прилипший на копытах, То тонет в воздухе, то виснет на ракитах (. Весенний день звенит над конским ухом).
Как видим, значения глаголов таять «исчезать, постепенно сокращаясь, прекращаясь» и тонуть «становиться почти незаметным в массе чего-нибудь» являются образными, однако о наличии каких-либо коннотативных сем в структуре этих значений говорить достаточно трудно.
Эмоциональный компонент, входя в структуру коннотации, представляет собой информацию о положительном или отрицательном отношении говорящего к тому свойству денотата, о котором сообщает слово. Способствуя выражению чувств говорящего, проявлению его отношения к ситуации речи, эмоциональный компонент постоянно меняется в зависимости от целей высказывания.
С эмоциональным компонентом тесно связан оценочный компонент, также представляющий собой одобрительную или неодобрительную оценку ситуации: «Оценочность, представляемая как соотнесённость слова с оценкой, и эмоциональность, связываемая с эмоциями, чувствами человека, не составляют двух разных компонентов значения, они едины, как неразрывны оценка и эмоция на внеязыковом уровне».[105] , выстраивая шкалу оценок из семи элементов (очень хорошо (хороший) – довольно хорошо – хорошо – средне, нормально (средний, нормальный) – плохо (плохой) – довольно плохо – очень плохо), отмечает глубинную связь оценки и эмоции, выявляющуюся при выборе говорящим элемента шкалы в процессе построения оценочного высказывания, ср.: Он талантливый писатель, способный художник = Он превосходный писатель, отличный художник.[106] В словарях эмоциональный и оценочный компоненты имеют одинаковые пометы: «бран.», «неодобр.», «презр.», и, несмотря на то, что их трудно разграничить, оценка может сопровождаться нулевым эмоциональным компонентом. «Эмоциональный компонент, по словам , не может появиться в слове без оценки, так как любая эмоция носит оценочный характер, хотя не всякая оценка обязательно эмоциональна».[107]
Стилистический компонент в смысле знака обычно понимается как указание на преимущественную сферу употребления слова.
Остановимся подробнее на таком компоненте коннотации, как интенсивность. Суть этого компонента, думается, наиболее полным образом отражает определение философской категории меры.
Данная категория передаёт диалектическое единство качественной и количественной характеристик объекта. Качество любого объекта имеет количественный параметр. В рамках определённой, данной меры качественные характеристики могут меняться вследствие изменения числа, размеров, порядка связи элементов, скорости движения, степени развития и т. п. Мера указывает предел, за которым изменение количества влечёт за собой изменение качества объекта. Мера – это своего рода зона, в пределах которой данное качество может модифицироваться, сохраняя при этом свои существенные характеристики.[108]
Интенсивностью характеризуются не все явления с количественной оценкой, а только те, которые «демонстрируют отклонение от «нормальной» меры, то есть от зоны нормативности,
и вследствие этого воспринимаются говорящими иначе, чем обычное, соответствующее некоторой норме, или мере, явление». Данное положение иллюстрирует глаголом бежать, актуализирующим такое действие, которое может быть интерпретировано в аспекте степени меры, бежать можно быстро, очень быстро, очень-очень быстро. Но эти различные степени меры данного действия сам по себе глагол бежать не передаёт, он выражает некоторую социальную норму, или нулевую степень меры. Если сравнить с ним переносное значение глагола лететь «бежать очень быстро», то окажется, что оно актуализирует не столько действие «бежать», сколько его высокую степень, и даже не столько реальное действие «бежать очень быстро», сколько представление о таком действии. В отличие от бежать, глагол лететь выражает представление говорящего
о гиперболизированном действии и поэтому необычном по сравнению с действием «бежать». Действие «лететь» – это уже новое качество действия «бежать»,[109] поэтому оно интенсивно.
Интенсивность тесно связана с образностью, вследствие этого в семантике многих образных глаголов представлен этот компонент. Указание на интенсивность глаголов с переносно-образным значением часто присутствует в словарных толкованиях. Словесными мотивировками для отражения значения интенсивности являются: очень, сильно, с силой, чрезмерный, крайне, высшая степень, большая степень, сильная степень, стремительность, быстрота, резкость, неожиданность, внезапность, полнота, глубина, острота, излишне, совершенно, много, чрезвычайно, жестоко, горячо, яростно и другие.
