В прошлое открытые глаза (стр. 1 )

ТАТЬЯНА БАДАНОВА

В ПРОШЛОЕ ОТКРЫТЫЕ ГЛАЗА

повесть

СОДЕРЖАНИЕ.

Вступление. Что я думаю о детстве. …………………….2

Глава 1. Больница (раннее детство)……………………..8

Глава 2. Дом. …………………………………………………………..10

Глава 3. Смерть бабушки. ………………………………………14

Глава 4. Бабушкина прялка. …………………………………..19

Глава 5. «Весёлая» семейка. …………………………………...21

Глава 6. Новогодняя история. Пропавшие гостинцы …...35

Глава 7. Кукла. ………………………………………………………….37

Глава 8. Школа. …………………………………………………………42

Глава 9. Яблоко. ………………………………………………………..48

Глава 10. Смерть Вовки. ……………………………………………52

Глава 11. Эскимо. ……………………………………………………….57

Глава 12. Золотая рыбка. …………………………………………..63

Глава 13. Крыжовник. ..……………………………………………..76

Глава 14. Тарантелла. ………………………………………………..83

Глава 15. Сама садик я садила, или история про мяч.……..99

Глава 16. Как я научилась плавать. …………………………104

Глава 17. Люськина любовь. …………………………………….106

Глава 18. Про Митьку. ……………………………………………….111

Глава 19. Интернат. ………………………………………………….118

Глава 20. «Антоша». …………………………………………………129

Глава 21. Владимир Ленин – хороший человек. …………………..138

Глава 22. Валенки. ……………………………………………………153

Глава 23. «Тёмная». ………………………………………………….157

Глава 24. Поход. ………………………………………………………..166

Глава 25. Необъяснимый поступок, или рассказ о том, как я утопила учительницу 173

Глава 26. Ода интернату. ………………………………………….177

Глава 27. «Гидра». …………………………………………………….181

Глава 28. Радуга за спиной. ………………………………………195

Моя краткая биография

Я родилась 15 марта 1949 года в городе Иваново. Отец умер рано, оставив матери недостроенный дом и пятерых детей. Я была младшая.

В 1966 году окончила среднюю школу и пошла работать. Сменила множество профессий.

В 1976 году поступила в университет на филологический факультет. После окончания учёбы работала в школе.

В 1991 году уехала из города в деревню, где и живу до сих пор.

ВСТУПЛЕНИЕ. ЧТО Я ДУМАЮ О ДЕТСТВЕ

Есть выражение «счастливая детская пора». Песен много сочинили о том, как радостно и беззаботно Детство. Неправда всё это... Песни эти придумали взрослые поэты и композиторы.

Я же считаю, что самое несчастное, а главное, самое бесправное существо на свете - это ребенок. Даже животные более свободны, чем дети. Что может ребёнок? Кричать и плакать. Это единственный способ выразиться, как-то обозначить взрослым своё несогласие с их отношением к нему.

Ребёнок страшно одинок. Никогда даже самые любящие родители не смогут до конца понять того, что происходит в душе их ребёнка. Они равных-то себе по возрасту в большинстве случаев не понимают. Вернее, не хотят тратить на это свои душевные усилия. У них нет на это времени. Взрослые вечно спешат зарабатывать деньги или тратят своё время на бездумные развлечения.

Им лень общаться даже со своими родными и близкими. Некоторые книги читают, считают себя воспитанными интеллигентными людьми, но за этой «маской» скрывают свою неспособность, а чаще нежелание понять даже самого близкого человека: мать, жену, мужа, друзей…

А ДЕТЯМ ОЧЕНЬ ТРУДНО! У них другое Время. Оно очень длинное. День начинается утром с просыпания, и до вечера, когда надо ложиться спать, проходит длинная, иногда, невозможно длинная, нескончаемая целая жизнь маленького существа. Эта жизнь наполнена таким количеством событий и ребенок думает, что вечер вообще может не наступить. Особенно это касается, например, каких–либо ожиданий: обещанного подарка или праздника. Когда моему сыну было 4 или 5 лет, он просил купить чего-либо вкусненького. А с деньгами у нас было не очень. Я ему говорила: «Подожди, не Пасха ещё». Он спрашивал: «А когда будет Пасха»? Я говорила: «Скоро». На что он чаще всего грустно отвечал: «Значит, никогда».

Для детей «скоро» или даже «вечером» означает, примерно, вечность. Вспомните, когда вы были маленькими и после «тихого часа» в детском саду, стоя у подоконника, ждали, когда за вами придут родители. Иногда это, казалось, не случится вовсе. А наказание? Меня часто в детстве наказывали. Нет, меня не били ремнем, но ругали и грозили всякими казнями: «убью» или ещё страшнее «отдам цыганам». И этот день становился нескончаемым. Даже если это происходило в летний солнечный день, он все равно казался холодным и осенним, дождливым и унылым. Хотелось умереть «понарошку», и пусть все будут плакать и говорить, какая ты была хорошая девочка и что зазря тебя так ругают и хотят «отдать цыганам». Ты стоишь в углу и думаешь, что уже никогда тебе не разрешат из него выйти. Ты смотришь в окно и хочешь, чтоб скорее наступил вечер. Тогда точно тебя отправят спать, и этот «вечный» день неприятностей, наконец–то, закончится.

