В прошлое открытые глаза (стр. 6 )

Была пятница. По пятницам мы все, у кого были родители, уходили домой. Домой я уходила без радости. Там обычно меня ждала уборка на кухне, мытьё засаленной грязной газовой плиты, вечно усталая и ругающаяся мать. Опять надо было спать на полу вместе со всеми и есть макароны с килькой. Радовала меня только встреча с моими уличными товарищами. С ними я до ночи играла в «чижика», «попа-гонялу», в «прятки» и другие игры. Придя домой и, сделав ненавистные домашние дела, я убежала на улицу к ребятам. Обычно гулять все собирались ближе к вечеру. Я села на лавочку и стала ждать своих приятелей.

Вдруг в начале улицы я увидела, что к дому идёт наша воспитательница Антонина Петровна. Сердце моё ушло в пятки. «Вот оно, моё наказание! Что–то сейчас будет?» - подумала я.

Матери своей я боялась, как огня. В гневе она была страшная. Меня, правда, никогда не били, но я видела, как она била ремнём братьев. Казалось, что она до смерти могла забить, не отними у неё бабушка ремень. Потом матери становилось плохо с сердцем и ей вызывали «скорую». В доме устанавливался крепкий запах валерьянки. Тот, кого били, а это чаще всего был Генка, весь дрожа, размазывая слёзы по лицу, ревел, и, умоляюще глядя на мать, просил прощения: «Мамочка, прости! Я больше не буду, только не умирай»! Эта сцена каждый раз действовала на меня так сильно, что я думала: «Если меня мать ударит, я тот час же умру»!

Меня, как ветром сдуло с лавки. Я побежала к тётке Матрёне, старшей маминой сестре, которая жила на другой улице. Я надеялась, что она сможет уладить конфликт. Моя мама её уважала. К тому же её дочь Галя, моя двоюродная сестра, была моей подружкой. С ней я решила обсудить, что мне делать дальше. Вышла Галя, и я рассказала ей, что натворила в интернате, и, что на меня пришла жаловаться воспитательница. Сначала мы решили: мне надо бежать! Подумав, мы поняли, что бежать некуда. Потом Галька предложила, чтобы я спряталась в овраге, а она будет мне носить еду.

Пока мы всё это обсуждали, тётя Матрёна вынула из печи пироги и позвала нас пить чай. Мне, конечно, было не до чая, но пироги очень вкусно пахли. Я решила, что вдруг придётся голодать в овраге и села за стол. Тётя Матрёна стала расспрашивать, как мне живётся в интернате, не обижают ли меня? Тут Галька возьми и расскажи про мои «подвиги», и про то, какая «награда» меня ожидает дома. Я не выдержала и от страха и жалости к себе заревела. Тётке стало жалко меня, и она пошла к нам домой. Нам же велела сидеть и ждать её возвращения.

Мне показалось, что тёти Матрёны не было сто лет. Мы с Галькой решили пойти к нашему дому и посмотреть, что там происходит. Уже почти подходя к дому, я увидела, как «Антоша» выходит из нашей калитки. Мать провожала её, держала за руку, улыбалась и говорила: «Спасибо»! Потом вышла тётя Матрёна. Она подошла к нам и сказала: «Ну, и выдумщики вы! Придумали про какую-то косу». Потом повернулась ко мне и добавила: «Хорошая у тебя воспитательница. Всё хвалила тебя, говорила, что ты очень способная и учишься на одни пятёрки. Ещё она сказала, что ты выдумщица большая. Вот тут я не поняла, хвалила она тебя али нет»?

Я, не чуя ног, побежала домой. Дома меня все хвалили: и мама, и бабушка. Мама даже пообещала сходить в воскресенье со мной в кино. Правда, так и не сходила, некогда ей было.

Я уже не хотела иметь косу из шиньона. А «Антоше» я была очень благодарна за её доброту. Единственно, что я так и не поняла, зачем она к нам приходила?

Глава XXI. ВЛАДИМИР ЛЕНИН – ХОРОШИЙ ЧЕЛОВЕК.

Вторым воспитателем у нас был Владлен Исаевич Гутман. Он пришёл к нам на следующий день, после смены Антонины Петровны. Прозвенел звонок, и в класс вошёл высокий мужчина в элегантном коричневом костюме и начищенных до блеска ботинках. У него была крупная голова с пышной шевелюрой и очень выразительным лицом. Лохматые, почти сросшиеся на переносице брови нависали на крупные, слегка навыкате карие глаза. Ещё у него был большой мясистый нос, который делал его лицо похожим на каменных идолов с острова Пасхи.

Мужчина громким басовитым голосом представился: «Владлен Исаевич Гутман, ваш воспитатель». Он повернулся к доске и крупными буквами написал своё имя: Владлен Гутман, причём оба слова были написаны через чёрточку. Тщательно оттерев тряпкой руки от мела, Владлен Исаевич стал объяснять нам происхождение своего имени.

