В прошлое открытые глаза (стр. 2 )

Однажды Генка раскрасил бабушкины иконы, вернее, одну икону, именно Николая-угодника. Бабушка молилась всегда вечером, когда все уже ложились спать. Свет она обычно не включала. Утром она полезла за божницу. Там она прятала ключ от ящика комода, где хранила пряники. Ими она изредка оделяла нас. Еле взгромоздясь на табуретку, бабушка тут же чуть с неё не упала. Она увидела, что у Николая-угодника борода выросла аж до пояса и стала ярко-зеленого цвета, а на голове у старца появилась красная корона. Бабушка заголосила что есть мочи. Она сразу поняла, чьих это рук дело. Какие только проклятья не посыпались на Генкину голову: и «черт-то рогатый», и «антихрист-то проклятый», и «вражина поганая». Главное Генкино прозвище было «Гитлер носатый - еврей долгоносый дятел». Все это прозвище произносилось как одно слово. У Генки и, правда, был длинный нос.

А еще он без ключа умел доставать пряники из бабушкиного комода. Генка поднимал крышку комода, столешницу. Просил кого-нибудь из нас её подержать. Потом быстро просовывал руку - и пряник был у него в руке. С нами он тоже делился. Иногда бабушка сдобрится и решит выдать нам по пряничку из своих запасов. Откроет ключом ящичек, а пряников там нет вовсе. Скажет, опять этот «анчутка» все прикрал. Ну и, конечно, по приходу матери с работы, Генкин зад сиял как красный флаг. Ему чаще, чем другим детям в нашей семье, доставалось от мамы. Но это его не очень-то и огорчало. Был он какой-то неуёмный и шкодливый, хотя и самый добрый в нашей семье. Все его проказы были не злые. Просто характер у него был такой.

Генка потом и по жизни-то ничего не добился. Была семья, дети, которых он очень любил. Но потом все променял на водку. Вот и живет сейчас один, больной и одинокий. Никому не нужный совсем.

Больше всех я не любила Вовку, брата, который был старше меня на два года. В семье, кроме нас с Вовкой, у всех были постоянные обязанности.

Самый старший брат Слава был самый умный и рассудительный. После смерти отца Слава остался за старшего. Слава был один дома, когда умирал отец. Он умер у Славы «на руках». Перед смертью он наказал Славе во всем помогать матери и следить за нами. Славе тогда было всего семь лет. Мать очень уважала Славу. С ним она советовалась, как с взрослым. У него у единственного в семье не было никакого прозвища. Мать его, кроме как Славик, никак не называла. Иногда, только я, когда обижалась на него, обзывала его «Славентий-булавентий». Старалась это делать, когда не слышит мама, иначе обязательно получила бы шлепок.

Валька, моя сестра, которая была с Генкой «двойняшкой», имела множество прозвищ. Все зависело от настроения матери. Валька отвечала за уборку в доме. Поскольку она была ленива и неряшлива, мама называла её «безрукой», «неряхой», «неумехой» и другими не очень приличными словами.

У Вовки была кличка: «моряк, с печки бряк». Вовка до армии просыпался каждое утро с «подмоченной» репутацией. Что-то у него с мочевым пузырем было не в порядке. Мать же думала, что он просто ленился и не хотел ночью вставать в туалет. Страдала больше всех от этого я, потому что спала рядом с Вовкой.

Спали мы все на полу, как говорится, «вповалку». Белья никакого постельного не было. Кинет бабушка на пол какое-нибудь старое одеяло, а под голову вместо подушек свернёт чье-нибудь пальто, и укроет тем, что есть: кому одеяло достанется, кому опять же фуфайка или чье-нибудь пальто. Так и спали. Особенно трудно было мне. Я привыкла в больнице спать на отдельной чистой постели, есть из отдельной посуды. Здесь же была коммуна, все общее: спали вместе, хлебали щи из чугуна или кашу из блюда. Еще была огромная сковорода, в ней бабушка готовила главное блюдо моего детства-макароны с килькой в томатном соусе. Иногда мать клала меня с собой, но спать я с ней не любила. От неё шел сильный запах пота, и потом она страшно храпела.

У меня тоже были прозвища. Надо сказать, что все их придумывала нам мать. То ли оттого, что она очень уставала на работе, потом приходила домой, где опять её одолевали заботы. То ли ей вообще некогда было нас любить. Она все время думала, как выжить и накормить эту ораву голодных детей. А ещё, она очень боялась, что мы вырастим плохими людьми. Часто, когда она била кого-либо из нас ремнём, особенно мальчишек, она приговаривала: «Я сделаю из вас людей, дурь-то повыбью!»

Меня в шесть лет принесли из больницы. Я не умела ходить, да еще и «картавила», не выговаривала «р». Меня называли «инвалидкой» и «еврейкой». Уже потом, когда я научилась ходить и залезать на стул, чтоб во всю мочь своего горла читать стихи, меня стали называть ещё и «артисткой». Уходя утром на работу, мать говорила Вовке: «Ты там поучи инвалидку-то ходить и не обижай её».