Взрослые, которые забыли свое детство, (а их большинство!), не представляют, какие страдания переживает ребёнок. А некоторые, вспоминая не лучшие годы своего детства, как бы пытаются взять некий реванш за недополученную ими от своих родителей любовь и ласку. Они наказывают своего ребенка и чаще всего, говорят: «Меня в детстве били, и - я бить буду». Отсюда и «дедовщина» в армии. Сначала «старики» издеваются над «салагами». Потом те, когда станут «стариками», измываются над теми, которые только что пришли.

Ребёнок – раб! Все им помыкают. К нам часто приходила мамина троюродная сестра, тетя Маша, со своим мужем, дядей Васей, в гости. Так вот, он очень больно щипал нас, когда здоровался. Он хватал на руки, даже не спрашивая, хочешь ли ты этого и щипал так больно, что потом на всём теле оставались синяки. Я орала, отбивалась от него, а он хохотал так, что все его золотые зубы были видны. Он, наверное, думал, что, тем самым, проявляет свою любовь к Шуркиной «безотцовщине». Дядя Вася, сидя за столом, стучал по нему своим громадным кулачищем и советовал матери: «Ты бей их, Шурка! Бей! Они у меня вот бы где все были!» При этом он как бы загребал всех нас в свой громадный волосистый кулак похожий на кувалду и крепко его сжимал. В это время он казался мне Карабасом-Барабасом. Я ненавидела его и боялась.

Взрослые, даже если вежливо просят ребёнка о чем–либо, (что происходит крайне редко - чаще они делают это в приказном тоне), то их просьба - приказ, не предполагает отказа уже априори. А уж если «раб» сказал «нет», то все кары небесные сыпались на голову бедного дитяти. Тогда его называют «дерзким», «неуправляемым», «дрянным» ребенком. Но ведь взрослые говорят «нет!»- и ничего. Их даже уважают и считают, что вот этот человек не «мямля», у него твердый характер, и он умеет постоять за себя.

Ужасно быть ребенком! С его мнением никто не считается. Ребёнку покупают игрушки и редко с ним советуются. Его одевают - и не спрашивают, нравится ли ему эта одежда. Сами же взрослые могут часами бегать по магазинам в поисках шарфика, нужного им цвета, который подходил бы именно к их цвету пальто.

Я уж не говорю о еде. Ребёнка после года кормят тем, что едят сами, считая, что эту еду он тоже любит. А иногда, из соображений полезности того или иного блюда, ребёнку дают то, что сами бы никогда есть не стали. Нам в детском саду на ужин часто давали холодный манный пудинг, политый киселём, сваренным из пакетов. Так вот, гаже этой еды я ничего на свете не пробовала за свои уже прожитые немалые годы.

Нет, надо сказать честно: ребёнок сам мало что может. Но речь не об этом. Я просто констатирую и пытаюсь развеять «миф» о якобы «счастливом и безоблачном детстве». Еще какое «облачное» и очень «дождливое» это детство! Если ли бы кто-нибудь подсчитал, сколько слёз проливает ребёнок, хотя бы от рождения и до 7 лет, и сколько от 7 и до старости! Я думаю, что это соотношение было бы 70 к 30.

К чему я это все пишу? Во-первых, я давно размышляю на эту тему, почти с детства. Во-вторых, чтобы мы, взрослые, старались быть более гуманными к своим и чужим детям. Чтобы, когда очень хочется дать шлепок или подзатыльник ребенку, понимали, что он-то нам не сможет ответить, дать сдачу на равных. И еще чтобы чаще прижимали детей-к себе и говорили с ними об их заботах и Бедах. Именно, Бедах с большой буквы. Именно таковыми они являются для маленького существа, нашего ребёнка. Нам-то кажется: ну, подумаешь, поссорился с другом! Какая ещё дружба в 5 лет? Или: что за беда, сломалась любимая игрушка? Нет! Это большое Горе для маленького детского сердечка. Помогите ему «разрулить» эту ситуацию. Не отмахивайтесь бесконечными словами: «мне некогда!» Горе ребенка больше Солнца, оно иногда не помещается в его представлении даже в комнату.

Самое главное - дать в детстве любви столько, чтоб её хватило ребёнку на всю его жизнь. Что бы он «нарастил» эту любовь и передал своим детям. Тогда не будет бездомных детей, тысячами болтающихся на вокзалах и в подворотнях. Чаще обнимайте детей. Смейтесь вместе с ними до «упаду». Слушайте их бесконечные, пусть, на ваш взрослый взгляд, не очень интересные истории, которые с ними приключились.

