В прошлое открытые глаза (стр. 4 )

Не было большего позора на нашей улице, если про кого-нибудь говорили, что он вор. У нас в семье было очень строгое правило: никогда нельзя брать чужое. Бабушка считала воровство великим грехом. Мама всегда грозилась «убить», если узнает, что взяли чужое. Я искренне верила, что мама на это способна. И вот, после того, как мне показалось, что тетя Дуся смотрела в окно, я поняла, что погибла. Ужас, связанный с угрозами матери «убить», охватил меня. Я представила, что вот сейчас тётя Дуся придёт к нам «посидеть», и расскажет матери о том, что я воровала у неё в огороде крыжовник. Что тогда будет со мной? Страх переполнял меня. Мы с Галькой руками лихорадочно стали рыть яму в шалаше, чтобы скрыть следы нашего преступления. Мы стали закапывать в неё крыжовник. Вот это был настоящий «секрет», вернее, целый «секретище». Галька быстренько свалила домой. Я не знала, что мне делать? Тоже побежала домой и решила немедленно снять своё красивое желтое платье. Я подумала, что тетя Дуся ещё не видела его на мне. А издалека она могла и не узнать меня.

Мама спросила, почему я не хочу пофорсить в новом платье? Я ответила: «Возьму его в пионерский лагерь, нечего его на улице занашивать. Ещё нечаянно испачкаю».

Весь день я сидела на лавочке у своего дома и со страхом смотрела, не идёт ли к нам тётя Дуся «Безручка» жаловаться. Слава Богу! Она в тот день к нам так и не пришла.

Утром меня отправили на две очереди в пионерский лагерь. Вернулась я к началу сентября.

С тех самых пор я никогда не ем крыжовник. При одном виде на эти ягоды слюна подступает к горлу. Много потом в жизни было соблазнов взять то, что мне не принадлежало. Причем я точно знала, что никто укоризненно не покачает головой и не погрозит мне пальчиком. Но всякий раз к горлу подступала слюна, и меня начинало подташнивать…

Глава XIV. ТАРАНТЕЛЛА

В пионерский лагерь я ездила по путёвке, которую выдавали на маминой работе по линии профсоюза. Мама работала на мясокомбинате в электроцехе. Она перематывала катушки в электромоторах.

Пионерский лагерь от мясокомбината находился в местечке Ломы. Там были очень живописные места: сосновый лес, река с очень холодной и прозрачной водой. Иногда, во время «тихого часа», мы с мальчишками убегали ловить раков. Потом клали их в ведро и на костре варили. Ничего вкуснее я потом в жизни не ела.

В пионерский лагерь меня начали отправлять с восьми лет, сразу после окончания первого класса и на все три очереди. Только между сменами меня забирали домой, чтоб сменить одежду в чемодане и помыть.

Первый раз меня отправили в пионерский лагерь со второй смены, потому что в июне я болела. Все же остальные года, вплоть до восьмого класса, я уезжала в лагерь имени Павлика Морозова на всё лето. Когда меня отправляли на вторую смену в восьмилетнем возрасте, я подружилась с девочкой, папа которой работал вместе с моей мамой в одном цехе. Нас стали делить по отрядам. Мама попросила вместе со мной записать и Таню Щипачёву, так звали мою новую подружку. Она мне понравилась сразу. В две косы золотистого цвета были вплетены розовые капроновые ленты. На ней было платьице в красный горошек и красненькие сандалии с белыми гольфами.

Тогда купить гольфы в магазине было невозможно. Их можно было достать у барыг на базаре. О гольфах я тогда мечтала. У нас на улице жила тётя Нина. Она ездила в Прибалтику и привозила оттуда разный товар. Потом им торговала - у нас говорили, спекулировала. Так вот, она продавала одну пару гольфов по 2 рубля 50 копеек, хотя их настоящая цена была 1 рубль 20 копеек. Она даже этикетку не снимала. Я целый месяц не ходила в школьную столовую, чтобы накопить и купить у тёти Нины-спекулянтки себе голубые гольфы. У неё была дочь Рита. Так с неё никто не дружил из-за её матери. Все ходили покупать у её матери нужные вещи, потому что в магазине их купить не было возможности, но когда встречались с ней на улице, никто не здоровался. И в гости к ней никто не ходил, впрочем, она особо никого и не приглашала, жадная была очень. Эти голубые гольфы я очень берегла. В основном, я носила чулки на резинках, которые пристёгивались к лифчику на пуговицы.