Дядя Максим, наш квартирант, сделал деревянный стульчик детский, на колёсиках. Я держалась за спинку этого стульчика. Вовка вёз этот стульчик, чтобы я, перебирая ногами, могла идти. Вовке не хотелось со мной возиться. Он, вместо того, чтобы медленно катить стул, резко дёргал за верёвку, которая была к нему привязана. Я не успевала ставить ноги и падала во всю длину своего, тогда уже немаленького роста, в кровь расшибая лицо о спинку стула или об пол. Шишки на лбу не успевали заживать. До тех пор, пока я не научилась самостоятельно ходить, у меня, постоянно было разбито лицо. Мне и сейчас кажется, что боковые кости моего лба, как рога выпирают с двух сторон. Вечером, придя с работы и видя, как Вовка меня «учил» ходить, мать тут же брала в руки ремень. У меня не заживало лицо, у Вовки – задница. На другой день он в отместку бил меня. Так что мы оба были биты ежедневно.

Иногда Вовка предлагал поиграть в «партизаны». Он брал на себя роль немца и привязывал меня к спинке кровати. Он объяснял, что партизаны мужественные и терпеливые люди. Я не должна плакать и говорить, что мне больно. Сам же он уходил на «задание». Иногда я висела по целому часу, пока кто-нибудь из взрослых не развязывал мои посиневшие руки и не освобождал меня из «плена». Я была настоящим «партизаном». Мужественно терпела и никому не жаловалась, но и играть в «партизаны» больше не соглашалась.

Мирило нас с ним только время его учебы. Он был не глупый, но очень ленивый, учёба давалась ему тяжело. Я в школу ещё не ходила, но умела читать. Этому меня научили ещё в больнице. Книжек дома не было, а потому я прочитывала все Вовкины учебники. Мне нравилось читать, писать слова, выполнять задания и отвечать на вопросы, которые были написаны в конце текста. Все Вовкины учебники я прочитывала за лето. Когда наступал учебный год, Вовка часто просил сделать за него уроки. Мне это было нетрудно, и я охотно соглашалась. За это он учил меня ходить, не ронял и не обижал. Так я за два месяца научилась ходить, и меня отдали в детский сад. Туда я ходила всего полгода. В марте мне исполнилось семь лет. В сентябре я пошла в первый класс.

Хотелось бы ещё немного рассказать о нашей матери. Она не была жестоким человеком. Да, она наказывала мальчишек. Иногда очень сильно. Она искренне считала, что только ремень может исправить дурные черты характера. Мать всегда выступала за справедливость. Бабушка говорила ей: «Уж, больно ты, Шурка, «совкая». Что ты везде суёшься»?

Много раз я наблюдала картину, как она, заступаясь за свою сестру, дралась с пьяным мужем тёти Матрёны. Дралась она отчаянно. Дядя Гриша мужик был здоровый. Мама даже с ним на кольях дралась. Однажды во время драки так его по спине огрела, что он неделю разогнуться не мог. С тех пор он под страхом смерти запретил тёте Матрёне пускать мою мать к ним домой, даже в его отсутствие.

Ещё мать часто вступалась за свою крестницу, дочь тёти Матрены, Маню. Наши дома были рядом. Маня была очень тихая и спокойная женщина. Коля же, её муж, был полный дурак. Он лет 40 жил на нашей улице, и я никогда его не видела трезвым. К старости он стал потише. Молодой же, когда выпьет, был совсем бешеный. Он бегал по улице в трусах, без майки и, вытаращив глаза, орал: «Убью»! Как-то, после очередного избиения своей жены, которая со ссадинами и синяками прибежала к нам, мать схватила палку и пошла разбираться с её мужем. Все соседи сбежались смотреть на их драку. Как они полыскались! Мама, небольшого роста, худенькая, как собачка бросалась на высокого долговязого дядю Колю. Он-то был пьяный и неустойчиво держался на ногах. Мама подбежит к нему сзади, да, как хрястнет ему палкой по спине, а потом по лицу. Он только успевал поворачиваться. А сам машет руками в разные стороны и ругается матом, но сделать ничего не может. Кончала это избиение обычно тётя Паша, его мать, которая жила вместе с ними. Она высокая, крепкая женщина выходила из дома, и начинала увещевать мою мать: «Уймись, Шурка! Отвяжись, ты, Христа ради, от него окаянного!» Потом хватала своего непутёвого сына в охапку и уносила домой. Он же всё продолжал, как мельница крыльями, махать своими тонкими руками и брызгать слюной в сторону матери. Потом из дома раздавалась его коронная песня: «Разодет я, как картинка. Я в японских ботинках. В русской шляпе большой. И счастливою душой». На этом уличный спектакль заканчивался, и все расходились по домам.