Его родители были немецкими коммунистами и очень чтили Владимира Ильича Ленина, вождя мирового пролетариата. Вот поэтому–то его и назвали Владлен, что обозначает Владимир Ленин. Гутман же переводится с немецкого языка, как хороший человек. Это нам надо было усвоить и запомнить. Ещё он пообещал не давать нам ни в чём спуску. Он потом часто повторял, что только строгая дисциплина и порядок сделают из нас людей. За то время, что он с нами работал, мы не видели, что бы он улыбался или хвалил нас. Те дни, когда работал «хороший человек», мы называли «черными».

После обеда и прогулки наступало время самоподготовки. Мы шли в класс и там делали уроки. Я всегда быстро выполняла домашние задания. Антонина Петровна обычно отпускала меня в игровую комнату или на занятия в спортивную секцию. Я занималась художественной гимнастикой при Детской спортивной школе. Ещё я ходила в драматическую студию Дворца пионеров. Так вот, Владлен Исаевич не отпускал нас никуда. Если ты быстро делал уроки, всё равно должен оставаться в классе и сидеть тихо. Конечно, это было невозможно. Обычно я начинала подсказывать, перекидываться записочками или просто болтать с соседкой по парте, своей подругой Люсей Гусевой. Мы специально «нарывались» на замечание, а потом и на наказание. Сидеть, положив руки перед собой, выпрямив спину, как того требовал Владлен Исаевич, было невыносимо. Нас отправляли мыть стены в классе или спальне. А это уже была свобода.

Наш «хороший человек» держал нас в «ежовых рукавицах». Дисциплина была, как в армии. У него и выражение было такое: «Я научу вас, чёртовы дети, Родину любить»! С Антониной Петровной мы ходили на экскурсии по музеям. Она водила нас на цирковые представления и в кино. С Владленом Исаевичем мы летом подметали двор школы, а зимой чистили снег или учились ходить строем, часами горланя песню «Солдаты, в путь». И сейчас, когда слышу эту песню, у меня начинает болеть живот и ступни ног. Он до того нас «ухаживал», что после ужина мы сразу же ложились спать. Надо полагать, что такой «методой» наш «хороший человек» облегчал себе жизнь. Мы так уставали, что ни о каких нарушениях дисциплины никто и не помышлял, да и заниматься с нами не надо было. Для нас же такая жизнь была невыносима.

В нашем классе я была «заводилой». Я всегда что–нибудь придумывала. Однажды, когда мы дежурили в столовой, я предложила другим классам посолить компот. Как-то я устроила турнир по игре в карты. Игра называлась «в дурака» и проигравший должен был за всех дежурить по классу. Он всю неделю ежедневно мыл в классе полы.

Нам надоела муштра нашего «хорошего человека», и я предложила устроить лежачую забастовку. Утром, после звонка на подъём, мы все остались в постелях. В этот день с утра работал Владлен Исаевич. Сначала он пришёл в палату девочек. Сказал, чтоб мы вставали, и пошёл поднимать мальчишек. Когда он вернулся в нашу спальню, мы все продолжали лежать. Владлен Исаевич спросил: «В чём дело»? Мы смотрели на него и молчали. Он покраснел как рак и начал орать, обзывая нас недоумками и идиотами. Потом стал поднимать кровати, пытаясь сбросить нас с них. Как только кровать опускалась, мы тут же запрыгивали обратно. Он бегал по спальне, размахивал руками и не знал, что с нами делать. Хлопнув дверью так, что она чуть не слетела с петель, он побежал за директором.

Директор, живший прямо в школе на первом этаже, был бывший военный и тоже очень ратовал за дисциплину и порядок. Мы звали его «свистун». Когда мы приходили в столовую, он обычно стоял около двери и строгим взглядом смотрел на идущих мимо него воспитанников. Потом раздавался свисток. Это была команда, что можно приступать к еде. Следующий раз он свистел, когда мы должны были встать из-за стола. Все одновременно оставляли еду, говорили хором: «Спасибо, товарищ директор!» и покидали столовую. Между первым и вторым свистком времени было немного, и сначала мы выходили из-за стола полуголодные. Потом мы научились есть быстро, почти не жуя. Котлеты и сардельки распихивали по карманам, чтобы потом спокойно съесть на прогулке.

