В прошлое открытые глаза (стр. 5 )

Мы все, уже оттёртые и одетые, послушно уселись на траву. Витька всё так же стоял, но теперь уже почти не плакал. Он, как и мы уверовал в чудодейственную силу керосина. В этот момент, что-то произошло в нашей компании. Все старались не смотреть на Витьку. Кто–то сидел к нему спиной, кто–то боком. Я поняла, в чём дело. Мы все были одеты, а Витька стоял голый!

У меня трое братьев. Все дети в нашей семье спали на полу. Я спала с Вовкой, братом, который каждую ночь «прудил» под меня. Утром, вытаскивая сырую подстилку, бабушка ворчала: «Опять наш моряк сходил в дальнее плавание». Потом она заставляла его снимать трусы и поливала из кружки на его «ссаное место». Вовка часто сопротивлялся, на что бабушка говорила: «Смотри, отопреет твоё «хозяйство». Чем тогда девок любить будешь»? Этот ритуал был ежедневным. Я знала, что у мальчиков есть «хозяйство». При этом я не задумывалась, почему так? Есть и есть, мне-то что? Вон у птиц есть клюв, а у человека нет, и что? Девочки - такие, мальчики - другие, вот и вся моя философия о разнице полов.

Но все мои рассуждения касались людей мне близких и родных, к которым я привыкла. Здесь же передо мной стоял чужой мальчик, и он был голый. Это меня смущало. Мне стало стыдно смотреть на Витьку, и я повернулась к нему спиной.

Наконец-то прибежала Люська. Она принесла поллитровую бутылку керосина. Витька рвал пучки травы, смачивал их керосином и тёр ноги. Трава царапала, а от керосина всё начинало жечь. Слёзы текли по Витькиному лицу. Мальчики стали ему помогать. Изредка он вскрикивал от боли, и все дружно кричали: «Терпи»! Ноги всё – таки оттёрли, но «это» место почему – то никто не хотел оттирать. Тогда Люська встала на колени перед Витькой, нежно положила на ладонь его «хозяйство» и стала прямо из бутылки поливать. Вот тут Витька не выдержал. Он заорал, как бешеный бык. Схватил свои трусы и тапки, закрыл «передок», и с голой задницей, не переставая кричать от боли, кинулся домой.

Никому из нас не было смешно. Всем было жалко Витьку. Люська, грустная, ни с кем не разговаривая, ушла сразу домой. Витька трое суток не выходил гулять.

После этого случая, мы перестали переходить Уводь вброд. Купаться мы теперь всегда ходили через мост. Конечно, это было далековато. После этого случая поменялось наше отношение друг к другу. Почему–то мы перестали купаться голышом.

Потом мы выросли и у всех появились свои семьи. Люська же вышла за Витьку замуж.

Глава XVIII . ПРО МИТЬКУ

Нашей соседкой по огороду справа была тётя Дуся. В молодости она работала на фабрике, и ей оторвало кисть руки. После этого случая все звали её Дуся–«Безручка». Она знала и не обижалась. Относилась к своему прозвищу как к фамилии. Тётя Дуся дружила с моей матерью, и часто приходила к нам в гости.

С левой стороны соседку тоже звали тётя Дуся. Тётей Дусей её никто не называл, даже Дусей не называли. Её все звали – Дунька. На нашей улице все про всех знали всё. Часто на праздники, собирались около какого - нибудь дома. Ставили столы. Каждый приносил, что у него было, и вся улица «гуляла». Гуляли весело, с песнями, танцами под гармошку.

Никогда в этих массовых мероприятиях не принимала участие Дунька. У нас было принято ходить друг к другу в гости или просто так - «посидеть». Никто не был в гостях у нашей соседки. Она и сама ни к кому не ходила. Пройдёт мимо, буркнет: «здрасьте» и головы не поднимет. Её не любили и даже немного побаивались.

Жила Дунька с сыном, без мужа. Никто не знал, сколько её сыну было лет. Говорили, что после войны Дунька его с «торфу» привезла. Было ему тогда лет 6 или 7. Всю войну она работала на разработке торфяников недалеко от маленького городка Комсомольска в Ивановской области. Там осушали болота и добывали торф. Им топили котельные и «буржуйки».

«Буржуйка» - это такая круглая железная печка на ножках. Её ставили посреди комнаты. К ней приделывали железную трубу, конец которой выводили в форточку. «Буржуйка», в отличие от печи, мало потребляла дров. Но грела она, пока топилась. На этой печке можно было готовить, согреть чай, посушить одежду. Большую службу такие печки сослужили людям, как в тылу, так и на фронте во время Великой Отечественной войны. Вот такие брикеты из торфа, которыми топили эти печки, и заготавливала Дунька.