Так что весело было не только в нашем доме, но и на нашей улице.

Глава VI. НОВОГОДНЯЯ ИСТОРИЯ

ПРОПАВШИЕ ГОСТИНЦЫ

Один раз всё-таки мама побила Славу ремнем, и очень сильно.

Каждый год на маминой работе перед новогодними праздниками профсоюз выдавал всем детям подарки. Мама приносила большие бумажные пакеты, на которых были нарисованы Дед Мороз и Снегурочка с двумя весёлыми зайчиками. В этом пакете было Счастье! Там были мандарины, большое красное яблоко, шоколадка, печенье и грецкие орехи. Такой вкуснотищи никогда не было в нашем доме. Все дети старались спрятать друг от друга свое «счастье». Запросто старшие могли у тебя «стырить» что-нибудь из твоего богатства. Им было проще, у них было много «тайных» мест. Мне же было сложнее. Я к тому времени еще не умела ходить и прятала гостинцы под подушку. И вот этот счастливый день наступил. Мама принесла гостинцы. Все расхватали свои пакеты и стали тут же поедать их содержимое. Дело было уже к вечеру, вернее, к ночи. Все стали укладываться спать. Я положила свой пакет под подушку. Проснувшись утром, я не обнаружила своих гостинцев. В эту ночь рядом со мной спал Слава. Я заплакала. Нет, это был не плач, а рёв дикого раненого животного. Со мной случилась истерика. Я орала отчаянно. У меня пропали гостинцы! Мама спросила: «Кто их мог взять»? Я показала на Славу. Он уже был взрослый, ему подарков не полагалось. Вот я и решила, что гостинцы украл он.

Мама взяла в руки ремень, и все увидели, как она била Славу. Делала она это с таким остервенением, будто решила на нем отыграться за все беды и свою нищенскую жизнь. Славе тогда было уже 14 лет. Он учился в ремесленном училище и работал, за что получал небольшую зарплату. Слава даже руки не отвёл и не отнял ремень у матери. Она же неистово хлестала его по лицу, по рукам, по ногам - и все кричала: «Сознайся! Ты взял гостинцы? Сознайся!» Слава же отвечал: «Нет, нет и нет»! Больше он ничего не говорил, только слёзы текли у него по щекам. Мама, наверное, убила бы его, если бы не дядя Максим. Он уже тогда не жил у нас. Им с его женой, тетей Полей дали свою квартиру. Он пришел в гости и ночевал у нас. Дядя Максим сказал, что видел, как я сама вставала среди ночи и съела гостинцы. Слава же не виноват. Мать перестала бить Славу. Меня она тоже не наказала. Наверное, у неё уже не было сил разбираться. Но я-то до сих пор знаю, что я не ела эти гостинцы, а дядя Максим соврал. Я не могла съесть все гостинцы, не оставив даже кожуры от мандаринов и скорлупы от орехов.

Слава же, будучи уже взрослым человеком, женатым, имеющим двоих сыновей, всегда, когда собиралась вся семья на праздник, выпив пару рюмок, говорил мне: «А, помнишь, как мать меня била за гостинцы, которые ты съела сама?» И вот его уже и на свете нет, а я всё оправдываюсь: «Не ела я тех гостинцев, честное слово!»

Глава VII. КУКЛА

Больше всего на свете мать боялась, что мы вырастем плохими людьми и попадем в тюрьму. А в тюрьму, по её понятию, мы могли попасть, если, не дай Бог, возьмем чего-либо чужое. Она часто говорила: если узнает, что мы взяли чужое, то на одну ногу встанет, а другую оторвет. Говорила она это так убедительно, что я лично верила – именно так и будет. Девочка я была впечатлительная. Я так ясно представляла эту картину, что меня охватывал жуткий страх. Мне казалось, что я даже слышу, как рвется кожа и с хрустом отрывается нога. Да я и сама знала, что брать чужое нельзя. Эта мысль так крепко сидела в моей голове, что составляла всю сущность моего детского сознания. Угроза матери не вызывала во мне никакого сомнения. Я искренне верила, что, если я позарюсь на чужое, всё так и будет!

Это случилось осенью. Бабушка уже болела и не вставала. Рано утром она нас всех разбудила своим криком: «Вы, что спите? Не слышите, как крыша трещит!» Мы все тут же проснулись. За окном разливалось зарево. Наспех одевшись, повыскакивали на улицу. Там мы увидели, что горит дом Игошиных. Они жили через два дома от нас. Взрослые похватали ведра и побежали помогать заливать огонь. Дядя Вася (он со своей женой, тётей Алей, недавно приехал из деревни и жил у нас) вбежал в горящий дом, взвалил шифоньер на плечи и один вынес его на улицу. Потом, когда пожар потушили, этот трехстворчатый шифоньер 6 мужиков еле внесли обратно.