У директора была ещё одна «забава». В обоих зданиях в школе и общежитии была проведена сигнализация. Утром нас будил звонок. Он же определял начало и конец урока. Спать мы тоже ложились по звонку. Директор, который жил в квартире при школе, не реже, чем раз в неделю включал звонок посреди ночи. Все должны были вскочить и, не одеваясь, бежать строиться по классам в вестибюле школы. Это называлась учёба по гражданской обороне. Директор стоял с секундомером и отмечал, какой класс прибежит первым, а какой не успеет. Староста класса должен был рапортовать директору о том, что весь класс, в полном составе построен. Тот класс, который не укладывался, в обозначенный директором норматив, лишался экскурсии в музей, похода в цирк или посещения кинотеатра. Особенно тяжело было первоклашкам. Некоторые из них прибегали без тапочек и босиком стояли на холодном полу, пока не соберётся вся школа.

Директора мы ненавидели. Наше к нему отношение отражалось на его сыне. Часто во время прогулки, когда он шёл из массовой школы, мы, как волчата нападали на него. Зимой мы закапывали его в снег. Он плакал и обещал нажаловаться отцу. Нас выстраивали для опознания. Но поскольку одежда на всех было одинаковая, он не мог сказать конкретно, кто его бил.

Ещё на первом этаже висело два стенда. Один назывался «Ими гордится школа», а другой «Позор нашей школы». Вот на этих стендах отражались успехи и неудачи нашей интернатовской жизни. У нас был дружный класс. Мы активно участвовали в жизни школы. Больше всех собирали металлолома и макулатуры. За это нас помещали на первом стенде. На втором мы тоже не были редкими гостями. Частенько наш класс «отличался» своими подвигами во имя справедливости. , она, наверное, без конца получала выговоры от директора за нашу неугомонность.

Так вот, о нашем бунте. Пока «хороший человек» бегал за директором, мы быстренько успели надеть школьные формы, заправить кровати и построиться на завтрак. , запыхавшись, вместе с директором вбежали в рекреацию, мы причёсанные и одетые, дружно поздоровались с товарищем директором. У Владлена его и без того выпученные глаза чуть не вывалились из орбит. Он смотрел на нас растерянным и ничего не понимающим взглядом. Вид у него был дурацкий, о чём ему, не считаясь с педагогической этикой, сказал директор. Мы потихоньку, в кулачок, хихикали. Всё это нас забавляло.

После уроков была смена нашей «Антоши», так мы любовно называли между собой Антонину Петровну. День прошёл без особых приключений. Все ждали следующего дня, когда на работу должен был придти Владлен Исаевич. Он никогда и ничего не оставлял без последствий. Мы с некоторым опасением обсуждали, что нас ждёт.

В классе у нас была девочка Дашка Соколова. Она была сирота. Нет, у неё была мать, но её за пьянство лишили материнских прав. Дашку не очень любили. Училась она плохо, и была какая-то неприятная. Маленькая, худенькая, всегда не очень аккуратно одетая и причесанная, Дашка была похожа на маленькую злую собачку, которая одновременно лаяла и виляла хвостом. Она всем старалась угодить. Заглядывала в глаза. Предлагала за тебя отдежурить или выполнить другую какую-нибудь работу. Она всего боялась и часто «доносила» воспитателям о наших планах. Мы ей не доверяли. И вдруг Дашка решила «отличиться». Когда закончились уроки и мы ждали прихода воспитателя, она подложила кнопки на учительский стул. Этим поступком Дашка решила завоевать наше расположение. Сделав свое «чёрное дело», она никому ничего не сказала.

Дверь открылась, и в класс вошел наш «хороший человек» - Владлен Исаевич. Как всегда он одну руку держал в кармане. Мы предполагали, что там он прячет «фигу». Дескать: «Фиг, вы меня доведёте. Не дождётесь». Он сделал жест рукой, чтоб мы садились. «Ну, ребята – зверята», - начал он, и плюхнулся на стул. Больше он ничего не успел сказать.

Неожиданно для нас он вскочил со стула. Двумя руками схватившись за зад, он побежал по проходу между партами. При этом дико вращал глазами и орал, вернее мычал своим басом, не произнося никаких слов. Мы стали оглядываться друг на друга, ничего не понимая, что происходит. Все вертели пальцем около виска, думая, что воспитатель неожиданно сошёл с ума. И тут он всё-таки разразился бранными ругательствами. Потом он бабахнул, что есть мочи, кулаком по двери и выскочил из класса.

Класс загудел, как улей. Все обсуждали, что произошло. Вот тут - то Дашка и рассказала о своём «подвиге». Она гордо заявила, что подложила под коврик на стуле аж 20 кнопок. Никто не ожидал от Соколовой такой инициативы. Мы и так знали, что нам придётся не сладко за то, что мы выставили воспитателя дураком перед директором школы. А тут ещё и эти кнопки! Все с тревогой ждали возвращения Владлена.