Про мужа Дуньки ходили слухи, что он пропал безвести. На самом же деле он вернулся домой и прятался в подполе. Потом его нашли и отправили опять на фронт. Дуньку же за укрывательство дезертира осудили и сослали на торфяники. Вот там она и «прижила» Митьку. После войны она с ребёнком приехала на нашу улицу. Поселилась рядом с нами в доме своей матери, которая умерла ещё в начале войны. Муж её с войны не вернулся. Поначалу сердобольные соседи приходили к Дуньке и предлагали ей свою помощь.

Домишко достался ей плохонький: окна перекошены, крыша протекала, того и гляди, рухнет. Забор, как растянутая гармошка, весь разъехался и почти лежал на земле. На улице у нас жил народ дружный и добрый. Все друг друга знали с измальства. Иногда соберутся несколько мужиков, смотришь, придут к одинокой вдове, у которой муж с войны не вернулся, и поправят ей забор или крышу перекроют. Ничего за свою работу не брали, разве что, если хозяйка сама стопочку поднесёт. Вот от неё не отказывались. Поначалу и Дуньке предлагали помочь. Она же ничью помощь не принимала. Своей неразговорчивостью и неулыбчивостью она быстро всех отвадила от дома.

Её сын Митька был глупенький. Он не был идиотом, который совсем ничего бы не соображал, но писать и читать научиться так и не смог. Дунька поначалу определила его в школу. Сама целый год ходила вместе с ним на уроки и сидела за одной партой. После уроков мыла полы в этой школе. Когда с учёбой ничего не вышло, она устроилась работать на фабрику. Там была работа в три смены. Уходя, Дунька запирала Митьку на замок. Он садился у окна, стучал по стеклу и кричал: «Мама! Мама! Де ты»? Говорил он плохо и многие буквы не выговаривал вовсе.

Это случилось зимой. Мать Митьки ушла на работу. Он, как всегда сидел на подоконнике и стучал в окно и так ударил по стеклу, что оно разбилось. Митька сильно порезался. Рамы у них были одинарные. В этот день дул ветер и шел снег, было очень холодно. Снег сразу повалил в разбитое окно. Дядя Костя, сосед напротив, вышел на крыльцо покурить. Он–то и услышал детский плач. Дядя Костя прибежал к нам. Они вместе с моей матерью взломали замок и вошли в дом. Митька уже почти не плакал. Он был весь перепачкан кровью и сильно замёрз. Мама вызвала «скорую помощь». Врачи приехали и забрали ребёнка в больницу.

После этого случая Дуньку даже хотели лишить материнства. К нам приходили какие-то женщины из собеса. Они спрашивали о том, как Дунька относилась к сыну. Никто ничего плохого не мог сказать о ней как о матери. Митька всегда был чисто одет и никогда не просил еды, значит, был сыт. В общем, Дуньку прав не лишили. Митька проболел два месяца, у него было воспаление лёгких. Дунька ушла с фабрики и устроилась работать санитаркой в больницу, где лечился её сын. Там она и работала до пенсии.

О существовании Митьки я знала, но видела его редко. Мне тогда лет 9 было, а ему, наверное, около 20, может и больше. Я собиралась гулять. Тут прибежал брат Вовка и стал рассказывать, что по улице бегает голый Митька. К ноге у него привязана консервная банка, и он гогочет, как лошадь. Бабушка меня на улицу не пустила. Она перекрестилась, обозвала кого–то «бесстыдниками», накинула пальто и вышла из дома. Это было осенью и на улице было прохладно. Через некоторое время бабушка вернулась, села на лавку и начала ругаться: «Это надо же, больного мальчонку раздеть, банку привязать к ноге, да ещё гоготать заставить. Срам–то, какой! Ну, погоди! Всё вечером матери доложу, ирод, проклятый»! Я слушала и думала: «На кого же это сыплются все эти проклятия»?

Всё стало ясно вечером, когда с работы пришла мама. На «разговор» был вызван брат Генка. Ему-то и предназначалась бабушкина ругань. Он был зачинщиком и главным выдумщиком всяческих безобразий. И на этот раз, они с ребятами уговорили Митьку раздеться и изображать лошадь, пообещав ему за это пряник. Не знаю, получил ли Митька обещанный пряник, но Генке здорово досталось от мамы. Если Митька гоготал, как лошадь, то Генка визжал, как резаный поросёнок. Мама не разводила никаких педагогических церемоний. У неё была своя педагогика: заслужил – получи! Ещё она заставила Генку поправить забор у нашей соседки. Он совершенно свалился на нашу сторону. «Нечего шастать по чужому огороду. Опять же, труд сделал из обезьяны человека», - сказала мама. Этот постулат Дарвина полностью совпадал с маминой педагогической концепцией.