Из недолюбленных детей вырастают несчастливые и неудачливые люди. Помните об этом, товарищи Взрослые!

Глава I. БОЛЬНИЦА (РАННИЕ ГОДЫ)

Первые осознанные воспоминания, это больница, вернее, туберкулезный диспансер.

Хорошо помню разрисованный потолок, на котором по кругу играли в мяч нарисованные обезьянки. Они были в разных позах и очень смешно корчили рожицы. Основное время я проводила в гипсовой кроватке и подолгу смотрела на этих обезьянок. По утрам я с ними здоровалась, а когда было грустно, делилась своими детскими горестями. Помню своего лечащего врача. Она была очень красивая, с черными вьющимися волосами, голубыми глазами и добрым всегда улыбчивым лицом. Она часто сидела около моей кроватки и рассказывала разные истории. Врач не выговаривала звук «р», и слова с этим звуком, как горошины перекатывались у нее во рту. Поскольку в больницу я попала младенцем, то и говорить я начала там же и так же как мой врач, картавила. Правильно выговаривать эту букву я научилась только в 15 лет, после нескольких занятий у логопеда. А еще помню мужа моего доктора. Он был высокого роста и часто приходил в военной форме, заворачивал меня в одеяло и носил гулять.

При больнице был большой парк, и он часами ходил со мной, что-то рассказывая. Эти прогулки я очень любила и донимала нянечек вопросом: «Когда придет мой дядя?». Так я звала моего друга. Муж врача сделал специальный столик, с вертикальной столешницей, которая крепилась на кроватке, что бы я могла читать и рисовать лежа. Не знаю, со всеми ли так возились, но уже в 4 года я хорошо читала. Часто нянечки просили почитать меня вслух другим ребятишкам. Рядом со спальней была застекленная веранда, куда нас в спальных мешках выносили в «тихий час» на дневной сон даже зимой. Нас никогда не обижали и очень вкусно и хорошо кормили. Давали необыкновенно вкусные, нежно-розовые муссы, в основном малиновые, а иногда клубничные. Еще каждый вечер нянечка разносила кислородный коктейль, который был похож на облако и создавал во рту вкус чего непонятного, но очень вкусного. Часто давали различные фрукты и шоколад.

Когда мне исполнилось 6 лет, из больницы меня выписали. Забирать меня пришла мать.

За шесть лет моего пребывания в больнице она меня навещала очень редко, а потому в лицо я ее не помнила. Ходить я не умела, а девочка я была довольно рослая. Маме пришлось нести меня на руках. Очень хорошо помню, как я била ее по лицу кулаками и орала: «Тетка, пусти!» Она держала меня как полено. Потом мать рассказывала, что волос у меня голове не было, затылок был плоский, будто его срубили. От долгого лежания на спине голова имела форму сплющенного мяча. Еще она рассказывала, что мой любимый доктор вместе со своим мужем уговаривали ее отдать меня им в дочки. У них своих детей не было, а ко мне они привязались и очень любили. Мать не согласилась.

Этого я никогда не могла простить матери. Если бы она знала, какая судьба ожидала меня в дальнейшем! Мать же оправдывала свой отказ тем, что ей стыдно было перед соседями, которые обязательно бы «осудили» её: «Вон, Шурка-то, младшенькую Танюшку людям чужим отдала…»

Вот так, помимо моей воли, меня принесли домой.

Глава II. ДОМ

Наш дом находился в местечке Сластиха. Уже, будучи взрослой, меня заинтересовало происхождение этого названия – Сластиха. От старых жителей, которым, якобы, рассказывали их бабушки, я узнала, что еще в царские времена, надо полагать до революции 17 го года, на месте Сластихи были леса. Вот сюда-то рабочие текстильных фабрик собирались на «маевки». Так назывались их собрания, где они тайно обговаривали, как им вести борьбу против угнетателей - фабрикантов. Часто, чтобы не вызывать подозрения у полиции и царской охранки, в качестве прикрытия, они брали с собой жен и детей. На такие, так называемые, «гулянья», все тащили с собой самовары и разные сладости: баранки, пироги, варенья. Отсюда и пошло это название «сластное место». Потом леса повырубили, и на этом месте стали строить дома, а местечко это стало называться Сластиха. В этом лесу протекала живописная речка Харинка. А почему она носила такое неблагозвучное название? Очень давно, когда-то, об этом рассказал дед Степан. Он был мужем старшей сестры моей матери, так что он мне он был не дед, а дядя. Но все его звали дед Степан. По профессии дед Степан был колодезником. Была такая раньше профессия. Соберутся несколько мужиков и организуют артель по рытью колодцев. Водопровода тогда почти не было. Ходили они по поселкам и деревням, где и рыли колодца, чтобы у людей вода была. Почетная тогда это была работа и очень необходимая.