Вдруг дверь резко распахнулась, и в класс вошла целая делегация. Во главе был директор школы, за ним наша классная, учительница математики, Клавдия Ивановна. Потом вкатилась старшая пионервожатая Элеонора Васильевна. Последним был Владлен Исаевич. Мы встали, сесть нам не разрешили. Сначала выступил директор. Он сказал, что наш класс один из лучших в школе, но вот завелась «паршивая овца», которая портит все показатели. Он предложил назвать имя зачинщика. Иначе будут наказаны все. Мы молчали. Потом выступила пионервожатая. Она долго рассказывала о подвигах «пионэров – героев». Сказала, что Павлик Морозов собственного отца кулака и мироеда сдал Советской власти, а мы не хотим сказать, кто нанёс увечья своему воспитателю. «Это не по-пионэрски»,- закончила она своё выступление. Клавдия Ивановна ничего не говорила, только укоризненно качала головой. Владлен Исаевич стоял красный. Изредка ладонями он потирал себя сзади. Потом резко сорвался с места и стал ходить от двери до окна. Вид у него был, как у разъяренного зверя в клетке. Он метался по классу. Кричал, что мы неблагодарные дети, что государство тратит на нас средства и надеется, что мы вырастем достойными людьми. Мы же своими неблаговидными поступками не оправдываем его надежд. Вдруг он неожиданно остановился около меня, схватил очень больно за руку, поволок к доске и поставил перед классом. «Не надо никого искать. Вот, кто всё это придумал»!- сказал он.

Все молча, опустив головы, стояли и боялись что-либо сказать. Никто не заступился за меня. Нам было по 10 лет и конечно всем было страшно. Я подумала, что сейчас меня поведут к директору в кабинет, где и сообщат о моём недостойном поведении и невозможности дальнейшего пребывания в интернате. Неожиданно за меня вступилась Клавдия Ивановна. Она сказала, что сначала надо во всём разобраться, а уж потом обвинять. Я поняла, что казнь откладывается.

Директор посмотрел на часы, и сказал, что детям давно пора обедать, и вышел из класса. За ним ушла Элеонора Васильевна. , сказав, что ей давно пора быть дома, тоже вышла из класса.

После обеда, всех отправили на прогулку. Мне же велено было идти в класс для «серьёзного разговора». Я сидела за партой и ждала крупных неприятностей. На душе было противно, а в животе наступил ледниковый период. У меня всегда становится холодно в животе, когда происходят неприятности. Нет ничего хуже ожидания.

Наконец в класс вошёл Владлен Исаевич. Он сел напротив меня, сделал доброе лицо и ласковым голосом заговорил со мной. Он сказал, что уважает меня, ценит отношение ко мне коллектива и практически не сердится на меня. Я было поначалу поверила ему. Стало стыдно за наше к нему отношение. «Может, и правда, он хороший человек?» - засомневалась я.

Вдруг он больно схватил меня за подбородок, вытаращил свои рыбьи глаза и начал ругаться. Он брызгал на меня слюной, обзывал всякими словами, наконец, заявил, что он и без всяких расследований знает, кто зачинщик всех безобразий. Единственно, что ему непонятно, почему эти «тупоголовые бараны» (он имел ввиду ребят нашего класса) готовы прыгнуть в пропасть по первому моему требованию.

Потом он как-то быстро успокоился и предложил мне «сотрудничество». Мне надо было сообщать ему о том, что происходит в классе. Есть ли среди ребят недовольные и чем? По сути, он предлагал мне стать доносчиком и предателем. Меня, влюблённую в молодогвардейцев, в Зою Космодемьянскую и во всех пионеров-героев сразу, вербовали в предатели! Я вскочила, сказала, что это недостойно взрослого человека, делать такое предложение и что я об этом расскажу всем. Тут «хороший человек» начал говорить, что он хотел проверить меня и ничего «такого» он не имел в виду.

После всего он заявил, что плохие поступки не могут оставаться безнаказанными, и мне ещё предстоит отвечать за них. Из этого разговора я поняла, что выгонять меня из интерната не будут, но неприятностей мне всё равно не избежать.

Ребята пришли с прогулки. Все хотели узнать, что произошло. Я сказала, что Владлен пообещал мне неприятности, но не сказал, какие.

После ужина все пошли в спальню. Мы уже легли в кровати. Наступила тишина. Я лежала в темноте и думала о том, какой сегодня был длинный день, и наконец-то он закончился. Я начала засыпать.

Неожиданно с меня резко сдёрнули одеяло. Я открыла глаза и увидела склонённого надо мной Владлена Исаевича. Он жестом велел мне подниматься и выйти из спальни. Я хотела надеть халат и обуть тапочки, но он схватил меня за руку, стащил с кровати и вывел из спальни. Босиком, в трусах и майке, я еле поспевала за ним. Воспитатель привёл меня в здание школы, в учительскую.