Ещё у Тани были очень красивые глаза, с таким разрезом, как у лисички. Таню провожали мама и папа. Я сначала подумала, что это бабушка с дедушкой, но мама объяснила мне, что Таня «поздний» ребёнок, и потому у неё такие пожилые родители. У Тани в руках была маленькая сумочка. Потом я узнала, что там была Танина любимая кукла и её наряды. Чемодан держал Танин папа. Он был похож на Николая Угодника: невысокого роста, с лысиной на голове, вокруг которой росли белые пушистые волосы, и глаза у него были добрые-предобрые. Мама же Танина была полненькая женщина с пухленькими маленькими ручками, которые без конца то поправляли воротничок на платье дочери, то перевязывали банты в Таниных косах. Изредка она кружевным платочком вытирала слёзы и умоляюще смотрела на Таниного папу. Было ясно, что дитя они отпускали от себя в первый раз, и очень переживали. Потом всех стали рассаживать по автобусам. Мы взялись с Таней за руки и вместе с остальными детьми, построившись парами, двинулись за толстой горластой тёткой, в руках которой была табличка «9 отряд». Так мы узнали, что мы в 9 отряде, самом младшем, а тётку зовут Валентина Ивановна, и она наша воспитательница. Потом в автобус села молодая и веселая девушка, Наташа. Она сказала, что она наша пионервожатая. На ней был красный галстук и пилотка.

Заиграл оркестр, и колонна автобусов двинулась в путь. За окном родители махали платками и выкрикивали что-то вроде: «Коля, не ходи босиком. Людочка, я там тебе положила…» Что положила, понять было уже невозможно. Наша вожатая Наташа запела: «У дороги чибис». Мы все дружно подхватили. Потом одна песня сменялась другой, и мы не заметили, как въехали в ворота, над которыми висел плакат «Добро пожаловать!»

Нас подвезли к деревянному длинному корпусу. Все занесли свои чемоданы и сумки в кладовку. Там стояли стеллажи с полками, на которые мы и поставили свои вещи. Потом нас повели в палату для девочек. Мы с Таней выбрали места у окна. Наши кровати разделяла тумбочка. Разобравшись с вещами и спальней, Наташа повела нас знакомиться с достопримечательностями пионерского лагеря.

Территория нам показалась очень большой. На ней была спортивная площадка с футбольным полем и натянутой волейбольной сеткой. Потом Наташа показала нам клуб, столовую, медицинский пункт, веранды, где можно было во время дождя играть в различные настольные игры. По всей территории стояли белые гипсовые скульптуры, изображавшие мальчиков в трусах с горнами и барабанами, а так же девочек в коротеньких юбочках и пионерских галстуках, отдающих салют. В самом центре лагеря был большой квадрат, по периметру которого росли цветы и стояли портреты пионеров-героев. Этот квадрат, объяснила Наташа, называется «линейка». Там была ещё трибуна, украшенная разноцветными флажками. Около неё стоял столб с развевающимся флагом красного цвета. Ежедневно утром и вечером весь лагерь выстраивался по отрядам вокруг этой линейки, и под гимн СССР флаг вечером опускали, а утром поднимали, причем в любую погоду. На всей территории лагеря стояли стенды с цитатами из «Кодекса строителя коммунизма» и «Торжественного обещания юного пионера» и различными изречениями классиков русской литературы и , вождя мирового пролетариата. На корпусах висели громкоговорители, по которым весь день звучали бодрые пионерские песни, типа «Эх, хорошо в стране советской жить! Эх, хорошо страной любимым быть!». Отсюда же начальник лагеря делал всевозможные сообщения. По утрам звучала бодрая музыка, под которую весь лагерь, под руководством физрука, делал зарядку. Весь режим дня проходил под звуки пионерского горна. Выбирался мальчик, который умел играть на горне. Он в период всей смены подавал сигналы: «подъём», «на линейку», «в столовую», «отбой». По этим сигналам горна жил весь лагерь.

Мне всё очень нравилось. Каждый день проводились какие-нибудь мероприятия. Мы всегда были заняты. Наташа, наша вожатая, была добрая и весёлая. Она с нами играла в различные игры, разучивала песни. Вместе мы готовились к праздникам. В клубе работало много кружков. Мы с Таней записались в танцевальный кружок. Оказалось, что Таня ходила заниматься в балетную студию Дворца пионеров. Я же совсем не умела танцевать, к тому же у меня, как сказал руководитель кружка, не было чувства ритма. В общем, из кружка меня выгнали. Я записалась в драматический кружок, где мне сразу дали роль Буратино. Мальчиков в кружке не было, потому мне и дали эту роль. К тому же, я не умела петь, но руководительнице кружка очень нравилось, как я громко орала: «Был поленом, стал мальчишкой, обзавёлся умной книжкой и т. д…» Пела я громко и без всякой мелодики. Наверное, по замыслу нашего режиссёра, так и должен был петь счастливый мальчик Буратино. Все кружки работали для главного лагерного праздника - «Дня встречи родителей», который должен был состояться через две недели после нашего приезда. Дни были заняты с утра до вечера. Только к вечеру, после линейки, удавалось пообщаться друг с другом, написать письмо родителям или просто поговорить.