Вещи, одежду разную, посуду выбрасывали через окна. Кругом была жуткая суматоха. Снегу было немного. Пожар случился в начале ноября. Всё почти кидали в грязь.

Надо сказать, что Игошины слыли людьми зажиточными. У них единственных на улице была корова, и они продавали молоко. Максим, хозяин, работал лесником. Должность эта была, как тогда говорили, «хлебная». После войны все строились. На Сластихе почти все дома были деревянные, и всем был нужен лес для сруба. От того, какую делянку выделит лесничий и какой лес отметит, зависело качество будущего дома. Так что людская тропа к дому Максима не зарастала. К тому же у него была лошадь. Это, если по-теперешнему рассудить, что «газель» или грузовичок небольшой. Все, кому какой кирпич привезти или еще чего, шли на поклон к Максиму. Даром он никому ничего не делал. Так что жили Игошины в сытости и достатке. Да и дом-то, поговаривали, сгорел неспроста. Видно поджог был, но ничего никто не доказал. Дом они потом отстроили лучше прежнего.

Максим был на войне. Из Германии он много чего привез. Я же знала, что у них была замечательная немецкая кукла, красоты неописуемой. У Максима с его женой, Настей, было пятеро детей. Последние две девочки, Тамара и Ольга были ровесницами моей сестре и мне. Я дружила с их младшей дочерью, Ольгой. Она была моложе меня на год. Девочка была хоть и хитренькая, но добрая. Ольге иногда мать разрешала выносить куклу на улицу. Давать в руки её никому не разрешалось. Можно было только на неё смотреть. У куклы на голове были волосы, которые можно было мыть, расчесывать и заплетать в косы. У неё было нежное личико, глазки закрывались, и реснички были черные, загнутые и доставали почти до бровей. Она была одета в шелковое голубое, небесного цвета платье, которое сзади завязывалось на огромный «газовый» бант. Так тогда называлась прозрачная ткань. Под платьем (Ольга его приподнимала) были белые кружевные панталончики. На ножках темно-синие лаковые туфельки, с пуговичкой, которую можно было расстёгивать и беленькие носочки. Они снимались, и можно было видеть нежную розовую ступню с маленькими пальчиками, ноготочки которых были покрашены красным лаком. Губки у куклы были выпуклые, и вся она была пухленькая и радостная. Так и хотелось её всё время трогать и целовать. Кукла была довольно большая, ростом с новорожденного ребенка. Я к тому времени уже прочитала книжку Ю. Олеши «Три толстяка». Брат приносил мне книги из городской библиотеки. И, конечно, эта была кукла наследника Тутти, так я её себе представляла. У меня никогда не было в детстве кукол, да и игрушек нам мать никогда не покупала, не на что было. Только однажды, она привезла мне красно-синий мяч, когда ездила лечить желудок в Кисловодск. Он был резиновый и лежал в сеточке. Я была счастлива!

Когда выкидывали вещи из окон, я увидела в груде пальто и платьев розовую ручку куклы. Той самой куклы, до которой нам никогда не разрешали дотрагиваться. В голове у меня все перевернулось. Я подумала: «Вот оно, счастье! Я могу взять эту куклу!». Оглядевшись и увидев, что на меня никто не обращает внимания, я схватила куклу, сунула её под пальто и побежала с ней к себе домой. Вбежав в сени, где стояла кровать, на которой валялся разный хлам, я спрятала туда куклу. Сама же, как ни в чем, ни бывало, вернулась на пожар. К этому времени огонь потушили. Он незначительно повредил сам дом, только оконные стекла были выбиты. Вещи стали заносить обратно в дом. Я со страхом прислушивалась к разговорам: не спросит ли кто, про куклу? Но видно, всем было не до неё. Мы тоже пошли домой. Я шла последняя. Все мои мысли были о том, как я сейчас приду домой и буду играть с куклой. Я представляла, как буду расчесывать её кудрявые волосы, расстёгивать пуговичку на её туфельках, снимать носочки, трогать её маленькие пальчики. Потом, обратно буду одевать, расчёсывать волосы, завязывать бант на платье и играть с куклой, сколько мне захочется. С такими радужными мыслями я уже почти подошла к дому.

Вдруг в ушах у меня раздался мамин голос со страшной угрозой: «Если узнаю, что взяли чужое, то на одну ногу встану, а другую оторву!» Ужас и паника охватили меня. Мне казалось, что я слышу, как хрустит моё тело. Как мама встаёт на одну мою ногу, а другую отрывает. Я остановилась. Я боялась сделать даже один шаг. Сначала я решила, что надо бежать.… Потом я поняла, что бежать некуда, да и холодно. Я была одета в тоненькое пальтишко, а под ним - рубашонка, в которой я выскочила прямо из постели. Мысли как очумелые носились у меня в голове. Я думала, что куклу уже нашли и меня неминуемо ждет казнь. Ноги стали как деревянные и еле передвигались. Страх заполнил всё тело. Я боялась войти в сени. Мне захотелось немедленно избавиться от этой куклы и вернуть её обратно. Одна мысль как молотком стучала в моей голове: «Только бы её никто не нашел и не узнал, что я воровка».