Была ранняя весна. В учебном корпусе было прохладно. Владлен Исаевич был одет в свитер и шерстяные брюки. От холода и от неизвестности того, что меня ожидает, я вся дрожала.

На 2 этаже школы находились учительская и пионерская комната. Здесь же был большой вестибюль с колоннами, где проводились отрядные и дружинные пионерские сборы. В вестибюле на тумбочке стоял бюст Ленина. Внизу тумбочки, на полу - горшки с геранью, рядом, в специальной деревянной стойке - знамя нашей пионерской дружины.

22 апреля в День рождения здесь был пост № 1. Весь день лучшие пионеры изо всех классов стояли в почётном карауле около этого бюста. За это право боролись в течение всего года. Около этого бюста принимали в пионеры. Здесь же в вестибюле все стены были увешаны стендами, на которых на красном фоне золотыми буквами под стеклом были написаны различные изречения классиков марксизма–ленинизма, а так же других великих людей.

«Хороший человек» Владлен Исаевич Гутман привёл меня в учительскую. Он зажал меня между своих коленей, поднял пальцем мой подбородок и сказал: «Что ж, если ты самая умная в классе, то иди в вестибюль и выучи все изречения, которые там написаны на стендах. Если тебе для этого не хватит этой ночи, то продолжишь в другие, когда у меня будет следующее дежурство». Мне было очень холодно, и я попросила разрешение одеться. Но Владлен сказал, что разрешает мне бегать по вестибюлю, но чтоб тихо, так как он собирается лечь спать в учительской на диване.

Я вышла в вестибюль. Потирая себя руками, я начала бегать вокруг колонн и читать стенды, пытаясь запомнить, что на них написано. Стендов было очень много. Учёба давалась мне легко, благодаря очень хорошей памяти. Мне достаточно было прочитать два, три раза и я могла небольшой текст пересказать наизусть. Бегая от холода кругами между колоннами, я заучивала наизусть то, что было написано на стендах. Быстро запоминались стихотворные тексты. Например, Маяковского: «Да, будь я и негром преклонных годов, и то без унынья и лени Я русский бы выучил только за то, что им разговаривал Ленин». С изречением Софьи Ковалевской о математике тоже не было затруднений. Самой незапоминающейся оказалась цитата Ленина «Коммунистом можно стать лишь тогда, когда осилишь все знания, которые выработало человечество». Здесь я, наверное, кругов 20 «намотала», пока запомнила.

Была уже глубокая ночь. Так и не согревшись, я устала бегать. Мне очень хотела спать. Я пошла в учительскую, чтоб рассказать Владлену то, что я выучила.

Он, раскинув ноги и, укрывшись плюшевой скатертью, храпел во всю мочь своих лёгких. Сначала я попыталась разбудить его голосом. Он не реагировал. Тогда я стала дергать его за штанины брюк. Подрыгав ногами, он, так и не проснувшись, повернулся на бок. Тогда я подошла к его голове и стала за волосы раскачивать её в разные стороны. От страха, что мне не удастся его разбудить, и я здесь окончательно замёрзну, а главное забуду то, что выучила, я заревела во весь голос. Он открыл глаза и, не понимая, что происходит, вскочил и начал кричать. Он обозвал меня идиоткой, террористкой и хулиганкой. Потом он как-то странно поглядел на меня и спросил: «Что ты здесь среди ночи делаешь»? Я сквозь слёзы, стуча зубами, начала быстро ему рассказывать про негра, который хотел выучить русский язык, потом сразу перешла к Торжественному обещанию юного пионера и высказыванию Софьи Ковалевской о математике. «Хороший человек» сначала очумело, ничего не понимая, спросонья, вертел головой. Потом больно схватив меня за плечо, открыл дверь учительской и вытолкнул. Вращая глазами и брызгая слюной, он заорал: «Вон, вон отсюда! Чтоб я тебя больше не видел»! Он ещё не закрыл дверь, а я всё пыталась ему сказать, что ещё знаю «Кодекс строителя коммунизма». Владлен сделал в мою сторону жест, будто собирался меня ударить. Тут я со всех ног побежала в спальню.

За окнами светало. Я залезла под одеяло, обхватила руками коленки, пытаясь согреться. В голове у меня крутились цитаты из классиков.

Утром у меня поднялась температура. Меня увезли в больницу, оказалось воспаление лёгких. Потом был бронхит, и я очень долго кашляла. В школу я пришла уже к концу 4 четверти. Про это ночное бдение я никому не рассказывала. Да и не принято у нас было жаловаться. Мы были терпеливыми детьми.

На следующий год Владлен Исаевич не пришёл к нам. Наверное, где-нибудь в другой школе рассказывал о том, какой он «хороший человек».