В такое время Таня открывала свою розовую сумочку, доставала куклу, и мы начинали играть «в дом» или «в гости». Придумывали всякие истории и рассказывали друг другу. Иногда эти придуманные истории после отбоя я рассказывала всей спальне. Однажды я придумала целую повесть о том, как я попала в партизанский отряд и ходила на всякие задания. Потом я попала в плен к немцам, и меня спас красноармеец, который был наш разведчик, но немцы об этом не знали. Целую неделю, каждый вечер, я рассказывала о своих подвигах в партизанском отряде и в тылу у немцев. Все слушали, затаив дыхание. Потом целый день ждали продолжения моих историй. Ни разу никто не усомнился в правдивости того, что я рассказывала. Да я и сама искренне верила, что всё это происходило на самом деле.

Ещё у Тани была книжка «Спящая красавица» Ничего прекраснее я до этого не видела. Это была книжка-раскладушка. Когда открывалась страница, на ней появлялись деревья, замки, поляны с цветами, на которых распускались лепестки ромашек и роз, висели красные ягодки на веточках. Все это было не нарисовано, а как бы «вырастало» из страницы. Это было волшебство прямо на глазах. И на это хотелось смотреть без конца, как в настоящем театре. Всю лагерную смену я после «отбоя», по просьбе девочек, в «лицах» разыгрывала эту сказку. Таня переворачивала страницы, а я разными голосами озвучивала героев этой книжки. Этот спектакль всех завораживал, и зрители снова и снова требовали его играть. Мы до дыр «зачитали» эту книжку. Ребята же каждый вечер опять просили у Тани эту книжку, чтоб её посмотреть. Так шла наша жизнь.

Приближался Родительский день. Наташа ещё с вечера нагладила нам всем парадную одежду: девочкам - белые кофточки и синие юбочки, Мальчикам - белые рубашки и тёмные брюки. К кофточкам и рубашкам прикрепили октябрятские значки. Все концертные номера были отрепетированы. Мне склеили бумажный колпак. Из листка бумаги, свернутого в кулек, сделали длинный нос. К нему пришили резинку. Ещё выдали синие сатиновые трусы и белую рубашку. В руки дали картонный квадрат, на котором большими буквами было написано «БУКВАРЬ». Таня же должна бала в концерте исполнять танец с непонятным, но очень красивым названием «Тарантелла». Она этот танец разучила, еще когда занималась в балетной студии. Её родители обещали привезти ей балетную пачку и пуанты. Она мне несколько раз на поляне под «тра-та-та» показывала эту «Тарантеллу». Я ничего не понимала. Она вставала на цыпочки, взмахивала руками, потом бежала сначала в одну сторону, потом в другую.… Смотрела на меня, прищуривала свои «лисьи» глазки и спрашивала: «Нравится»? Я, ничего не понимая, кивала головой.

У нас с ней были странные отношения. Когда кто-нибудь обижал её, я всегда за неё заступалась, даже дралась. Она же, когда обижали меня, отходила в сторону и даже не ругалась ни с кем, хотя была выше меня ростом и крупнее телосложением. Когда мы были одни, она поучала, говорила мне, что я неправильно говорю или веду себя. Я во всём её слушалась. Было в ней какое-то благородство и даже высокомерие. Она для меня была принцесса, и мне хотелось радовать и веселить её. Она и, правда, смеялась очень редко.

И вот наступил Родительский день. С утра, кое-как позавтракав, мы все ринулись к забору. Им была огорожена вся лагерная территория. Старшие ребята залезли на верхнюю перекладину, мы же «прилипли» к дыркам между досками. Все ждали автобусов с родителями.

И вот автобусы приехали. Родители с пакетами, корзинками, сумками стали выгружаться. По лагерю понеслись первые крики: «Мама! Папа! Бабуся!» А в ответ: «Коленька, сынок! Дочурка!». Каждый ждал и встречал своих родных и близких. Кто-то уже гордо отходил от забора, говоря: «Мои приехали!» А кто-то ещё долго висел на заборе, тщетно пытаясь разглядеть в этой шумной разноцветной толпе своих мам и пап. Среди них была и я. Как я вглядывалась в эту толпу, ища знакомый платок или расцветку маминого платья! Нет! Мама не приехала.… Но в голове ещё была мысль, что она опоздала на автобус и к концерту-то обязательно приедет. Иначе для кого же я буду петь весёлую песню моего Буратино? Она обязательно должна приехать и увидеть, какая у неё талантливая дочь! Тем более, руководительница драмкружка сказала, что я очень способная и об этом она обязательно скажет моей маме.

Родителей не пустили сразу на территорию лагеря. Нас, все отряды, выстроили в две шеренги у ворот и выдали красные флажки, чтобы мы ими радостно махали, когда родители будут проходить мимо нас. Валентина Ивановна выдала нам по флажку и предупредила, чтоб флажки ей все сдали потом обратно, так как они «подотчетные». Мы не знали, что такое «подотчетные». Как только открыли ворота, и начальник лагеря по громкоговорителю произнес: «Здравствуйте, дорогие мамы и папы!», все заорали: «Ура!», побросали флажки и кинулись к родителям.