Взяв для примера глаголы, в метафорическом значении являющиеся глаголами речи, мы убедились в том, что большая часть из них отражает «ненормативную» меру явления: отрезать – это не просто сказать, а «резко и коротко ответить», оборвать – «резким или грубым замечанием заставить замолчать», рубить – «говорить прямо, резко», цедить – «медленно
и небрежно произносить, говорить», бросать – «быстро, небрежно произносить, обращать к кому-либо (слова, замечания, реплики)», щебетать – «говорить быстро, без умолку (обычно
о детях, молодых женщинах)», кудахтать – «говорить бестолково и взволнованно (обычно о женщине)», мычать – «говорить невнятно, издавать тягучие, нечленораздельные звуки». Если сема интенсивности содержится в переносно-образном значении, то она должна присутствовать и в семантической структуре прямого значения, так как известно, ничто из ничего не возникает. Следовательно, прямые значения этих глаголов также содержат сему интенсивности, но в прямом значении она носит потенциальный характер, отодвигается на второй план как несущественная. Ср.:
Извините, князь, – я не Аркадий Андреевич, а Аркадий Макарович, – резко отрезал я, совсем уж забыв, что нужно бы ответить дамам поклоном (. Подросток); Слушай сюда, с... шляхтич! – грубо оборвал его Половцев, и голос его неожиданно обрёл привычную твёрдость… (. Поднятая целина); Молоко можно, яйца, мясной бульон.. – говорил доктор убеждённо, рубил отрывисто и уверенно, точно бил па-лочкой в барабан: нет музы-канта уверенней барабанщика (-Ценский. Движения); И навстречу испуганной маме Я цедил сквозь кровавый рот: «Ничего! Я споткнулся о камень, Это к завтраму всё заживёт» (. Всё живое особой метой... ); Он выпил, отдал ковш, внимательно оглянул её с ног до головы, как лошадь, и, кивнув головою, кратко бросил: – Спасибо (. Три дня); Отец давно уже встал от послеобеденного сна; добрая мать, которой он был любимцем, вносит теперь самовар в гостиную; брат и две сестрёнки уже около стола, щебечут и смеются; звенят чайные ложки и блюдца, и лёгкий пар идёт от живительной влаги (. Зимний вечер в бурсе); Возле неё металась и кудахтала мать, Игнатёнок, весь красный, смущённо улыбаясь, тянул девку за подол (. Поднятая целина); С куском хлеба во рту и огурцом в руке Дарья топала тяжёлыми ногами и мычала: – У-у, дуй вас горой! (. Три дня); | На столе в номере лежал арбуз. Гуров отрезал себе ломоть и стал есть не спеша (. Дама с собачкой); Когда он прятал пышно-белый чуть помятый цветок, чтобы посадить его потом в другую банку, – дед взял его и медленно оборвал все головки (-Ценский. Печаль полей); Целые дни принялся он вокруг дома хлопотать: то молотком стучит, то топором рубит, то пилой пилит (Гл. Успенский. Пятница); Мама цедила рисовый отвар через дуршлаг (Разг.); Муромский срывает с себя ордена и галстук и бросает ими в Варравина (-Кобылин. Дело); Потом я спрятался в кустах и долго сидел задумавшись, слушая, как наперебой щебечут птицы (. Два капитана); Отчаянно кудахтала курица, так громко, как будто в комнате снесла яйцо (. Две ночи); В стойлах и дворах ржали кони, мычали коровы, блеяли овцы (Кожевников. Живая |
Таким образом, глаголы отрезать, оборвать, рубить, цедить, бросать, щебетать, кудахтать, мычать, в метафорическом
значении относящиеся к глаголам речи, характеризуются нарушением нормы, удалением от неё («точкой отсчёта» являются глаголы говорить-сказать) по шкале интенсивности.
|
Из за большого объема этот материал размещен на нескольких страницах:
1 2 3 4 5 6 7 |