Транспорта между населенными пунктами почти не было. Это сейчас можно доехать на автобусе или машине куда хочешь. А тогда не только транспорта, но и дорог-то не было. В основном ходили пешком или, как говорил дед Степан, «пёхом». Работа колодезника была очень тяжелая. Рыли колодца вручную, землю доставали ведрами, к которым прикрепляли веревку. Так за день намаешься с лопатой, да ведра потаскаешь, что к вечеру чуть жив. А до дома еще километров двадцать ногами махать. Когда возвращались домой из Шуи или из Кохмы, а то и из Палеха, дорога непременно вела через Сластишный лес, где протекала речка Харинка. И совсем уже подходя к дому, останавливались на берегу речки, где, как говорил дед Степан: «Мыли в прозрачной холодной воде свои «хари». Вот отсюда речка и получила такое название – Харинка.

Один мой знакомый как-то по молодости, приезжал ко мне в гости из Ленинграда, сейчас это Санкт-Петербург. Познакомились мы с ним в Крыму, в Коктебеле. Он приехал в гости через десять дней после нашего расставания. Посетив наш Сластишный лес и речку Харинка, он перед отъездом написал такие стихи:

А через десять дней на Харинке,

В зловонной луже мыли хари мы.

Ну, насчет зловонной лужи он был неправ. Это он от огорчения так написал. Мы как-то недружественно с ним расстались. Харинка большая чистая река. Правда, в конце лета «цветет» и становится изумрудно зеленого цвета за счет покрывающей её ковром ряски. Кстати, там и сейчас замечательный парк «Харинка», куда по выходным ивановские жители с удовольствием приезжают отдыхать со своими семьями.

Теперь о доме. Когда меня туда принесла мама из больницы, он показался мне захламленным и грязным. Везде валялось какое-то тряпье. В комнате по стенам стояли 2 кровати. Почти весь центр единственной комнаты занимала большущая русская печь, с полатями и лежанкой. Около печи стоял топчан, такой матрац на ножках. На нем спала бабушка. На одной из кроватей спала мама, а на другой – квартиранты. Сколько себя помню, у нас всегда жили квартиранты. Все родственники, проживающие в Рязанской области, бежали в город из голодных деревень, где вместо денег начислялись трудодни – «палочки». На трудодни, в зависимости от количества заработанных «палочек», по осени, опять же, если урожай удался, давали зерно для скотины, муку и картошку. Денег крестьяне не видели совсем. Вот от такой жизни люди и бежали в город, чтоб устроиться на фабрику и получить профессию или образование. В нашей домовой книге, если ее посмотреть, наверное, семей сто, а то и более, проживало в разные годы. Опять же, хоть и маленькие деньги за проживание платили квартиранты, однако к бедному нашему бюджету они были не лишние.

В доме были еще сени. Летом там было прохладно и на железной кровати, на которой всегда валялся какой-то хлам, отдыхала бабушка Аксинья. Она была маминой матерью. Ее «выписали» из деревни Полутино, Рязанской области. После смерти отца нас у матери осталось пятеро. Старшему Славе было семь лет, а мне, самой младшей - четыре месяца. Потом я тяжело заболела. У меня очень сильно опухали коленки и, как говорила моя мать, от боли я орала и день и ночь. Оставался еще недостроенный дом, который мать с отцом начали строить сразу после войны. Дом не был покрыт крышей, и мать достраивала его уже одна. Две старшие дочери моей бабушки, мои тёти, Матрена и Полина, были к тому времени замужем, и жили своими домами. Бабушка переехала к нам жить, чтоб вести хозяйство и присматривать за детьми. Пенсию бабушке, которая отработала в колхозе почти 40 лет, удалось выхлопотать 70 рублей, что после реформы 61 года, составляло 7 рублей. До реформы буханка черного хлеба стоила 19 рублей, килограмм сахара 9 рублей, коробок спичек 20 копеек. В общем, мамина зарплата, она работала в электроцехе на мясокомбинате, 700 рублей плюс бабушкина пенсия 70 рублей и квартирантские 25, вот и все, что составлял месячный бюджет на семь ртов. Еще мать постоянно ходила сдавать кровь, тогда за это давали буханку хлеба, кило сахара и пачку сливочного масла. Сейчас ей, как «почетному донору», дают прибавку к пенсии. В детстве, когда она нас ругала, я часто слышала, как она называла нас «неблагодарными свиньями» и «кровопийцами». Она, чтобы нас вырастить и достроить дом, сдала 70 литров крови, ужасная цифра!

Глава III. СМЕРТЬ БАБУШКИ.