Тут же вся территория лагеря превратилась в один огромный пикник. Родители со своими детьми начали стелить газеты на траву. Кто-то клеёнки и простыни, которые привезли с собой. На них стали выкладывать из сумок и корзинок жареных куриц, огурцы, салаты в баночках. Складывалось такое ощущение, что родители, подумав о двухнедельном голодании своих чад, решили скормить им всё, чего их любимые дети недополучили без них. После таких дней посещения половина детей в лагере маялись животами и постоянно бегали в медпункт.

К Тане тоже приехала её пухленькая мама и суетливый, заботливый папа. Они взяли свою любимую дочурку и сразу куда-то ушли. Я видела, как Танина мама что-то бережно несла в белом чехле. Я грустно подумала: «Вот и Тане привезли её балетную пачку, в которой она будет танцевать «Тарантеллу».

Я бесцельно слонялась по территории лагеря мимо жующих детей и целующих и обнимающих их родителей. В горле у меня стоял ком, мне хотелось плакать, и я с трудом сдерживалась, чтобы позорно не разрыдаться среди этой счастливой публики. Я придумывала всякие причины, которые бы могли оправдать неприезд мамы, но в душе-то я была убеждена, что я ей просто не нужна. Вот все эти дети, к которым приехали их мамы, бабушки и папы - нужны, а я - нет! Осознание этого просто душило меня, горечь стояла во рту. Мне хотелось убежать, спрятаться, чтобы не видеть всех этих счастливых и радостных лиц.

Тут я увидела нашу вожатую Наташу. Она торопливо шла мне навстречу. Наташа сказала, что меня вызывает начальник лагеря. Я пошла, недоумевая, что я такого могла натворить, чтоб меня вызвал сам Начальник лагеря. Его мы жутко боялись. Я пришла и постучалась в его кабинет. Он вышел, заулыбался и сказал: «А, вот и наш Буратино пришел». Начальник часто приходил к нам на репетиции. Его жена была руководителем нашего кружка. Я стояла посреди кабинета, не зная, зачем меня позвали. Около стола начальника сидела толстая тётка. На голове у неё было что-то невообразимое, напоминавшее птичье гнездо. Она «сделала» радостное» лицо и сказала: «Таня, мама приехать не смогла, но гостинцы тебе прислала». Женщина протянула мне бумажный пакет. Я схватила его и даже, не успев сказать «спасибо», выскочила из кабинета начальника пионерского лагеря. Радость хлынула в мою душу: «Меня не бросили! Я нужна моей маме! Она просто не смогла приехать». Первого, кого я встретила, была Наташа. Я, тут же ей радостно сообщила, что вот, мама приехать не смогла, а гостинец прислала и гордо показала пакет. Я прибежала в палату. Там уже были ребята. Они, нагруженные банками и пакетами, пытались всё это запихнуть в тумбочку. Я, гордо пройдя мимо них, сказала, что вот, мама не смогла приехать, а гостинец всё-таки прислала. Я села на кровать и стала выкладывать на неё содержимое пакета. Там оказалась пачка печенья «Привет», вафли «Снежинка», пять штук ирисок «Золотой ключик», одно зеленое яблоко и несколько слипшихся между собой мармеладок. Я отчаянно искала в пакете хоть какую-нибудь записочку от мамы. Я-то ей писала письма почти каждый день. Я даже пакет разорвала, думая, что, может, она на самом пакете что-нибудь написала. И все-таки внутри пакета я нашла маленький листочек бумажки, на котором было написано: «Профком, электроцех, 9 отряд, Бабановой Тане». Это был гостинец не от мамы…

Тут пришла Валентина Ивановна и сказала, чтоб я срочно переодевалась и шла на сцену. Сейчас начнётся концерт. Я надела синие сатиновые трусы, рубашку, прикрепила нос, взяла в руки картонный «БУКВАРЬ» и пошла на площадку, где должен был состояться концерт для родителей. Около футбольного поля сколотили деревянный настил. Это была сцена. Вместо занавеса перед сценой натянули простыню. Ещё одну повесили сзади сцены, которая служила ширмой для переодевания артистов. Перед сценой, прямо на земле, поставили лавки, на которые уселись родители. Некоторые папы с красными лицами громко хлопали в ладоши и требовали начать концерт немедленно. Вышла девочка. Объявила начало концерта. На сцене выстроился хор и запел песню: «Эх, хорошо в стране Советской жить!». Потом выступил мальчик в очках. Он прочёл стихотворение «О Ленине». Следующим номером должна была выступать моя подруга Таня. Я видела её. Она стояла в белой пачке. На ногах у неё были пуанты, которые белыми атласными лентами обматывали икры. На руках до локтя были натянуты кружевные перчатки. Она была очень красива. Я, в своём наряде, даже стеснялась к ней подойти. Всё в этот день для меня было неудачным: к Тане приехали родители, она была одета, как принцесса, а я была похожа на огородное «пугало» в мальчиковой рубашке и сатиновых трусах. Я всё ещё вспоминала этот унизительный профкомовский подарок, якобы от мамы, и слёзы комом стояли у меня в горле.