Однажды Митьке купили велосипед. Митька был красивый молодой человек. Пока он не начинал говорить, как пятилетний ребёнок, коверкая слова и присюсюкивая, невозможно было догадаться, что он дурачок. Одному научиться кататься на велосипеде невозможно. Нужно, чтоб кто-нибудь помогал держать равновесие. Дунька была уже стара, чтоб бегать за велосипедом. Уличных мальчишек Митька боялся. Они часто подшучивали над ним, а то и откровенно издевались. Девчонки Митьку сами боялись, да и матери не разрешали к нему подходить. Мне моя мать ничего не говорила. Я Митьку не боялась. Я его жалела. Бабушка часто говорила, что блаженные и убогие это дети Бога. Про Бога я не очень понимала, но бабушке верила. Она была добрым и очень сердечным человеком. Всегда помогала другим. На улице все её любили.

Я сидела на лавочке возле своего дома и скучала. Ребят на улице не было, и я не знала чем заняться. В это время Митька вывез велосипед из калитки своего дома. Он прислонил его к забору, поставил одну ногу на педаль и никак не решался перекинуть вторую ногу через седло. Он несколько раз пытался это сделать, но у него ничего не получалось. Я подошла к нему. Потрогала блестящий руль, позвонила в звонок и сказала: «Что, не получается»? Митька заулыбался. Обычно он сразу убегал и прятался за калитку, когда к нему подходили. Мне же он доверял. Я с ним могла говорить о погоде или о том, какой он хороший. Митька часто повторял слова собеседника, ему это нравилось.

Я сказала Митьке, чтоб он садился на седло, а я его подержу. Он положил велосипед на землю и залопотал на своём языке. Я кое-как поняла, что велосипед падает, когда он на него садится. Взяв Митькин велосипед, я подвезла его к нашей скамейке. Он залез на скамейку, перекинул ногу и, поставив её на педаль, уселся на сиденье. Двумя руками он держался за руль. Другая нога так и стояла на скамейке. Митька восседал на велосипеде, как гордый наездник на лошади. Он даже позвонил в звонок. От счастья лицо его сияло! Я предложила ему оттолкнуться. Митька согласился и закивал головой. Я, взявшись за багажник, изо всех сил толкнула велосипед. Митька покатился. Вторая нога так и висела в воздухе. Я кричала: «Поставь ногу на педаль»! Он меня не слышал. Руль вихлял у него в разные стороны. Через мгновение Митька вместе с велосипедом рухнул на землю. На моё счастье ни с тем, ни с другим ничего не случилось: Митька не ушибся и велосипед не сломался. Мы, не зная, что делать, уселись на лавку, поставив рядом велосипед.

К дому подходил мой старший брат Слава. Он недавно вернулся из армии и собирался жениться. Сейчас он шёл со свидания от своей невесты. «Чего грустите?» - спросил он нас. Я объяснила ситуацию. Слава сел на велосипед и сделал небольшой круг. Он стал объяснять Митьке: «Чтобы не упасть, надо крутить педали». Митька опять залез на скамейку и уселся на велосипед. Слава держал руль и сиденье. Потом он слегка двинул велосипед вперёд. Митька нащупал ногой педаль и стал крутить её. Слава отпустил руль и держал велосипед за багажник. Он бежал за Митькой, который от счастья, что он едет, орал во всю глотку. Митька так разогнался, что Славе пришлось его отпустить. Мы не успели ему объяснить, как надо тормозить. Парень он был здоровый. Он так жал на педали, что велосипед нёсся с бешеной скоростью. От нашего дома был спуск, а потом гора. В конце улицы стояло дерево. Вот в него-то Митька и врезался. Мы со Славой бежали со всех ног, думая, что Митька разбился насмерть. Подбежав, мы увидели, что тот сидит около велосипеда и размазывает кровь, которая шла у него из носа, по всему лицу. Сначала я подумала, что он плачет. Митька поднял на нас свои голубые глаза, и на его лице была счастливая улыбка. Я обратила внимание, что одна штанина у него разорвана, и через дыру было видно, что нога около ступни посинела и опухла. Слава побежал к телефону, чтобы вызвать «скорую». Врачи приехала быстро и забрала Митьку в больницу. У него оказался вывих лодыжки. Уже через неделю его выписали домой. Велосипед Слава починил. Там немного погнулся руль, и слетела цепь.

Летние каникулы кончились. Меня «сдали» в интернат. С Митькой я увиделась только летом следующего года. Он уже сам лихо ездил на велосипеде. Иногда он сажал меня на раму, и мы ездили с ним кататься. Он радостно что-то пел на своём птичьем языке, одному ему понятную песню. Нам было весело и хорошо!