Постояв немного у калитки, я всё же решилась и вошла в сени, где была спрятана кукла. На меня никто не обращал внимание. Схватив куклу, я спрятала её под пальто. Я ненавидела её! Мне уже не хотелось с ней играть, гладить её по головке, снимать носочки, надевать туфельки и застегивать их на пуговичку. Она была мне противна. Ужас маминых обещаний стоял у меня в ушах. Я побежала к дому Игошиных. Около дома все еще были люди. Они продолжали заносить вещи. Еще только начинало светать. Я вытряхнула куклу из пальто, прямо на кучу ещё не занесённых в дом вещей и, не оглядываясь, бросилась к своему дому.

Дома было всё, как обычно. Бабушка лежала. Мама собиралась на работу. Мальчишки и сестра уже были одеты, чтоб идти в школу. Мне тоже пора было собираться. Я тогда училась в первом классе. Я надела форму, пальто, взяла свою сумку с учебниками и пошла в школу.

Всю дорогу, я, не переставая, рыдала. Мне было очень жалко себя и стыдно за совершённый мною поступок. Но горше всего мне было от мысли, что я так и не поиграла с этой замечательной куклой. А ещё, я плакала от того, что точно знала: мне никто и никогда не подарит никакой куклы. Слёзы рекой катились из моих глаз.

В школе, увидев мое зареванное лицо, учительница спросила, что у меня случилось? Я, все еще продолжая всхлипывать, сказала, что у нас на улице был пожар, и мне жалко наших соседей.

Глава VIII . ШКОЛА

В школу я пошла семи лет. Школа была начальная. Там учились с первого по третий класс. В четвертый класс переходили в общеобразовательную школу. Моя школа № 48 была не очень далеко от дома, всего в 20 минутах ходьбы пешком.

Перед 1 сентября бабушка сшила мне из своей юбки коричневое сатиновое платье. А из лоскута черного ситца - школьный фартук. Старое мамино пальто перелицовывали, и из того, что не успела съесть моль, была сшита сумка для учебников и тетрадей. К сумке бабушка пришила ремень, чтоб было удобно носить через плечо, особенно зимой и, чтоб руки не зябли. Так и хочется вспомнить стихи Некрасова о школьнике: «Ну, пошел же, ради Бога! Небо, ельник и песок - невесёлая дорога…»

Таких нас в 1 «а» классе было 28 человек. Одеты были примерно все одинаково. Район-то был рабочий, детей у всех было тогда помногу, так что я особо-то и не выделялась. У нас тогда говорили: чистенько - и ладно. Правда, ткани, из которых бабушка пошила мне школьную одежду, были тонкие, и к концу первого урока вид у меня был несколько помятый. Еще каждый день из дома мне давали «завтрак», который можно было есть после 2 урока на перемене. Бабушка отрезала «скрой» черного хлеба, мазала подсолнечным маслом, а если его не было, то поливала хлеб водой и посыпала песком. Весь этот «бутер» заворачивался в газету - пакетов тогда не было - и укладывался в сумку вместе с тетрадками и учебниками. На тетрадках оставались жирные масляные пятна, за что учительница, Анастасия Петровна, постоянно ругала. А ругала она так. Тебя вызывали к доске. Ты стояла в своём помятом сатиновом платье, и перед твоим носом Анастасия Петровна махала тетрадкой, демонстрируя её всему классу. Ещё она читала стихи «Про неряху». Потом ты должна была громко и четко повторить с пониманием это стихотворение. Весь класс смеялся, и тебе разрешали сесть на место.

Были в нашем классе две девочки, которые выделялись среди остальных ребят. Одну звали Наташа Кускова, у неё мама была учительница, но работала в другой школе. Другая же девочка - Ира Рушинская. Её папа был директором завода. У обеих девочек были настоящие школьные формы, купленные в магазине. Это были коричневые шерстяные платьица, с белым кружевным воротничком, и фартуки с оборочками на плечиках. У Рушинской были черные кудрявые волосы, коротко стриженные. Наташа же была светло-русая. Ей заплетали волосы всегда в две косы, в них вплетались коричневые капроновые ленты. Косы завязывали «бараночками» над ушами двумя огромными коричневыми бантами. Наташа была красивая девочка, но никогда не «заносилась» перед другими ребятами. Ирка Рушинская разодета была как кукла. Она всегда старалась показать всем остальным ребятам, что она лучше всех. В классе её не любили. К тому же она носила очки с очень толстыми линзами из-за косоглазия. Ирка сидела на первой парте и к ней никого не подсаживали, видимо не было достойных. Наташа же была высокая и сидела на первом ряду, на предпоследней парте. Я со своим соседом Вовкой Семёновым сидела во втором ряду, на второй парте, как раз за Иркой Рушинской.