И вот лагерный массовик на баяне бодро заиграл итальянскую, а может, испанскую мелодию. Таня начала танцевать. Всё, что она раньше танцевала для меня на поляне и что мне казалось бессмысленным подпрыгиванием и размахиванием рук, вдруг обрело форму и понимание. Я увидела веселящуюся девочку на сельском празднике. Она подпрыгивала на пуантах, кружилась, бежала на цыпочках, скрестив перед собой руки. Они то поднимались вверх, то бессильно падали вниз. При этом Таня склоняла головку набок и чему-то улыбалась. Всё это выглядело так, будто она гоняется за одной ей видимыми бабочками. И вдруг Таня оступилась и упала. Все дружно захлопали, думая, что так и должен был окончиться танец. Занавес тут же закрыли. Все подбежали к Тане. Я оказалась ближе всех. Таня рыдала, коленка была разбита в кровь. Все утешали, говорили, что танцевала она замечательно. Я обнимала её и плакала вместе с ней. Всё горе, что таилось во мне весь день, хлынуло неудержимым потоком слёз. Мне было жалко Таню, себя и почему-то всех. Казалось, что хорошо уже не будет никогда.

Подошла Наташа и сказала, что мне сейчас надо идти на сцену выступать и петь весёлую песню Буратино. Я вытерла слёзы. Зазвучала бодрая музыка, и я выскочила на сцену, подскакивая и распевая: «Был поленом, стал мальчишкой. Обзавёлся умной книжкой, Это очень хорошо! Даже очень хорошо!» При этом я корчила рожи и пританцовывала, высоко подпрыгивая и размахивая руками. Хлопали мне громко, и дядьки с красными лицами даже кричали: «Давай, пацан, молодец!».

За сценой меня ждала Таня и её родители. Оказалось, они меня повсюду искали, чтобы взять с собой, чтоб я с ними сидела на лужайке и ела всякие вкусности, которые они привезли для своей любимой дочки. Таня несколько раз обежала весь лагерь, чтоб найти меня. Я сказала им, что моя мама приехать не смогла, но вот гостинцы прислала. При этом я заметила, как Танин папа опустил глаза вниз.

Потом по громкоговорителю объявили, что пришли автобусы, и родителей приглашают на посадку. Все засуетились, стали тискать и целовать своих детей. Я отошла в сторону, чтобы родители Тани простились с ней. И вдруг Танина мама подошла ко мне, обняла меня и поцеловала. Мы взялись с Таней за руки, и пошли провожать её маму и папу на автобус. Мама в чехле несла Танину балетную пачку, а папа дал нам пакет с гостинцами и сказал: «Это вам на двоих, поделитесь». Мы помахали отъезжающим родителям, и пошли в отряд.

По дороге я решила посочувствовать и ободрить Таню по поводу её падения на сцене, но Таня мне ответила, что запнулась и упала она нарочно, а вот плакала по–настоящему. Ей очень было жалко меня. Ещё она сказала, что на сцене я выступала, как настоящая артистка, что она ни за что не смогла бы танцевать, если бы к ней не приехали родители. Мы пришли в спальню, разделили все гостинцы пополам, даже вафли «Снежинка» из профкомовского подарка.

После отбоя, уже без всяких партизанских историй, все, очень уставшие в этот день, улеглись спать. Мы же с Таней дали друг другу клятву, что будем друзьями на всю жизнь. Мы взяли друг друга за руки, чтобы вместе заснуть и никогда не расставаться.

В пионерский лагерь имени Павлика Морозова я ездила до 8 класса и всегда на все три очереди. Один или два раза за все эти годы мама приезжала на Родительский день. Но я уже не плакала, когда получала вместе с детьми-сиротами и теми, к кому не приехали родители, гостинцы от профкома. Иногда в какие-то смены приезжала моя подруга Таня Щипачёва. Мы опять поселялись вместе и делили всё пополам. Мы даже осенью с ней встречались. Я приезжала к ней в гости и привозила её любимые астры. Мы пили чай с плюшками, которые замечательно пекла её мама. Иногда ходили в кино, или просто гуляли, вспоминая весёлые дни нашего детства в пионерском лагере имени Павлика Морозова.