Глава XIX .ИНТЕРНАТ

В четвёртом классе меня «сдали» в интернат. Именно «сдали», как сдают вещи в камеру хранения на вокзале. Меня же сдали на «хранение» государству на 5 лет. Никто не спрашивал, хочу ли я этого? Условия жизни диктовала мать. Ей же было не до дворцовых церемоний. Нас в семье вместе с бабушкой было семеро. Отца не было, и всех нас кормила мать. Ей некогда было нас любить и воспитывать. Она работала с утра и до вечера. Хорошо хоть бабушка жила с нами. Она готовила еду, обшивала и обстирывала всё наше семейство. Мы были предоставлены сами себе. Дневник мама смотрела только по субботам, чтобы расписаться. То ли от природного ума, то ли ещё почему, но учились мы все довольно хорошо. Слава, Валя и я были «хорошистами», Вовка и Генка твёрдыми «троечниками». Правда, замечания о плохом поведении в школе были довольно часто, но мать как-то за это не очень ругала. Да и бабушка говорила: «Лишь бы учились хорошо, а когда вырастут, сами в ум войдут».

Еда в доме была скудная. На обед были щи с копчёными костями. Их мама приносила с работы целыми рёбрами. Эти рёбра продавали в ларьке около проходной мясокомбината. Иногда мы сами ходили их «получать». Рёбра висели у нас в сенях. Иногда мальчишки (особенно этим грешил Генка) вырезали мясо между рёбер. Бабушка их ругала. Суп приходилось варить из обрезанных костей без мяса, и он получался совсем невкусный, пустой. На ужин почти всегда была жареная картошка. К ней подавалась кислая капуста с луком. Картошка была главная еда в доме. Ещё бабушка варила макароны и перемешивала их с консервами из кильки в томатном соусе. Ели всегда все за одним столом и из общей посуды. Чуть зазеваешься, а на сковороде уже ничего нет. Спали все, кроме мамы и бабушки «вповалку» на полу. Никакого постельного белья не было. Одеял и подушек тоже не было. Под голову клали кое-что, укрывались кое-чем. Вот из-за этой нищеты меня и сдали в интернат.

Когда я приехала из пионерского лагеря после третьей смены, мама сказала, что устроила меня в интернат. Туда, объяснила она мне, я буду уходить на всю неделю. На выходные и каникулы мне можно будет приходить домой. Там будут кормить, одевать и у меня будет отдельная кровать.

31 августа мы пошли с мамой в новую школу. Там мне должны были выдать одежду. Интернат находился в местечке Котельницы. Это было довольно далеко от дома. Шли мы туда минут 50 пешком. Никакие автобусы не ходили. Все 5 лет моего пребывания в интернате я ходила пешком.

Одежды выдали много. У меня за всю мою десятилетнюю жизнь не было столько всего нового. Сначала выдали школьную форму. Коричневое шерстяное платье и два фартука: белый и чёрный. Фартуки были с оборочками, а платье с белым кружевным воротничком. Потом дали одежду, в которую надо было переодеваться после учёбы. Это было красивое фланелевое платье с длинными рукавами. Ещё дали 2 пальто (зимнее и осеннее), ботинки, чулки и бельё. Всё было новое и по моему росту, хотя мама так и норовила надеть на меня что-нибудь «на вырост». Кастелянша, Анна Ивановна, сказала маме, что детки (так и сказала ласково – детки) не чучело, что б их одевать «на вырост». Государство у нас богатое, и одежду будут давать каждый год. Я представила, как пройдусь в новом пальто по нашей улице, и все мне будут завидовать.

Все вещи сложили в мешок, на котором Анна Ивановна написала мою фамилию. Потом мы с мамой отнесли их в кладовку. Это была небольшая комната рядом со спальней. В спальне был шифоньер с большим зеркалом. В два ряда стояли 15 кроватей. Было три больших окна, на которых висели очень красивые тюлевые занавески. Рядом со спальней была комната для умывания, где были белые раковины с блестящими кранами холодной и горячей воды. Это было для меня потрясением.

Интернат состоял из двух зданий. В одном была школа, а в другом общежитие. Оба здания соединялись переходом. В здании школы были классы, физкультурный зал и столовая. В общежитии, кроме спален для мальчиков и девочек, ещё были прачечная и душевые.

Утром 1 сентября мама повела меня в интернат. Бабушка всё крестила меня, и глаза у неё были «на мокром месте». Хоть и не было между нами, детьми, особой дружбы и привязанности, но было видно, что сестре и братьям жалко меня. Мама прикрикнула: «Нечего сопли распускать, не на войну провожаем. Может, там человеком станет». (Можно подумать, я была насекомым, а в интернате стану человеком). Странно: что-то защемило у меня внутри. Я понимала, что уже вряд ли вернусь в этот пусть голодный и не очень уютный, но всё же родной дом. До самого конца улицы я шла и всё оглядывалась на бабушку, которая махала мне вслед ладошкой и крестила.

Мы немного опоздали. Когда мы пришли, все дети с родителями, выстроившись в шеренги на асфальте перед школой, стояли во главе с учительницей, у которой в руках была табличка с номером класса. Я знала, что буду учиться в 4 «Б» классе. Туда мы с мамой и пошли.