Моя бабушка Аксинья Александровна переехала к нам жить из деревни в 1949 году, после смерти моего отца, чтоб помогать матери по хозяйству и управляться с детьми. Нас было пятеро: от 7 лет, самому старшему и до 4 месяцев, самой младшей. Жила бабушка у нас до самой своей смерти. Умерла, когда мне было 8 лет. Хорошо помню ее похороны. Незадолго до смерти она заболела и больше уже не вставала. А заболела она, как все тогда говорили, из-за моего брата Вовки. Из всех нас, она почему-то его любила больше всех. То лишний пряничек ему сунет, то лакомый кусочек прибережет. Так вот, Вовка сбежал из дома и написал записку: «я убег на море и буду поступать в моряки». Лет ему тогда было 10 или 11. Вовка у нас с малого был «моряк». У него и кличка дома была «моряк-с печки бряк». Он на полу спал рядом со мной, так я каждое утро просыпалась по «уши» сырая. Бабушка, убирая по утрам наши подстилки, говорила: «Опять Вовка напрудил», а потом спрашивала: «Куда сегодня плавал»? Вовка на бабушку не обижался. Вот, если б я так сказала, мне бы попало по «первое число». При всей нашей бедности и скудости питания, Вовка был упитанный, я бы сказала даже, толстый. Ел он все подряд. Помню, бабушка, как-то сварила щи. Дело было летом. Все пообедали, и чугун с оставшимися щами, бабушка поставила под лавку, около печи. Холодильников тогда не было, и щи к вечеру прокисли. Прибежал Вовка с улицы и спрашивает у бабушки: «Чего бы, поесть?». «Нет ничего, разве вон щи, что стоят под лавкой. Только они окисли, поди, уж», - сказала бабушка. Я хорошо помню, как Вовка достал чугун, открыл крышку, и на весь дом завоняло кислятиной. Он отрезал ломоть хлеба, надо сказать, что хлеб был в доме всегда и досыта. Вовка ложкой, прямо из чугуна стал наворачивать, да еще и причмокивать эти прокисшие и вонючие щи. Съел все. И, что удивительно? Его даже не «пронесло». Крепкое у него было нутро. Так часто говаривала бабушка.

Так вот, из-за Вовки она слегла и больше не встала. Умерла она тихо, во сне. «Ангелы унесли», так говорила наша бабушка, когда умирал хороший человек. Обычно раньше всех просыпалась мама. Она меняла бабушке простыню. Тогда бабушка уже «ходила» под себя и в доме стоял крепкий запах мочи, от которого даже глаза резало. Мама кормила бабушку, будила нас и уходила на работу. В то утро проснулись мы все от громкого крика мамы. Во сне, тихо умерла бабушка. Старшие все ушли в школу. Мама велела мне позвать соседей, сама же кинулась оформлять какие-то документы. Мне разрешили в этот день в школу не ходить и сидеть дома.

Пришли соседские старухи, налили в железное корыто холодной воды. Раздели бабушку и стали в этом корыте мыть. Меня никто не отгонял. Я присела на корточки и с любопытством смотрела за их действиями. Бабушка была очень худая, как скелет. Все рёбра было видно сквозь кожу. Она была маленькая, как ребенок. Меня поразило то, что у нее на теле, да и на голове, почти не было волос, как обычно бывает у взрослых.

Я всегда ходила по воскресеньям с матерью в Сосневскую баню. Там мне интересно было смотреть на тех, кто моется. Меня удивляли голые толстые тетки, у которых огромные груди, как гири, висели впереди, закрывая полживота. А еще были тетки с буйной растительностью на всех частях тела, особенно под мышками и животом. Однажды я поскользнулась и, чтобы не упасть, схватилась за такую «гриву». Женщина заорала и окатила меня горячей водой из таза. Мать же отвесила мне такую оплеуху, что я, как по катку, прокатилась до другой стены.

У бабушки же все было лысо. Это меня так поразило! Еще было очень жалко бабушку, потому что её мыли в холодной воде. Нас мать часто заставляла мыть ноги в холодной воде. Говорило, что это закаливает. Я ненавидела это делать. Не знаю, но мне почему-то не было страшно. Потом бабушку обрядили. Достали из комода узелок с одеждой. Её бабушка сама, заранее, приготовила и все маме наказывала: «Шурка, смотри, куда я своё «смертное» убрала». Я тогда не понимала, о чем они говорили. На бабушку надели рубаху, чулки, черные тапки, кофту с юбкой, на голову повязали белый платок, положили на стол и закрыли простыней. Еще ей подвязали рот платком, будто у неё болели зубы. (Потом мне объяснили: это для того, чтобы рот не открывался.) На глаза положили медные пятаки. Потом все ушли, и я осталась с бабушкой одна. Я посидела некоторое время и решила, что простыню с лица надо снять. Подумала, что бабушке под простынёй тяжело дышать. Я не осознавала, что бабушка мёртвая. Она была как живая, только с подвязанным ртом и денежками на глазах.