Глава XXII. ВАЛЕНКИ

В пятом классе к нам пришёл новый, очень красивый мальчик. Его звали Олег Кузнецов. У него были светлые курчавые волосы и очень большие голубые глаза. Он улыбался и так по-доброму на всех смотрел, что его сразу же стали называть Олежек. Олежек быстро освоился, и мы к нему все привыкли. Вот только учился он плоховато. Вернее очень плохо.

Наш класс считался по учёбе одним из самых успевающих. В классе было трое отличников, больше половины «хорошистов» и ни одного двоечника. Олежка пришёл к нам во второй четверти. Он не знал не только материал за первую четверть, но и то, что мы проходили в 4 классе, не помнил. Клавдия Ивановна, наша классная руководительница и учительница математики, сказала, что у Кузнецова были проблемы, и мы ему должны помочь. Нам, трём отличницам в классе (мне, Гусевой Люсе и Николаевой Вале), предложили взять над ним шефство. Это было нашим пионерским поручением. На меня возложили гуманитарные предметы, на Люсю - математику, Валя же должна была с ним заниматься немецким языком.

Олежек учиться не хотел совсем. На уроках он вертелся. Смешил ребят тем, что передразнивал учителей и корчил рожи. Сначала нам это нравилось, потом надоело. Мы решили собрать совет отряда и с ним поговорить. На совете Олежек расплакался, из его голубых огромных глаз текли слёзы. Он пообещал, что больше так себя вести не будет, и мы ему поверили. Сначала он и, правда, сидел тихо. Но потом всё пошло по-прежнему. Делать уроки с ним было невозможно. Он говорил, что ему надо в туалет, а сам убегал на улицу играть с ребятами в футбол.

Однажды мне надоели его обманы, и я попросила учительницу биологии разрешить заниматься с Олежкой в лаборантской комнате, где нет окон. Я дала ему задание, заперла его и сказала, что приду и через полчаса проверю, что он выучил. В этот день нам задали небольшое стихотворение. Я вышла из кабинета, где учительница поливала цветы. Объяснила ей, почему я заперла Комарова, и пошла в свой класс.

В классе мы рисовали к Новому году стенгазету. Я стала помогать ребятам. Через некоторое время за мной пришла учительница биологии и сказала, что ей пора идти домой и надо выпускать Кузнецова. Мы вместе с ней пошли открывать лаборантскую. Олежек, улыбаясь, заявил, что стихотворение выучил и готов рассказать. В это время учительница уже надела пальто и стала что–то искать в сумочке, которая висела на стуле в лаборантской. Она вопросительно посмотрела на Олежку и спросила: «Это ты взял деньги»? «Какие деньги»?- сделав недоумённое выражение лица, ответил Олежек. Я тоже ничего не понимала.

Учительница стала объяснять, что сегодня день зарплаты и она, получив деньги, положила их в сумочку, которую и повесила на стул. Она попросила позвать завуча и нашу воспитательницу. Я сходила за ними. Увидев такую делегацию, Олежка заревел во весь голос. Он клялся «мамой», божился, что не брал никаких денег. Он стал снимать с себя одежду, разделся до трусов, вывернул карманы брюк, показав, что там нет ничего. Потом он снял ботинки и носки. Стоя перед нами в трусах, он размазывал слёзы по щекам и смотрел на всех честными глазами. Мне и впрямь уже стало казаться, что никаких денег не было, а учительница положила их в другое место. На меня никто подумать не мог, потому что, когда я давала Олежке задание, учительница была рядом. Все переглядывались и ничего не понимали. Если Олежка денег не брал, то куда они могли деться?

Антонина Петровна велела Олежке одеваться и идти в класс. Он тут же перестал плакать и, насвистывая весёлую песенку, быстро оделся и ушёл. Антонина Петровна знала про «искренность» Олежкиных клятв. Он не раз уже клялся и плакал, пытаясь вызвать жалость у окружающих. Надо сказать, что ему это часто удавалось. Трудно было поверить, что такой обаятельный красивый мальчик может лгать и быть воришкой. велела идти за ним и проследить, что он будет делать дальше. Не успела я выйти из кабинета биологии, как завуч, поглядев в окно, сказала: «Посмотрите, куда это наш Кузнецов побежал раздетый и без пальто»? Мы поглядели в окно и увидели, как Олежка, выйдя из интерната, перебегал улицу.

Напротив нашего интерната был продовольственный магазин. Мы все спустились вниз. Через некоторое время в дверь вошёл Олежка Комаров и в руках у него был большой круглый торт. На его красивом лице сияла улыбка, которая тут же исчезла, как только он увидел всех нас. Он мгновенно, как только могут великие артисты, заревел. Причём слёзы, настоящие слёзы катились у него по щекам.