Сначала выступил директор школы. Это был мужчина в кирзовых сапогах и в военной гимнастёрке без погон. Он рассказал о том, как мы здесь будем жить и чем заниматься. Родителям велели попрощаться и идти домой. Пока выступал директор, мама уже ушла. Ей надо было идти на работу, так что прощаться мне было не с кем.

Нас повели в класс. Женщину с табличкой, на которой был написан номер нашего класса, звали Клавдия Ивановна. Она - наша классная руководительница и учитель математики. Нас рассадили по партам. На каждой парте лежали стопкой новенькие учебники и все письменные принадлежности. Ещё был альбом, цветные карандаши и пластилин. Учебники очень вкусно пахли типографской краской. Особенно мне понравился учебник по истории. В нём были замечательные красочные картинки, на которых изображались люди в различных исторических костюмах.

В нашем классе было 10 мальчиков и 15 девочек. Поэтому всем пары «мальчик – девочка» не хватило. Меня посадили с девочкой. Моей соседкой стала Люся Гусева. Тут мне очень повезло. Я к 10 годам выглядела на 7 лет, потому что была худенькая и небольшого роста. К этому времени мои волосы немного отросли. Мама уже не стригла меня наголо, оставляя одну чёлку. Стрижка называлась «под кружочек» или, как раньше говорили, «под горшок».

Люся же была высокая девочка с крупными карими глазами и длинной чёрной косой. Она была красавица. Ещё у Люси был замечательный характер. Она была спокойная и добрая, никогда ни с кем не ссорилась. Потом я узнала, что её воспитывала одна мама, братьев и сестёр у неё не было. Люся с мамой очень дружили и любили друг друга. Её мама всегда приходила забирать Люсю из интерната на выходные и праздники. За мной же никогда не приходили. Я сама уходила домой. Потом Люсю выбрали старостой класса. За пять лет нашей жизни её так и не переизбрали ни разу. С ней мы подружились и сидели за одной партой до 8 класса.

Все дети были из бедных семей. Среди всех особенно выделялся мальчик с огромными чёрными глазищами. Это был цыганёнок Васька. Не успели его посадить за парту, как он раскидал все учебники, а акварельные краски тут же начал лизать языком. Потом он выскочил из-за парты и от восторга начал плясать. Плясал он лихо. Сам себе хлопал в ладоши и выкрикивал непонятные слова на цыганском языке. Всем было весело. Клавдия Ивановна смеялась вместе со всеми. Она вынимала кружевной платок из рукава блузки и вытирала им глаза.

Васька проучился с нами полгода. Потом, вырезав из учебника истории все картинки и забрав одежду, которую ему выдали, он после второй четверти в класс не вернулся. Сказали, что он вместе со своим табором ушёл куда-то кочевать по стране. Он нам нравился, и мы ему немного завидовали.

Потом в класс пришла Антонина Петровна. Это - наша воспитательница. Она сказала: «Теперь мы одна семья, и я буду ваша вторая мама». Уроков в этот день не было. Антонина Петровна повела нас в общежитие. Придя в спальню, мы все «ахнули» от увиденного: в два ряда стояли кровати, застланные белыми покрывалами, на спинке каждой кровати висела наша школьная форма, рядом с кроватью стояла тумбочка. В верхнем ящике лежало в розовой обёртке мыло «Земляничное», в круглой бумажной коробочке порошок «Мойдодыр» и зубная щётка. Ещё на подушке лежало два полотенца: махровое и вафельное. Антонина Петровна сказала, что надо надеть школьную форму с белым фартуком, чтобы идти на торжественную линейку. Мы быстро поснимали с себя домашнюю одежду, и переоделись во всё интернатовское. В шифоньере было большое зеркало. Я смотрела на себя и не могла налюбоваться на эту красивейшую девочку, как мне тогда казалось. На душе было радостно! От счастья хотелось плакать. Мне всё очень нравилось: и спальня, и одежда, и ребята, и Антонина Петровна!

Домашнюю одежду мы убрали в принесённые заранее из дома мешки, на которых была наша фамилия. Эти мешки мы отнесли в кладовку.

Мальчишки из нашего класса, чья спальня была напротив, уже ждали нас в коридоре. Через переход, парами мы пошли в здание школы, где в актовом зале состоялась торжественная линейка. Зал был полон. На сцену вышел директор. Он был невысокого роста, лысоватый с очень строгим взглядом. Брови у него были густые и лохматые. Они, как съехавшая крыша, нависали над глазами. Говорил громко и отрывисто, будто отдавал команды. Директор говорил о том, что мы живём в прекрасной стране, где государство и Коммунистическая партия заботится и любит своих маленьких граждан. Оно надеется, что мы вырастим хорошими людьми и достойными строителями коммунизма. Потом вышла пионервожатая. Это была женщина лет сорока, высокая ростом, с большой грудью, на которой лежали концы пионерского галстука. Она зычным голосом крикнула: «Пионэры! (Она так и говорила с буквой «э»). К борьбе за дело Коммунистической партии, будьте готовы»! Мы все хором, взметнув руки в салюте, дружно прокричали: «Всегда готовы»! Заиграла пластинка с пионерским гимном «Взвейтесь кострами, синие ночи». Пионервожатая начала дирижировать и петь. Она пела очень громко и басом. Мы все подхватили.