Потом пришла бабушкина старшая дочь - тётя Матрёна. Увидев на столе лежащую бабушку, она бросилась к ней и «завыла». Так у них в деревне называлось плакать по покойнику. Тётя Матрена была профессиональная плакальщица. Когда она была моложе и жила в деревне, её за деньги приглашали «выть» по усопшим. Она знала очень много причетов и запевов, которые исполнялись не только на похоронах, но и на свадьбах. Когда я училась в университете, на 1 курсе у нас был такой предмет - У Н Т (устное народное творчество). Так вот, мне тётка Матрена целую кассету напела таких ритуальных песен. Жалко, отдала я тогда эту кассету на кафедру, там она, наверное, пропала.

В день похорон меня и мою двоюродную сестру Галю заставили нести крышку гроба. Нести её надо было, надев на головы. Галя была старше меня на год и выше меня ростом. Она шла впереди, а я сзади. Крышка гроба стучала мне по затылку. Почему-то от этого «бум-бум» мы с Галей стали смеяться, да так сильно, что это была почти истерика. Мы шли впереди процессии. За нами несли гроб с телом бабушки. От непонятного, раздирающего нас смеха мы чуть не уронили эту крышку в грязь. Хоронили бабушку осенью. Но всё-таки мы благополучно справились со своей задачей. Но я до сих пор не могу понять, почему на нас с Галей напал этот смех? Ведь мы любили нашу бабушку, и нам искренне было жалко, что она умерла.

Глава IV. БАБУШКИНА ПРЯЛКА.

Откуда я знаю эту историю? Не помню. То ли сама бабушка мне её рассказывала, то ли кто из родственников? Я даже не могу утверждать, правда ли это или я всё придумала. А может быть, собрала из разрозненных историй, когда-либо мною услышанных?

В пяти километрах от их деревни, где жила семья моей бабушки, находилась помещичья усадьба. Хозяйка-помещица была русская, а сам барин – немец. Когда моей бабушке было 10 лет, её отдали в няньки этим помещикам, у которых она жила в усадьбе. Домой её не отпускали.

Потом началась Первая мировая война, и барин со своим семейством укатил в Германию. С собой они забрали и бабушку, которая к тому времени уже выросла и стала красивой девушкой. Она сама мне часто рассказывала, что у неё была длинная русая коса и голубые глаза.

Дед мой был из той же деревни, что и бабушка. В начале войны его «забрили» в солдаты и сразу отправили на германский фронт. Он даже не успел нюхнуть пороху и в первом же бою, раненный в ногу, попал в плен. После немецкого госпиталя дедушка «охромел», и его отправили в работники к немецкому помещику. Всю жизнь его потом звали «хромой Аким». Деда определили ухаживать за скотиной. Оказалось, что он попал в работники именно к тому немцу, который, уезжая из России, забрал мою бабушку с собой в Германию. Вот так, случайно, произошло знакомство моего деда и моей бабушки. Сначала (как рассказывала мне бабушка), дед ей не понравился. Рябоватый, ростика небольшого, да к тому же ещё и хромой. Но дед влюбился в бабушку сразу. Он стал ухаживать за ней. Управится со своей работой - и идет к барину просить разрешения, чтоб тот отпустил бабушку с ним погулять. Бабушка не очень охотно, но принимала его ухаживания. Когда же она узнала, что они с дедом из одной деревни, так и совсем её сердце оттаяло.

Однажды дед пропал и не приходил целую неделю. Бабушка очень расстроилась. Она думала, что дед её бросил. Через неделю дед пришел и принес бабушке прялку, которую сделал своими руками. После этого решили они пожениться.

Война к тому времени уже кончилась. Деду разрешили вернуться в Россию. С ним уехала и бабушка. Приехали они в свою родную деревню. Сыграли веселую свадьбу и зажили счастливо. И родили они двоих сыновей: Данилу и Павла, (оба погибли в Отечественную войну.) Ещё у них родились три девочки: Полина, Матрёна и Александра, моя будущая мать. Тётки мои померли, прожив тяжелую и долгую жизнь. Тётка Поля умерла 92 годов. У неё был муж Степан и дочка Вера. Она померла совсем молодой девушкой в 24 года от рака. Тётка Матрена прожила 94 года. Родила 13 детей: 12 девочек и 1 мальчика. Это всё мои двоюродные сестры и брат, из которых кто-то жив, а кого-то давно нет на этом свете.

Вот такова история зачина нашего рода. А мать, Александра Акимовна жива и поныне. Она живёт всё в том же доме, который они с покойным моим отцом, её мужем, Иваном Павловичем, вместе начали строить после войны. Вместе с моей сестрой Валентиной и её дочерью Наташей все в том же местечке Сластиха в городе Иваново.