Он тут же сознался, что взял деньги. Олежек вынул из кармана брюк смятые деньги, все, что у него остались после покупки торта. Учительница биологии пересчитала их. Там оказалась вся её зарплата, кроме тех денег, что были потрачены на торт.

Плачущего Олежку стали спрашивать, куда же он спрятал деньги? Поняв, что все рады найденным деньгам и что его, наверное, не накажут, он рассказал, что деньги он спрятал под подкладку ботинка. О таком «схроне» он узнал из рассказа «Валенки», который проходили в четвёртом классе. В этом рассказе , живя на конспиративной квартире, прятал прокламации, зашивая их в подошву валенок. Все стали смеяться и удивляться смекалки такого безнадёжного двоечника.

Торт учительница биологии забрала домой. Олежка же в конце года, когда стало тепло на улице, из интерната сбежал. Антонина Петровна сказала, что потом его нашли. Он связался с взрослыми ворами и через форточки лазил в чужие квартиры. Он, наверное, и в милиции также искренне плакал и клялся «мамой», но ему не поверили и отправили в колонию для несовершеннолетних. Не знаю, пригодилось ли ему там знание литературы о Ленине. Мы потом часто его вспоминали и жалели, что он выбрал себе такую дорогу. Всё-таки он был весёлый и добрый мальчишка.

Глава XXIII. «ТЁМНАЯ»

С самого начала обучения в интернате, почти с первых дней я стала лидером в классе. Думаю, это было связано с тем, что я всегда выступала за справедливость. Потом мне легко давалась учёба, и я никогда не отказывала в помощи другим. Кому-то я объясняла, а кому-то просто давала «списывать», понимая, что это единственный шанс для человека, моего товарища не получить двойку.

Меня часто сами ребята приглашали разрешать их споры, и с моим мнением считались даже воспитатели и учителя. Учительница литературы Тамара Александровна, которую я очень любила, называла меня «пуп земли». Я тогда не очень понимала, что значит это выражение. Я даже не знала, ругала она меня или хвалила.

По понедельникам, когда мы приходили из дома, все что-нибудь приносили. Все гостинца складывались на стол в спальне. Считалось шкурничеством прятать их в тумбочку. Меня почти всегда назначали их делить. Делили самое ценное: конфеты, печенья, фрукты, колбасу и селёдку. Там капусту кислую или компоты домашние съедали все вместе после отбоя, когда воспитатель уходил домой. Это были замечательные «посиделки». Все садились вокруг стола и ложками ели варенье из банки или «пьяную» вишню, которую приносила я.

У нас в саду было много вишни, и моя мать делала из неё наливку, такое сладкое вино. Вот, когда вино перебродит, его процеживали и разливали по бутылкам, а ягоды разрешали нам детям съедать. Ягоды были сладкие и пахли вином. Нам они очень нравились. Вот эти ягоды я и приносила в интернат.

Самой вкусной едой у нас считалась копчёная селёдка. Её часто приносила моя подруга Люся Гусева. Селёдку надо было разделить на 15 человек. Сначала я её разделывала. Отделяла голову и снимала кожу. Голова и кожа были 2 части, потом оставшуюся безголовую тушку я резала на 13 долек. Кого-нибудь выбирали «самоваром». Этот человек отворачивался, а я, показывая на кусочек селёдки, спрашивала: «Это кому»? «Самовар» называл имя. Такой способ делёжки, считался самым справедливым. Себе я всегда брала кожу. Все почти мгновенно съедали свои малюсенькие кусочки. Я же надолго продлевала удовольствие, жуя жесткую солёненькую, пахнущую копченостями, кожу селёдки.

Я мечтала, что когда вырасту, куплю себе целую селёдку, съем её одна, и ни с кем делиться не буду. Не знаю, может быть, потом уже не было такой вкусной селёдки? Во взрослой жизни купленная в магазине селёдка, никогда не была столь желанной, как в том интернатовском детстве.

В авторитете я была до 6 класса. Первые два года, четвёртый и пятый класс, все ребята слушались меня беспрекословно. Учителя и воспитатели были вынуждены считаться со мной. Часто под моим руководством устраивались бойкоты полного непослушания на действия учителя или воспитателя, если они, как нам казалось, поступали не по справедливости.

Взрослые пытались бороться со мной различными методами. Например, класс выбирал меня председателем совета отряда, а пионервожатая приходила и это решение отменяла, назначая более достойного. Но все продолжали слушаться меня, а не назначенного председателя.

Когда мы пришли 1 сентября в 6 класс, все очень изменились. Мальчишки выросли, стали более взрослыми. Многие девочки похорошели. У некоторых появилась грудь, и они по-другому стали себя вести. Больше стали обращать внимание на свою внешность и дольше вертеться перед зеркалом.