У меня нет слуха. Об этом мне ещё в пионерском лагере говорили. Но я любила петь, притом делала это очень громко и с чувством. Ещё у меня хорошая память. Я всегда знала тексты песен. Так что «Взвейтесь кострами» я орала громче всех. На меня оглядывались, но я в порыве души не замечала ничего и пела очень вдохновенно. Потом уже на других мероприятиях Антонина Петровна просила меня не петь совсем или петь очень тихо, чтоб не сбивать других. Учитель же пения, Иван Иванович, ставил всегда меня перед классом дирижировать. Он объяснял мне, что дирижёр хора не поёт, а только губами подсказывает текст. Петь мне хотелось очень, но и дирижировать тоже нравилось.

После торжественной линейки нас повели в столовую. В столовой стояли столы не в один ряд, а по отдельности. За каждым столом сидело 4 человека. На столах была очень вкусная еда. Около каждого была тарелка борща со сметаной, котлета с макаронами и компот. На середине стола в большой тарелке лежал нарезанный белый и чёрный хлеб.

Шумно рассевшись за столы, и ещё не начав есть, мы услышали громкий звук свистка. Свистел директор школы. Он объяснил нам, что начинать и заканчивать еду мы будем по свистку. После второго свистка мы должны встать из-за стола и выйти из столовой. Есть надо было очень быстро, иначе половина обеда останется на столе. Не знаю, для чего он это делал, но все пять лет обучения мы ели по свистку. Почти у всех у нас потом болели желудки, и на всю жизнь осталась привычка быстро есть.

После обеда нас повели в спальню переодеваться. Потом мы должны были идти на прогулку. Везде мы ходили строем. Нам всегда говорили, что делать. После обеда со свистком и хождения строем настроение у меня испортилось. Меня уже не радовала новая одежда, белая кровать и шифоньер с зеркалом. Я хотела домой. Пока все переодевались в спальне, а воспитательница ушла к мальчишкам, я пошла в кладовку. Взяла мешок с домашней одеждой, переоделась и незаметно вышла из интерната.

Той же дорогой, что мы шли с мамой, я возвращалась домой. В животе у меня образовался какой-то холод. Мне стало страшно. Я почувствовала себя маленькой букашкой, на которую надвигается кто-то большой, который может на тебя наступить и даже не заметить этого. Я поняла, что совершенно беззащитна. Мне захотелось скорее прибежать домой под свою крышу. Этот громадный новый незнакомый мне мир, с его непонятными мне правилами, пугал меня.

Вечерело. Я пришла, когда на улице стало совсем темно. В доме горел свет. В окне я видела, как бабушка ходит по комнате и что-то говорит маме. Братья у окна, за столом, делали уроки. Мне показалось, что в доме уютно и хорошо, и не надо ходить строем и есть по свистку. На душе у меня потеплело, и тревога, которая не покидала меня весь день, прошла.

Я вошла в дом. Бабушка заохала, обняла меня, начала раздевать. Мама же строго посмотрела на меня и спросила: «Это что за фокусы? Почему ты ушла из интерната»? Я стала объяснять, что там мне не нравится, что надо ходить строем и есть по свистку. Мама сказала, что всё это глупости и ко всему можно привыкнуть. Она велела мне одеваться и повела обратно в интернат. Я плакала и умоляла её разрешить мне остаться дома. Я говорила, что не хочу новой одежды и вкусной еды. Я согласна спать на полу вместе со всеми, только не надо «сдавать» меня обратно в интернат. Мама была неумолима. Она буквально тащила меня за руку. Всю дорогу я, не переставая, ревела.

В интернат мы пришли, когда все уже поужинали и ложились спать. Меня никто не ругал. Антонина Петровна взяла меня за руку и отвела в спальню. Я разделась и, продолжая всхлипывать, легла в кровать. Отопление ещё не включали, и в спальне было холодно. Я сжалась в комочек, подтянула коленки к подбородку, чтобы согреться. На душе было пусто. Меня охватила жалость к себе. Я начала потихоньку всхлипывать и шмыгать носом. На кровать села Антонина Петровна. Она погладила меня по голове и сказала: «Ничего, ничего! Успокойся. Привыкнешь. У тебя начинается новая жизнь. Ты теперь сама за себя отвечаешь. Надо быть сильной и ничего не бояться».