Анастасия Петровна часто во время урока, вынимала из своего нагрудного кармашка белый кружевной платочек, встряхивала его и, аккуратно сняв очки с Иркиных ушей, тщательно, предварительно дыхнув на стёкла, протирала линзы очков. Ирка в это время гордо поворачивалась лицом к классу. Глаза её «разбегались» в разные стороны, или наоборот, «сбегались» к переносице. Это было так смешно, что весь класс начинал дружно хохотать. Анастасия Петровна ещё долго не могла нас успокоить, чтобы продолжить урок. Она обвиняла нас в отсутствии доброты к товарищу, в бессердечности и жестокости. Она - то ведь не видела, какие «рожи» корчила её любимица. Только однажды, сняв в очередной раз с Ирки очки, она встала лицом к ней. Вот тогда и мы увидели, как Анастасия Петровна еле сдерживалась, чтоб не засмеяться вместе с нами. После этого ритуал с протиранием Иркиных очков стал проводиться реже, и уроки пошли своим чередом.

Расскажу о Вовке, своём соседе по парте. Вовка был второгодник, то есть в первом классе он учился второй год. Он был худенький и небольшого роста, так что и не очень выделялся среди наших мальчишек. Но в классе его все боялись. Он был хулиган и часто дрался с нашими мальчишками. Причём я иногда видела, как наши мальчишки собирались по двое, а то и по трое, что бы драться с Вовкой. Он же всегда выходил победителем. Вовка жутко матерился и часто прогуливал уроки. делала ему замечание, он мог во время урока встать и выйти из класса. Вовка вообще никого не боялся, кроме своей бабушки, которая воспитывала его одна. Мать у Вовки пила, а про отца он вообще ничего не знал. Ему не давали завтраков в школу. Я всегда свой завтрак съедала с Вовкой напополам. Надо сказать, что он отказывался, но по его глазам было видно, как ему хочется есть. Не знаю, почему в детстве всегда хотелось есть?

Иногда, во время урока в животе начиналось такое урчание, что казалось, весь класс это слышит. Завтрак часто не доживал до второй перемены. Мы с Вовкой, проделав дырочку в газете, в которую моя бабушка заворачивала завтрак, во время урока, по очереди отщипывали кусочки от хлеба. Какая эта была сладость! Хлеб с маленькими сахаринками таял во рту, наполняя его сладкой слюной, и заглатывался громким «чмоком». Ты немедленно клала голову на руки, ожидая очередного возгласа Анастасии Петровны: «Кому опять не терпится дождаться перемены?» Дыхание останавливалось, и ты ждала, что тебя сейчас выгонят вон из класса. Потом делалась запись в дневнике, а там разговор с матерью. В общем, всё это удовольствие, которое минуту назад переполняло тебя, превращалось в ужас неотвратимости наказания. Часто Вовка брал вину на себя, тем самым спасая меня от домашних неприятностей.

Парты тогда были с открывающимися крышками. По - середине парты была дырка, куда вставлялась чернильница - «непроливайка». Перед уроками дежурный по классу из бутылки наливал в неё чернила. Писали мы сначала карандашами и только потом ручкой с пером. У всех были деревянные пеналы с выдвижной дощечкой. Пенал внутри делился перегородкой на две части. В верхних двух небольших частях хранились перья и «стирка», а в более длинных, ручка и карандаш. На крышке пенала была картинка. Сначала это был первый Спутник Земли. Он был круглый с лучами в разные стороны. Потом уже, после 1961 года, на пеналах изображали космонавта. Он летел в скафандре среди звёзд. Рисунок был выпуклый. Мы клали на него листок бумаги и водили карандашом, как бы заштриховывая. Рисунок «проступал», и ты ощущал себя настоящим художником. Делалось это, конечно, во время урока. Вот за этими художественными экзерсисами и заставала нас с . Она тут же делала запись в дневнике: «Вертелась и бездельничала на уроке». Я ещё до школы умела писать и читать, поэтому от скуки часто «вертелась и бездельничала». Вовка же, даже к концу первого полугодия, когда уже весь класс освоил букварь, с трудом мог назвать и половину букв русского алфавита. Нет, он не был глупый или тупой. Он знал, например, почти все страны мира. Вовка часто приносил в класс атлас мира и мог безошибочно показать любую страну, где она находится. Вовка мечтал стать путешественником.

Глава IX. ЯБЛОКО

В первом классе у нас было четыре урока и три перемены. После первого и второго урока были короткие перемены, а после третьего - длинная. На этой перемене нас водили в школьную столовую. Обычно после второго урока разрешалось съедать завтрак, который мы приносили из дома. У меня это был кусок хлеба, политый водой или подсолнечным маслом и посыпанный песком. Ирке Рушинской давали бутерброды с копченой колбасой. Ах, как они пахли на весь класс! Но чаще ей давали большое красное яблоко.