Потом мы выросли, и наши пути разошлись. У меня уже был сын, прошло 20 лет, и мы случайно встретились с Таней в трамвае. На ней был ярко-желтый льняной костюм и белые перчатки до локтя. Она была очень красивая и выглядела совершенно счастливой молодой женщиной, сказала, что недавно вышла замуж. Потом пригласила меня в гости. Я пришла. Мы пили вино. Её муж, Миша, пел песни. Мы вспоминали наши детские клятвы, как Таня танцевала «Тарантеллу» и какое это было замечательное время – наше пионерское детство.

Глава XV. САМА САДИК Я САДИЛА, ИЛИ ИСТОРИЯ

ПРО МЯЧ

Место, где я проживала в детстве, называлось посёлком Сластиха. Весь город Иваново, который и сам-то раньше был двумя разными поселениями, носившими названия Иваново и Вознесенск, а потом уже и город Иваново, состоял из разных поселков. Каждый поселок имел своё название: Сортировка, Балино, Рабочий поселок, Балашовка, Сластиха. Были и другие названия, просто мне они неизвестны. Все эти посёлки находились на разных концах города и являлись городскими окраинами. Здесь, в основном, располагались текстильные фабрики и заводы. Соответственно и люди, жившие в этих посёлках, были рабочими этих заводов и фабрик. У нас на Сластихе было несколько предприятий: мясокомбинат, молокозавод и завод чесальных машин. Вот на этих предприятиях и работали наши родители.

Все семьи имели примерно одинаковый достаток, вернее, «недостаток». Жили все бедновато или, как наша семья, совсем бедно. Даже была одна семья Мухиных, которая жила напротив нашего дома или, как у нас говорили, «навстрешники», так они считались совсем нищими. У тёти Пани с дядей Костей было 13 детей. Тётя Паня нигде не работала, а дядя Костя был «калымщиком». Это, если кто попросит, что-нибудь сделать, он шёл и делал. Платили за такие работы немного, да и те деньги, что ему давали за «калым», он пропивал. Тётя Паня была женщина крупная, высокая ростом и очень толстая, а дядя Костя же был маленький, щупленький мужичишко. Про таких обычно говорят: метр с кепкой. Так вот, он, когда напивался, (а делал он это довольно часто), то начинал всех «гонять», бить посуду и вещи выкидывать через окна на улицу. Все Мухины разбегались кто куда. Тётя Паня, схватив самого маленького из детей, прибегала прятаться к нам. Дядя Костя мою маму боялся и к нам не приходил. Так что всё его буйство тётя Паня пережидала у нас. Самое интересное было на другой день.

Это зрелище, мы, детвора, старались не пропускать. На следующий день, протрезвев, дядя Костя начинал вставлять разбитые стёкла в рамы. Потом они вместе с тётей Паней ходили под окнами и собирали выброшенную накануне посуду. Ту же, что разбилась и не подлежала восстановлению, он начинал изготавливать из подручного материала, сидя на крыльце. Из помятых алюминиевых кастрюль он вырезал тарелки. Из липовых баклуш делал деревянные ложки. Тётя Паня садилась рядышком и умилённо на него глядела, потом гордо поднимала голову и говорила всем, кто стоял рядом: «Смотрите, какой у меня Костенька, рукастый, всё умеет делать!» И эта процедура повторялась каждый раз после очередного дяди Костиного запоя. Как сейчас вижу эту картину: дядя Костя сидит на крыльце и мастерит новую посуду, а тётя Паня смотрит на него восхищенным взглядом, сложив руки на своей пышной груди.

Самыми богатыми на нашей улице были две семьи. В семье Игошиных, хоть было пятеро детей, но они имели лошадь и корову, что по тем временам считалось богатством. Ещё была семья Савиных. Там был один ребёнок, наш товарищ Витька Савин. Его мать работала продавщицей в продуктовом магазине. И у него, единственного на всей улице, имелся велосипед. Из нашей уличной детской компании он был самый старший, да и самый здоровущий. С огненно-рыжими волосами, торчащими в разные стороны и конопушками на всём теле, Витька был похож на мультяшного героя Антошку. Его часто дразнили, особенно когда он жадничал и не давал прокатиться на велосипеде. Конкурировать с обладателем велосипеда, мог ещё тот, у кого был резиновый мяч. Владелец резинового мяча, имел право гордиться, тем, что у него есть вещь, которая была незаменима в наших общих играх. Ему все завидовали.

Однажды такой мяч мне привезла мама из Кисловодска. Она туда ездила лечить желудок. Так я целую неделю была главной на нашей улице, пока мяч случайно не залетел в огород тётки Нюры, крикливой и всегда всем недовольной нашей соседки. Мы долго и униженно умоляли вернуть нам мяч. Она же выскочила на улицу, стала орать, что мы своим мячом сломали в её саду георгин. Она трясла перед нами сломанным цветком и кричала, что мяч не вернёт до тех пор, пока наши родители не заплатят ей за сломанный георгин. Тётя Нюра выращивала цветы и носила их продавать на кладбище. Конечно, никаких денег нам родители никогда бы не дали, а ещё бы и наказали нас. Тётя Нюра это понимала, так же, как и мы. В руке у неё был нож, которым она срезала георгин. Вот этим проклятущим ножом она проткнула мяч на наших глазах. Мяч сдулся и стал ни на что не годен. Это была трагедия для всей нашей компании. Мы тут же придумали, как отомстить этой злющей тетке Нюре. Когда стемнело, мы залезли к ней в огород и оборвали все цветы, которые там росли. Ими мы украсили её крыльцо и развесили по забору.