Я отчётливо поняла, что у меня больше нет семьи. Меня, как балласт с корабля нашего дома, кинули, высадив на чужой берег. Это был мир, где меня никто не знает, где были свои правила, которые я должна принять и жить дальше, надеясь только на себя. С этого времени я заняла круговую оборону.

Я успокоилась и начала засыпать, поняв, что ничего уже изменить нельзя.

Глава XX. «АНТОША»

С нами работало два воспитателя: Антонина Петровна Гусева и Владлен Исаевич Гутман. Они работали через день. И потому дни делились на «белые», когда работала Антонина Петровна и «чёрные», когда была смена Владлена Исаевича.

Антонине Петровне мы сразу дали прозвище «Антоша». Она была весёлая, ласковая и добрая. Она и правда была нашей «второй мамой» на протяжении всех пяти лет нашего пребывания в интернате. Ей было не больше тридцати, и она была симпатичная. У неё были красивые волосы. Иногда в нашей спальне она вынимала шпильки из своего «пучка» и волосы тяжелой золотистой копной падали ей на спину. Мы, окружив её, смотрели с восхищением на это богатство, и каждый хотел дотронуться до её волос. Иногда она разрешала их расчёсывать. Это было счастье!

Среди девочек только у троих были косы. У моей подружки Люси Гусевой была толстая длинная чёрного цвета коса. Валя Николаева всегда заплетала две косы и завязывала их «бараночками» над ушами. Косы у неё были пшеничного цвета. Ещё косу носила Зойка Крупнова. Та гладко зализывала все волосы назад и заплетала их в одну косу. Она так крепко стягивала волосы, что уши торчали у неё, как локаторы. Она была рыжая. Лицо у неё было, какое-то приплюснутое и всё в конопушках. В общем, коса её не красила. Остальные девочки были коротко пострижены.

Главной моей мечтой было иметь косы. Я завидовала всем девочкам, у которых они были. И чего я только не делала, чтобы волосы были гуще и росли быстрее. Я их и маслом репейным мазала, как велела бабушка, и крапиву в корни волос втирала, даже черным хлебом в бане мыла, ничего не помогало. Волосёнки были жидкие и росли очень медленно. Да и мама не давала им отрасти. Все мои усилия по выращиванию волос она тут же пускала под ножницы. Нас всех она регулярно стригла почти наголо.

Увидев, какие волосы были у нашей воспитательницы, я дала себе клятву, что больше не дамся стричь, и отращу себе косы, чего бы мне это ни стоило.

Целый год я холила и лелеяла свои волосы. Мыла их чуть ли не каждый день, вычёсывала гребешком, чтоб не завелись вши (с этим в интернате было очень строго, сразу бы остригли наголо). К концу года я уже могла завязывать «хвостики».

Однажды нас повели в кино. По дороге я увидела в витрине парикмахерской объявление. Там было написано, что парикмахерская изготовляет шиньоны. Там же были выставлены фотографии, на которых были изображены молодые девушки с красивыми причёсками. Придя, после недельного пребывания в интернате домой, я спросила у сестры, знает ли она, что такое шиньон? Сестре тогда было 15 лет. Она ходила на танцы, и уже дружила с мальчиками. Мне она казалась взрослой. Сестра вынула из пакета нечто похожее на волосы и сказала, что это шиньон.

Это была грива волос очень похожая на волосы Антонины Петровны. Только они были отдельно от головы, и сшиты между собой черными нитками. Сестра завязала свои волосы в «хвостик» и шпильками приколола шиньон. Потом она заплела эту гриву в косу и закрепила её вокруг своей головы. Волосы из шиньона почти совсем не отличались по цвету от волос моей сестры. Они так подходил по цвету Валькиных волос, что невозможно было понять, что это не её волосы. Шиньон меня покорил. Я непременно хотела иметь такой же. Я уже представляла, как войду с такой косой в класс, и все от удивления попадают с парт. Особенно мне хотелось удивить Вовку Давыдова. Он был самый красивый мальчик в нашем классе, но ему нравилась моя подружка Люся Гусева. Ещё мне нравился Витька Глотов. Правда, с ним мы часто дрались. Он всё время меня задевал и обзывал плохими словами.

Недалеко от нашего интерната, через дорогу, была парикмахерская. Мы с девчонками бегали смотреть на то, как там делали причёски. Корчили рожи перед витринами. Нас часто оттуда прогоняли. Там у окна работала молодая девушка. Она улыбалась и иногда приветливо махала нам рукой. Вот с ней-то я и решила поговорить по поводу шиньона.