А бабушкина прялка, которую смастерил дед своими руками, находится у меня в деревне. Она не раз помогала в трудные годы моего выживания. Я держала овец, стригла их и на бабушкиной прялке пряла шерсть. Вязала носки себе и сыну. Иногда на рынок носила, где их охотно покупали. Тем и жила сама и сыну помогала учиться. Он у меня академию закончил и стал ветврачом. Прялку я берегу как память о нашем роде. Надеюсь, и внуки мои будут её хранить, читать эту историю и знать свою родословную.

Глава V. «ВЕСЕЛАЯ» СЕМЕЙКА.

Когда меня принесли из больницы, я не умела ходить. Очень часто плакала и требовала, чтоб мне давали лекарства. Я привыкла, что в больнице постоянно давали различные таблетки и микстуры. Своим бесконечным ревом я всем надоедала. Мать давала мне соленую воду, говоря, что это лекарство. Я выпивала и успокаивалась.

Братья и сёстра меня не любили. Они привыкли жить своим укладом. Моё появление доставляло всем много хлопот. Мать с утра уходила на работу. Бабушка была занята хозяйством, к тому же для приработка ей носили нянчить чужих детей. Так что ей совсем было не до нас, а уж тем более не до меня.

Какое-то время бабушке приносили нянчить татарчонка с соседней улицы. Было ему около годика. Мальчишка был толстый и очень спокойный. Бабушка обложит его подушками, даст ему ложку и кастрюлю, что б было чем его занять. Он и лупит, что есть мочи ложкой по кастрюле. Однажды он мне так надоел, что я возьми и надень ему кастрюлю на голову. Мальчонка оказался головастый. Кастрюлю-то я с маху надела, а вот снять её никак не получалось, как я ни старалась. Кто из нас громче орал тогда, сейчас вспомнить трудно. Бабушка мылом намылила ребенку голову, и к приходу его матери кастрюлю удалось-таки снять. Ну, а мне, конечно, попало. Сначала от бабушки, рука у неё была «тяжелая». Потом мама, по приходу с работы, добавила к бабушкиной оплеухе приличный шлепок.

А ещё мама мальчика приносила ему еду, таков был уговор. Нянчилась бабушка «без кормежки», да и еда у ребенка была специфическая. Как-то его мать принесла что-то, завернутое в тряпицу. Мне стало очень любопытно: что же это такое? Я развернула тряпицу, а там оказалась, похожая на пластилин желто-коричневого цвета полоска не очень приятного запаха. Я спросила у бабушки: «Что это такое?» Она сказала, что это копченая конина. Я не знала, что лошадиное мясо можно есть и решила чуть-чуть попробовать. Мне так понравилось, что я съела все мясо. Потом оказалось, что ребенка нечем кормить. В доме-то тоже особо лишней еды не было. Дала бабушка ему корку хлеба, так и сосал он её до прихода матери. Мне же опять попало от бабушки.

Однажды за мальчиком пришла его сестра, Надя. Мальчик ещё не умел ходить, и я вызвалась ей помочь донести его до дома. Сцепили мы с Надей руки крест-накрест. Тогда в военных фильмах показывали, что так медсестры выносили раненых бойцов с поля боя. Малыш уселся на руки, уцепился ручонками за наши худенькие шеи, и мы его понесли. Мы представляли, что он раненый солдат, и мы спасаем ему жизнь. В общем, донесли-таки мы его до дома. «Солдат» был такой тяжелый, что у нас с Надей чуть руки не отвалились.

Надя пригласила меня в дом. Около дома на лавочке сидела чистенькая старушка. На голове у неё был повязан платок. Я сначала подумала, что бабушка неправильно подвязалась. Все бабушки на нашей улице повязывали платок, предварительно сложив его треугольником. У этой платок был повязан совсем не так. Он был положен на голову прямоугольником, а два передних конца были туго подвязаны под подбородком. Я спросила у Нади, почему так, по моему мнению, неправильно повязалась её бабушка? Надя засмеялась и сказала, что все татары так носят платки. И еще, я узнала, что татары - мусульмане, а русские - православные. Бога мусульман зовут Аллах, а православного – Христос. Об этом мне рассказала моя бабушка.

Меня поразила обстановка в Надином доме. Там было очень чисто и красиво. Посреди комнаты лежал большой ковер. На ковре стоял стол, покрытый красной бархатной скатертью. На стенах висели ковры. Это было очень красиво! Надина мама позвала нас пить чай с плюшками и печеньем. Я бы каждый день носила этого толстущего мальчика, чтобы пить чай из красивых пиал с вкуснейшими плюшками и печеньем! С Надей мы еще дружили какое-то время, правда, брата её мы больше не носили. За ним стал приходить отец. Потом и вовсе нам перестали его приносить. Как-то случайно на улице я встретила Надю, и она сказала, что малыша устроили в ясли. С Надей мы виделись всё реже, и дружба наша прекратилась.