Утром чуть ли не вся улица сбежалась на крик тёти Нюры. Она махала руками, как птица крыльями, и во всю ивановскую орала: «Караул! Помогите!». Все сбежались, думая, что случился пожар. Тётя Нюра стояла, как невеста с охапкой уже завядших за ночь цветов. Весь забор у неё был увешан цветами: георгинами, гладиолусами, астрами. Было очень красиво. Но у тёти Нюры это не вызывало восхищения. Она начала швырять цветы в соседей и кричать: «Сволочи! Я на вас всех в милицию заявлю. Вы меня ещё узнаете»! Потом она пожелала всем провалиться в тартарары и ушла писать заявление в милицию. Соседи же, ничего не зная о нашем конфликте с тётей Нюрой, так и не поняли, почему она осыпала всех цветами и грозила карами Господними.

Но дома нас всех ждало объяснение с родителями. Они, конечно же, догадались, кто являлся виновником такого необычного поведения тёти Нюры. Но мы ещё вечером договорились молчать и не выдавать друг друга. Никого из нашей компании родителям не удалось «расколоть» на признание. Никто не сознался в содеянном. На другой день по домам, чьи имена назвала тётя Нюра, ходил участковый, но так ничего и не выяснил по «делу», заведенному по заявлению нашей соседки.

Меня же дома спросили: «Куда делся мячик»? Я сказала, что он нечаянно залетел в огород тёти Нюры и сломал там георгин. За это тётя Нюра его «казнила», проткнув ножом. Мама, конечно, обо всём догадалась, но ругалась не сильно, поскольку понимала значение мяча для нашей очень энергичной компании, а также и то, что одна я вряд ли бы полезла в чужой огород. Кто же конкретно был в огороде соседки, родителям выяснить так и не удалось.

На мяч мы потом «скинулись». Собрали деньги и купили новый. Старались играть аккуратно, чтоб он не попал в чей-либо огород. Но потом мяч все равно «погиб» смертью храбрых. Его задавила машина дяди Васи, который жил у нас и был нашим квартирантом. Он работал шофером, и обедать ездил домой. Мячик, забытый нами, валялся у дороги. Дядя Вася его не видел и наехал на него. Он пообещал, что купит нам новый, но наступило 1 сентября. Мы все пошли в школу. Темнеть стало рано. Наша уличная компания всё реже выходила вечером на улицу. Игры закончились. Наступил учебный год.

Глава XVI. КАК Я НАУЧИЛАСЬ ПЛАВАТЬ

В конце нашей улицы, под горкой протекала речка Уводь. Она была очень грязная. В ней никто не купался.

Купаться мы ходили на бочаги. Это были небольшие, не знаю, зачем вырытые квадратные ямы, находящиеся на другом берегу Уводи. Они были примерно метров 10 в длину и 5 в ширине, но очень глубокие. Немного отойдешь от края, и тебе уже было «с ручками». Вода в бочагах была чистая и прохладная. Купаться сюда приходили не только дети, но и взрослые.

Я долго не умела плавать. Обычно, когда все с шумом плескаясь друг в друга, уплывали на глубину, я стояла на мелководье, шлёпала по воде руками и «плыла».

Однажды я увязалась за компанией взрослых ребят, которые собирались идти купаться на бочаги. С ними была моя старшая сестра Валя. Я умоляла сестру взять меня с собой. Она не соглашалась и велела мне идти домой. Немного поотстав, я всё же пошла вслед за ребятами. Они бросали в меня песком, травой и маленькими камешками. Потом им надоело меня шугать, и они перестали обращать на меня внимание. Я так и шла за ними до самых бочагов.

Когда я подошла, вся взрослая компания была уже в воде. Моя сестра плавала очень хорошо. Я видела, как она несколько раз без отдыха проплывала длину этого бочага. Я разделась и начала плавать у берега по песку на брюхе, при этом громко шлёпая руками по воде. В это время Валя подплыла и предложила: «Хочешь, научу тебя плавать!». Я с радостью согласилась. Она со своей подругой Тамарой соединили руки стульчиком и предложили мне сесть. Усевшись на скрещенные ими руки и обхватив их за шею, я, как падишах, гордо и без страха устремилась с ними на середину бочага. Вдруг они резко разъединили руки и отплыли. Я даже воздуха глотнуть не успела и камнем пошла ко дну. Руками и ногами барахтаясь изо всех сил, чтобы выплыть, я стала захлёбываться и тонуть. Воздух во мне уже почти кончился, а я всё никак не могла вынырнуть.