В очередной раз во время прогулки я решила сбегать в парикмахерскую и всё разузнать про шиньон. Я ничего не стала объяснять девчонкам из нашего класса. Идея приобрести шиньон была моей сокровенной тайной. Я вошла в салон и увидела знакомую парикмахершу. У неё не было клиентов, и она крутилась на стуле перед зеркалом. К моему вопросу о шиньоне парикмахерша отнеслась очень серьёзно. Она сказала, что для изготовления шиньона нужны обрезанные волосы, лучше, если это будет коса. К тому же, чтобы сделать шиньон, нужны деньги.

Всё это меня очень озадачило. С деньгами вопрос ещё можно было как-то решить. Я знала, что у Вовки, моего брата, была копилка. Иногда я её трясла, чтобы достать денежку и сходить в кино. Часто это получалось. Я подумала, что сумею «натрясти» нужную мне сумму. А вот где же взять косу я не знала. И тут перед глазами встали шелковистые, длинные, льющиеся сквозь пальцы, волосы нашей «Антоши». Я даже головой замотала, чтоб выкинуть этот бред. Но картина падающих и струящихся волос нашей воспитательницы стояла у меня перед глазами. В голове всё завертелось. Я начала себя оправдывать тем, что «Антоши» не нужны такие красивые волосы, потому что она уже «старая». Все взрослые, которым было больше тридцати лет, казались нам стариками. Потом я подумала, что не такая уж она и старая, и коса у неё вырастет ещё. В общем, я себя уговорила. Оставалось придумать, как всё это сделать.

Антонина Петровна одна воспитывала дочь. Ей были нужны деньги, и она часто подменяла других воспитателей, оставаясь на ночные дежурства. Когда все засыпали, она приходила к нам в спальню и ложилась на свободную кровать. (Всегда кто-нибудь болел и не приходил в школу). Вот в такое дежурство я и решила осуществить свой план.

Всё было, как всегда. Ещё до того, как всех уложить спать, Антонина Петровна пришла к нам в спальню. Она распустила волосы, расчесала и заплела их в косу. Так, она сказала, что они меньше путаются. Я знала, что «Антоша» будет в этот день дежурить, и заранее «умыкнула» острые ножницы из швейной мастерской, где у нас проходили уроки труда. О том, что я собиралась сделать, я не рассказывала никому. Об этом не знала даже моя лучшая подруга Люся Гусева. Она была старостой класса и очень честной девочкой. Я боялась, что она «продаст» меня нашей воспитательнице.

Я долго ждала, когда всё стихнет и «Антоша» придёт в спальню. Я услышала, как открывается дверь, и зажмурила глаза, сделав вид, что заснула. Я видела, как воспитательница прошла по проходу спальни и, убедившись, что мы спим, разделась и легла на кровать. Я стала ждать, когда воспитательница заснёт. Мне самой очень хотелось спать. Наконец я услышала ровное дыхание «Антоши». Для убедительности я прошлась по проходу. Никто не поднял головы.

Я достала ножницы из-под подушки, встала на четвереньки и поползла к кровати, на которой спала воспитательница. От страха зубы мои стучали так, что я чуть не прикусила язык. Всё было тихо. Все спали. Я подползла к нужной мне кровати. Луна светила в окно. Было хорошо видно, как запрокинув голову, спала Антонина Петровна. Её коса свешивалась с кровати и почти доставала до пола. Я встала на колени, открыла ножницы и подвела их к самой шее. Я сжимала ножницы изо всех сил, но коса не отрезалась. И тут случилось ужасное: Антонина Петровна решила повернуться на другой бок. Мои пальцы застряли в кольце ножниц. Почувствовав боль, Антонина Петровна схватилась за косу и закричала.

Вся спальня, как муравейник зашевелилась. Кто-то побежал и включил свет. Все, кто проснулся, увидели, как я стою на коленях перед кроватью воспитательницы с ножницами в руках. Антонина Петровна схватилась за косу и отобрала у меня ножницы. Все загалдели.

От страха я ничего не понимала. Я пыталась объяснить воспитательнице про шиньон, про её волосы, которые мне очень нужны. Никто не ожидал от меня такого поступка. Мне тогда казалось, что это всё происходит не со мной. Будто я смотрю со стороны или мне всё это снится.

«Антоша» велела всем успокоиться, а мне идти спать, сказав, что разбираться будем утром. Я легла в постель и долго не могла заснуть и думала, какое наказание меня ожидает завтра. Заснула с мыслью, что меня выгонят из школы, поставив мне годовую «двойку» по поведению.

Утром все проснулись, и как обычно пошли умываться. «Антоши» в палате уже не было. Она пришла, когда мы уже оделись, и повела нас завтракать. Девчонки со мной не разговаривали. Все ждали развязки ночного происшествия. Я всё ждала, когда меня поведут к директору. Настроение было ужасное. Нет ничего хуже ожидания наказания. Хотелось, чтобы всё уже кончилось. Прошли пять уроков, но меня так никуда и не вызвали.