В доме у нас висели иконы, но молилась только бабушка. Мама была ярая защитница всех политических деятелей, которые управляли страной. Она была коммунистом, причем искренне верила в правое дело родной партии. Только уже потом, после прихода Ельцина, которого она кроме как «алкоголиком» не называла, к ней пришло разочарование. Лет в 70, она так же истово, как верила в партию, стала верить в Бога. А ведь было время, она годами не разговаривала со своими в Бога верующими сестрами из-за расхождения во взглядах на жизнь. Бабушке она, правда, ничего и никогда не говорила, Побаивалась, наверное. Бабушка-то могла развернуться и уехать в свою деревню, тогда и крутись, вертись со своими «идеями», но без золотых бабушкиных рук.

Бабушка молилась каждый вечер, а по выходным и праздникам ходила в церковь. Нас она к религии не приучала вовсе. Поэтому висящие в углу иконы были для нас не более чем картины, вернее, незнакомые нам портреты симпатичных старичков. Иконы были старые, и лики на них почти стерлись. Только одна была новая. На ней был изображен бородатый дед с очень приятными чертами лица и добрыми глазами. Бабушка объяснила, что это - лик Николая-угодника. Еще в углу перед иконами висела чаша на цепочке, которую бабушка называла лампадой. В неё наливали лампадное масло, хранившееся у бабушки на полке в маленьком пузырёчке. Его она наливала в лампаду и зажигала фитилек. На иконы падал свет. Было в этом что-то чарующее и таинственное. Лампаду зажигали на Рождество и на Пасху.

Пасху в нашем доме отмечали всегда. Она проходила весной, а это само по себе уже радостно. После холодной зимы, от которой все уставали, весне, а вместе с ней и празднику Пасхи, все были очень рады. Это единственный праздник, который не смогла Советская власть предать забвению. Его невозможно было отменить, так же, как невозможно отменить весну. Пасха с первой капелью приходила в каждый дом, как верующих, так и воинствующих атеистов типа моей матери. В апреле у неё День рождения, и его всегда отмечали в Пасху. Она и сейчас, когда спрашивают, когда у неё День рождения, она отвечает: «В Пасху». Перед Пасхой была Большая уборка. Это значит, что дом мыли от потолка до пола. Весь хлам выбрасывался, правда, откуда–то в течение года он снова появлялся. Детям старались справить какую-нибудь обновку, чтоб было в чем выйти на улицу и похвастаться перед соседями. Еще на Пасху пекли куличи, это такие булки с изюмом. Самым главным ритуалом, особенно для нас детей, было крашенье яиц. Их покупали загодя и много. Трогать их ни в коем случае не разрешалось. Красили их накануне в большой кастрюле, куда клали луковую шелуху. Её бабушка специально копила. Когда чистила лук, шелуху всегда убирала в «мешечек», так она произносила это слово. Часто ребята, с которыми мы играли на улице, если долго загуляются и проголодаются, убегали домой, чтобы тут же выбежать обратно, держа в руке скрой черного хлеба, намазанного подсолнечным маслом и посыпанного солью. Нам же выходить из дома с хлебом категорически не разрешалось. Это называлось «кусошничать». Есть полагалось дома и за столом. На Пасху же даже приветствовалось выходить на улицу с крашеными яйцами, чтоб сыграть в «щелкалку» с соседскими ребятами. Смысл игры был чрезвычайно прост. Надо было держать яйцо за тупой конец, а острым «щелкать» яйцо товарища. Чье яйцо разобьется, то есть «щелкнет», тот и проиграл. Он должен был отдать тому, чьё яйцо осталось целым. Иногда «нащелкаешь» яиц пять, а то и больше. Бывало и без яйца останешься, и с завистью смотришь на везунчиков, у которых карманы оттопырены от «нащелканных» яиц. Тогда бежишь домой и просишь, чтоб бабушка выделила ещё яичко. Чаще всего бабушка сдабривалась, и вожделенное яйцо, которое уж на этот раз точно станет фаворитом, было у тебя в руке. Брат Генка, который старше меня на 4 года, был большой выдумщик на всякие безобразия. Ему чаще всех доставалось от матери за его проделки. Надо сказать, что мать на руку была скорая, да и ремень, всегда висевший на гвозде около двери, чаще всего прикладывался к Генкиной заднице. Так вот, он где-то раздобыл «подклад.». Это такое деревянное яйцо, которое кладут в гнездо курицы («подкладывают»). Такая «обманка» для кур, чтобы они больше несли яиц. Он выкрасил это яйцо желтой краской, и его невозможно было отличить от яиц, выкрашенных луковичной шелухой. Так он в стукалку «выщелкал» все яйца у детворы с нашей улицы, пока кто-то из взрослых не заподозрил обмана и не нажаловался нашей матери. Вот уж ему тогда попало! Он дня три за столом ел стоя.