И вот, почти совсем обессилев, я как-то сумела дернуться вверх и глотнуть воздуха. Голова оказалась на поверхности. Всё ещё глотая воду, я изо всех сил била руками по воде и дрыгала ногами. В какое-то мгновение я поняла, что уже не тону. Моё тело держалось на поверхности! Подгребая воду под себя руками, как это делают собаки, медленно, но я всё-таки двигалась к берегу сама. Только доплыв до берега, я оглянулась и увидела, как сестра с другими ребятами, не обращая на меня внимания, продолжала купаться.

Не знаю, хорош ли такой метод обучения плаванию? Жизнь не раз кидала меня в ситуации, где не было дна. И я, как собака, гребя лапками, что есть мочи, выплывала. Я до сих пор не определилась, стоит ли за такое «обучение» говорить моей сестре спасибо.

Глава XVII. ЛЮСЬКИНА ЛЮБОВЬ

Часто, во время наших игр летом, когда уже невмоготу было терпеть нещадный палящий зной, вдруг раздавался чей–нибудь крик: «Айда купаться»! Все горохом скатывались с горки в конце нашей улицы, где протекала речка-«вонючка» Уводь. Купались мы в бочагах, которые находились на другом берегу.

Уводь - речушка мелкая. Нам, семилетним, она была по пояс. Нет, конечно, через Уводь был мост. Но до него надо было идти около 20 минут. Считалось, что это очень далеко. Уводь мы переходили вброд. Самым большим препятствием были мазутные пятна. Они почти полностью покрывали поверхность речки. Эти пятна намертво прилипали к телу и одежде. Отстирать их было невозможно. Нам здорово попадало от родителей за испачканное бельё. Поэтому, чтобы не быть битыми, мы дружно на берегу снимали с сёбя всё. Голые мы заходили в реку. Высоко держа вещи над головой в одной руке, другой - мы отгоняли от себя «мины». Так мы называли, плывущие по реке мазутные пятна. Гуськом, друг за другом, мы переходили на другой берег.

Первым, обычно шёл тот, кто был выше всех ростом. Он мерил глубину и ему же доставались самые большие «мины». За ним, как за ледоколом шли остальные. Первому мазутные пятна обычно попадали на «перёд». Нам же, идущим сзади, «мины» покрывали бока.

Выйдя на берег, все начинали оттираться. Когда мы только шли купаться, то оттирались не очень тщательно. Сначала мы валялись на песке, потом долго купались.

Когда же мы возвращались обратно и переходили на «свой» берег, то тут уж мы оттирались очень тщательно. Мы помогали друг другу, особенно, если «мина» была недоступна глазу. Никакого стеснения мы не испытывали. Мальчики помогали девочкам и наоборот.

Однажды, накупавшись до посинения и вернувшись на свой берег, мы, как всегда, начали оттираться пучками травы от мазута. Иногда, чуть не с кожей, приходилось отчищать себя. Было очень больно. Родители категорически не разрешали переходить Уводь вброд. Каждоё пятно на теле наказывалось ремнём. Уводь надо было переходить через мост, чего, конечно, делать не хотелось. Поэтому и приходилось терпеть все эти муки.

Перейдя на нашу сторону и удалив все «мины» со своего тела, мы начали одеваться. Вдруг раздался громкий плач самого старшего и самого высокого из нас, нашего товарища Витьки Савина. Он всегда шёл первым, когда мы переходили на другой берег. Все посмотрели на Витьку. Он стоял, широко расставив ноги и ревел. Ревел он очень громко. У Витьки был такой голос, что моя бабушка называла его «иерихонская труба». Что такое «иерихонская труба» я не знала, но Витькин бас был слышен ещё издалека, когда он вызывал меня гулять на улицу. Вот таким басом Витька обратил наше внимание на себя. Увидев, как он испачкался, мы все остолбенели. Весь «перед» от пупка до коленок был покрыт чёрным, смолянистого цвета, мазутом. Это называлось на нашем языке «вляпаться». Все, как–то растерялись и не знали, как помочь товарищу. Такую «территорию» оттирать ему пришлось бы до следующего дня. Витька это понимал и сам не знал, что ему делать.

Мы замечали, что во время наших игр Люська Банкина, член нашей детской компании, часто нарочно уступала Витьке. Ему первому она давала откусить от ломтя хлеба или яблока. В общем, Люська, как мы часто над ней подшучивали, была влюблена в Витьку. И на этот раз она проявила живейшее участие к Витькиной беде. Когда мы стояли и не знали, что делать, Люська предложила сбегать домой за керосином. «Им», - сказала она, - «можно чёрта лысого оттереть». Зачем оттирать «чёрта лысого»? Я не поняла. Люська не велела никому расходиться и побежала домой за керосином.