После третьего урока мы сдавали учительнице по 10 копеек, и нас вели в школьную столовую. Там стояли в ряд длинные столы с лавками по обеим сторонам. На них уже стояли тарелки с едой и стакан чая. Еда была всегда одинаковая: малюсенькая порция холодного голубоватого цвета картофельного пюре, кусочек черного хлеба и сосиска. Картошка заглатывалась мгновенно, не жуя, пролетала в горло. Хлеб и сосиска прятались в карман. Чай всегда оставался не тронутым. Во-первых, он был почти не сладким, во-вторых, очень горячим. Сосиску съедали, уже подходя к классу. Её надо было откусывать ма-лень-ки-ми кусочками и жевать, смешивая со слюной. При этом прижимали к щеке кулак, чтобы её сладковатый мясной сок, заполняя всё пространство рта, подольше сохранялся во рту. Иногда перемены не хватало, и удовольствие поедания сосиски переходило на урочное время. Вот тогда, во время классной тишины, иногда случался громкий «чмок», на что тут же наступала реакция Анастасии Петровны: «Вон из класса! Иди, дожуй за дверью, свинья!»

Ну, так вот, про Иркино яблоко. Ирка сидела за первой партой одна. Мы-то ставили портфели около парты или вешали на гвоздик сбоку. Ирка же закладывала портфель в парту со стороны, где никто не сидел. Портфель был открыт. Среди учебников и тетрадей лежало большое красное яблоко. Это красное яблоко нас искушало. И вот однажды мы решили с Вовкой его украсть.

Здесь я должна сделать некоторое отступление. Учитель в наши времена был для учеников неким божеством. Его боялись, любили и очень уважали. Невозможно было себе представить, что он, как все смертные, ходит в туалет или, например, в баню. В баню каждое воскресенье я ходила с сестрой и мамой. Я видела там голых тёток, но представить, что и Анастасия Петровна тоже ходит в баню и там раздевается догола как все - было невозможно. Нет! Это было выше моего, уже тогда буйного воображения.

Анастасия Петровна была женщина крупная. У неё была большая грудь, и сама она была тучная, с большим задом и громким грубоватым голосом. Садилась она на стул, как кавалерист на лошадь, широко расставив ноги.

Вот однажды, когда учительница с грохотом уселась на стул, дав предварительно нам письменное задание, мы с Вовкой решили-таки осуществить свой коварный план и украсть у Рушинской яблоко. Я была вдохновителем, а Вовка исполнителем. Он, по-пластунски, как угорь, проскользнул через подставку для ног и затих. Я видела, что он был почти у цели. Ему всего-то надо было протянуть руку - и вожделенное яблоко было бы наше. Но он почему-то этого не делал. В то, что Вовка мог струсить, я поверить не могла никак. Вдруг он, пыхтя, как паровоз, неожиданно стал пятиться назад. Получилось это шумновато. Анастасия Петровна подняла от журнала глаза и заорала своим зычным голосом, глядя на нас с Вовкой: « Что вы опять там творите?» Я не знала, взял ли Вовка яблоко, и начала сбивчиво объяснять, что у меня упал карандаш и закатился под парту Рушинской, и Вовка его поднимает. В страхе, ожидая Иркиного визга по поводу пропажи яблока, я закрыла глаза и уши. Но Ирка открыла крышку парты, посмотрела и, молча закрыв её, продолжала писать.

Тут Вовка, наконец-то, вылез из - под парты. Вид у него был странный. Яблоко он не взял, но сам почему - то был весь красный, и какой-то ошарашенный. Тут прозвенел звонок с урока. Все стали есть свои завтраки.

Под смачный хруст Иркиного яблока, я начала пытать Вовку, что с ним произошло? Почему Ирка ест яблоко, а не мы? Он ничего не хотел мне говорить. В конце концов, ему надоели мои расспросы. Он опустил вниз глаза и сказал: «Лезь сама и всё узнаешь». Вот и все, что сказал мне главный матершинник и хулиган, мой сосед по парте Вовка Семёнов.

И, конечно, я на третьем уроке специально уронила пенал на пол в то время, когда Анастасия Петровна, дав нам задание, уселась на стул. Она, обозвав меня безрукой, разрешила пенал поднять. Я полезла под парту. И - о, ужас!- я посмотрела в сторону, где восседало наше «божество», Анастасия Петровна! На её, вовсю ширь раздвинутых ногах, красовались нежно-розовые панталоны. Это был удар, как гром с ясного неба. Я от неожиданности стукнулась головой об парту так, что искры полетели из глаз. Вот тогда я поняла, почему Вовка был весь красный и пыхтел, как паровоз.