Не изменилась только я. В раннем детстве я очень много болела и потому всегда отставала в физическом развитии от своих сверстников. Маленькая, худенькая, всегда с короткой стрижкой, я больше напоминала мальчика. Увидев такие перемены в своих одноклассницах, я как-то спросила у брата: «А я, правда, некрасивая»? На что он сказал мне: «Ты никакая, у тебя средняя внешность. Красивой ты никогда не будешь. У тебя хорошие мозги. Вот этим и выделяйся». Это я запомнила на всю жизнь.

В классе были две девочки Настя Морозова и Зоя Крупнова. Они дружили. У Насти был сильный характер, Зойка при ней была, как говорится «подпевалой». Она во всём слушалась Настю. Обе эти девочки особенно изменились внешне и резко выделялись среди остальных. Они свысока стали поглядывать на других девочек, у которых не было столь пышных форм, как у них. К тому же мальчики в классе как с ума посходили: стали писать любовные записочки, назначать какие-то встречи, дарить открытки. Мне всё это было непонятно.

В спальне всё чаще случались «разборки», недовольства тем, что я, как они говорили, «командую». Настька и Зойка были твёрдыми троечницами, на которых и внимания-то раньше никто не обращал. Теперь же они стали первыми дамами нашего класса.

Не знаю, как всё это произошло, но к концу первой четверти власть было решено сменить. Настька и Зойка подговорили девочек устроить мне «тёмную». Такой метод внутреннего воспитания применялся и раньше. Обычно «тёмную» устраивали тому, кто не нравился по тем или иным причинам сразу многим. Этого человека, после отбоя, когда воспитатели уходили домой, а дежурный спать, накрывали одеялом с головой. Двое держали голову и ноги, а остальные били кто как мог. Потом все быстро разбегались. Тот, кому устраивали «тёмную» не мог показать конкретно на того, кто его избивал, а потому никогда и не жаловался. Надо сказать, что я никогда не принимала в этом участие, но и выступать против решения коллектива было бессмысленно. Таковы были правила «стаи».

О том, что мне собираются устроить «тёмную», я узнала от Нинки Киселевой. Это была девочка, как говорится «ни рыба, ни мясо». Она никогда не имела свою позицию. Куда все, туда и она. Нинка не участвовала ни в группировках и не затевала интриг. Она была «серая мышка». Вот она-то и сказала мне, что против меня Морозова и Крупнова собирают заговор и хотят устроить мне «тёмную». Ещё она пообещала сказать мне, когда это случится. В общем, я не ожидала от Нинки такой поддержки. Даже моя лучшая подруга мне ничего не сказала. Может, она не знала? Нет. Думаю, она испугалась, что её обвинят в предательстве. За это могли объявить бойкот, а это уже посерьёзней, чем «тёмная».

Я занималась в спортивной секции. К тому времени у меня уже был разряд по гимнастике. Несмотря на мою худобу и маленький рост, физически я была крепкой девочкой. В день, когда я узнала от Нинки, что мне собираются устроить «тёмную», я решила, что буду драться изо всех сил и не дамся, чтобы меня накрыли одеялом.

После отбоя, я легла и сделала вид, что заснула. Сама же была настороже. Краем глаза я увидела, что ко мне приближаются несколько девочек во главе с Настькой Морозовой. Она держала в руках одеяло. Я быстро вскочила и прижалась к спинке кровати. Руками я крепко взялась за её дужки. Настька с Зойкой и ещё человек пять приблизились ко мне. Они мне ничего не говорили, только, как стая волков, злыми глазами смотрели на меня. Остальные сидели на кроватях и ждали, чем всё закончится, что б потом примкнуть к тому, кто победит.

Я подтянулась на руках и резко выпрямила согнутые ноги, ударив кого в живот, а кого в голову. Вся наступающая толпа быстро рассеялась. Потом я предложила самому смелому драться один на один, чтобы всё было по-честному. На шум прибежал дежурный воспитатель. Он немедленно приказал всем разойтись по кроватям и выключил свет. В темноте Морозова пробурчала что-то типа: «Мы ещё с тобой разберёмся».

Я лежала и ждала нового нападения. Сердце выскакивало из груди. Больше всего меня злило то, что никто не озвучил своих претензий. А ещё мне было непонятно, как они все, два года беспрекословно подчиняясь и делая всё, что я им говорила, вдруг променяли меня на этих грудастых тупых горилл, у которых в голове пустые «шуры-муры» и больше ничего? Атаки больше не последовало. Всё затихло. Я поняла, что все заснули. Полночи в моей голове рождался план мести.

На другой день была пятница. В этот день после уроков мы уходили домой. Утром в спальне стояла напряжённая тишина. Все ждали, что я буду делать и как себя вести. Я проснулась и сделала вид, будто ничего не произошло. Всем, как обычно сказала «доброе утро» и пошла умываться.