Несмотря на его внешнюю разухабистость и неподчинение, Анастасия Петровна тоже была для него «божеством», которое ну никак не могло, как все смертные, носить розовые панталоны. В общем, Иркино яблоко нас «развратило». Оно опустило наше божество на землю.

Мы с Вовкой нашли себе развлечение. Как только Анастасия Петровна садилась на стул, мы ныряли под парту и смотрели, в каких панталонах она пришла сегодня. Это нас забавляло. Мы никому не рассказывали об этом в классе. Это была наша с Вовкой тайна. Ужас и оторопь, когда нас ругала учительница, уже не приводили нас в состояние окаменелости. Нам было смешно и легко, потому что мы знали, в панталонах какого цвета пришла сегодня Анастасия Петровна.

Глава X. СМЕРТЬ ВОВКИ.

Это случилось зимой. Прошли новогодние каникулы, и началась новая учебная четверть. Я пришла в школу, а мой сосед по парте Вовка Семенов в школу не пришел. Я подумала: «Ну вот, опять загулял мой товарищ». Вовка и раньше прогуливал уроки. Его бабушку часто вызывали в школу. Я видела, как она приходила к последнему уроку и стояла под дверью класса. Мы, с последним звонком громко хлопая крышками парт, неслись, как лоси весной, все сметая на своём пути. Вовкина бабушка прижималась к стенке, испуганно моргая своими маленькими глазками. На ней была надета черная плисовая тужурка и цветной платок на голове. Судя по всему, это была одежда «на выход». Вовка подходил к бабушке и, как будто стесняясь её прихода и жалея, говорил: «Ну, ты, чего, ба? Я же хожу в школу. Не слушай никого. Не расстраивайся, ба…». Она вынимала из-за пазухи большой грязный платок и терла им слезящиеся бледно-голубые глаза. Потом опускала голову и тихо, постукивая палкой, шла на беседу к Анастасии Петровне. Я стояла с Вовкой и ждала. Вовкина бабушка выходила из класса как-то бочком и, стараясь не смотреть на Вовку, направлялась к выходу. Вовка шел за бабушкой и как бы протягивал руки, будто боялся, что она оступится и упадёт. При этом он виновато бубнил: «Ну, ты чего, ба? Да всё нормально. Я больше не буду, честное слово». Так мы и шли: впереди, бочком, постукивая палкой, Вовкина бабушка, за ней - Вовка, а потом - я. Еще, когда мы только начали учиться и Вовку посадили со мной за парту, Анастасия Петровна поручила мне шефство над Вовкой. В мои обязанности входило заходить за Вовкой в школу и помогать делать домашние задание. Поскольку я училась легко, то домашнее задание я успевала делать в школе.

Так что моё шефство сводилось к тому, чтобы после уроков мы шли к Вовке домой, и он быстренько сдувал у меня заданные уроки. Потом бабушка кормила нас супом, и мы убегали гулять с чистой совестью и ощущением выполненного долга. Не сказать, чтобы Вовка был глуп. Он во многих вещах был гораздо смекалистей меня. Думаю, ему просто не хотелось учиться. Ему хотелось заниматься только тем, что ему нравилось, например, он мечтал о путешествиях. Он знал все страны мира и где они находятся. Вовка был очень подвижный и не мог долго сидеть на одном месте. Для него 45 минут урока были настоящей пыткой. Про таких обычно говорят: « У них шило в одном месте».

В общем, учиться Вовка не любил, а вот бабушку любил очень. У них были какие-то необыкновенно нежные отношения. Как-то зашла я за Вовкой к нему домой, чтоб вместе идти в школу, и наблюдала такую картину. Вовка уже был в школьной форме. Бабушка стояла рядом. Она плевала в ладошку и пыталась пригладить Вовкину челку, она была у него какая-то «стоячая». Торчала надо лбом, как пять растопыренных пальцев. Вовка терпеливо стоял и ждал, когда бабушкины попытки уложить его вихор увенчаются успехом. Он только немного скосил глаза в мою сторону и, как бы стесняясь, аккуратно отвел бабушкину руку и надел фуражку. Тогда школьная форма мальчиков предполагала ношение гимнастерки с ремнем и фуражки с кокардой, на которой была изображена раскрытая книга.

На второй день после каникул мы, как обычно, выстроились в две шеренги около класса и ждали нашу учительницу. Звонок уже прозвенел, а Анастасии Петровны всё не было. Не было и моей пары, моего соседа по парте. В конце коридора показалась Анастасия Петровна. Обычно она бодрым, зычным голосом здоровалась с нами и запускала в класс. Но на этот раз у неё в руках не было журнала, и её глаза были заплаканы. Учительница сказала, что сегодня уроков не будет, потому что умер наш товарищ Володя Семёнов. Сейчас мы оденемся и пойдем его хоронить.