В прошлое открытые глаза (стр. 7 )

Потом, когда после завтрака мы пошли в классы, я подошла к Морозовой и сказала, что хотела бы с ней помириться. Она была очень удивлена и не знала, что мне сказать. Большая часть девчонок стала оказывать мне знаки внимания. Некоторые подходили и просили на них не обижаться. Они якобы поддались на уговоры. На самом же деле они не хотели участвовать в заговоре. Я сказала: «Конечно, конечно»,- и предложила Морозовой в знак примирения сходить в воскресенье на каток в парк им. Степанова. Она согласилась и ответила, что они с Крупновой обязательно придут.

В субботу утром я пошла к своей подруге Наташе Губе. С Наташей мы вместе учились в начальной школе. Она училась плохо, ещё хуже у неё было с поведением. Мать у неё была нищенкой. Она, почти всегда пьяная, в грязном и рваном пальто стояла у магазина и просила милостыню. Наташка была очень грубая, как с матерью, так и со всеми остальными. Она подходила к матери и отбирала у неё деньги, при этом она ругала её по-всякому. Еще Наташка постоянно дралась с мальчишками. Девчонок же за людей не считала вообще. Могла подойти и отобрать любую вещь, которая ей понравилась. Со мною она дружила по двум причинам. В - первых, я всегда давала её списывать домашние задания, во-вторых, у нас с ней была одна общая страсть: мы собирали открытки с артистами и обменивались ими. Во дворе школы, на лавочке, после занятий мы часами разглядывали и обсуждали эти открытки. Когда я уходила из школы в интернат, я всю коллекцию подарила Наташке. Мне уже как-то меньше стали нравиться эти красивые напомаженные лица артистов. Наташка же была счастлива!

Я рассказала Наташе про «тёмную», которую мне устроили в интернате и про моих обидчиков. Наташка Губа сплюнула через щель передних зубов, и сказала, что накажет их по полной программе. Мы договорились в воскресенье ехать в парк на каток, где я должна буду показать ей моих одноклассниц.

В воскресенье, на автобусной остановке я увидела Наташку и с ней ещё троих ребят. Они были почти взрослые, наверное, им было лет по 15 или 17. Я спросила у Наташки: «Кто это»? Она сказала, что это пацаны, её друзья и что они тоже решили покататься на коньках. Мы приехали в парк. Морозовой и Крупновой не было видно. Мы пошли в пункт проката, чтобы взять коньки. В раздевалки я увидела Настьку с Зойкой. Я подошла к ним и сказала, что у меня, кажется, температура и мне надо ехать домой. Для убедительности я даже покашляла. Подойдя к двери, я показала Наташке на своих обидчиков. Та кивнула головой, что поняла. Я села в автобус и уехала домой.

В понедельник Зойка Крупнова и Настька Морозова в школу не пришли. На следующий день воспитательница отправила Люсю Гусеву, старосту класса, к ним домой узнать причину их прогулов. Люся пришла и рассказала, что обе девочки были очень сильно избиты какими-то хулиганами на катке. У Настьки рассечена бровь и большой синяк под глазом. Зойке Крупновой подставили подножку. Она упала и сломала руку. В общем, девочек в школе не было долго. После того, как они пришли, мне уже никто и никогда не устраивал «тёмную». Они, наверное, поняли, что на любую силу всегда найдётся другая сила.

Ещё какое-то время я была лидером в классе, но уже не таким безоговорочным, как раньше.

Глава XXIV. ПОХОД

В конце декабря, за неделю до новогодних каникул, учительница истории, Елена Николаевна, объявила, что наш класс занял первое место по сбору макулатуры. Не успели мы прокричать радостно: «Ура!», как она добавила: «В связи с этим, мы завтра идём в поход на лыжах». Целью нашего похода, как объяснила нам наша историчка, было посещение в Шуйском районе молочной фермы. «До Шуи мы поедем на автобусе, дальше 5 километров на лыжах до деревни, где живёт передовая доярка », - сказала учительница.

На следующий день уроков не было. Мы готовились к походу: подбирали лыжи, получали продукты и укладывали их в рюкзаки. Лыжи у всех были разные. Тем, кто хорошо ходил, дали лыжи на ботинках, кто похуже - на валенках. Я выбрала лыжи на ботинках, а моя подруга, Люся Гусева, взяла лыжи на валенках. После обеда во двор школы въехал автобус. Мы с вещами и лыжами погрузились и радостно поехали, горланя по дороге пионерские песни. Мы не заметили, как доехали до города Шуи. Вернее не до самого города. Автобус остановился около поворота, не доехав несколько километров. Мы вышли из автобуса, надели лыжи и лесной тропой, по сугробам, двинулись к нужной нам деревне. Учительница физкультуры, которая знала дорогу, шла первая, за ней шли мальчишки, прокладывая лыжню, потом - девчонки, последняя шла Елена Николаевна. Так гуськом мы двигались к нашей цели. Вечерело. Солнце уже почти совсем ушло за горизонт. Стало быстро темнеть. Мы то и дело натыкались друг на друга. Люся шла впереди меня и часто падала. Я останавливалась, помогала ей встать, вытряхивала снег из её валенок, и мы шли дальше. Пройдя ещё немного, стало видно, что многие, особенно девочки, останавливались и отдыхали, опершись на палки. Елена Николаевна велела передать по цепочке, чтобы все остановились. Мы сняли лыжи, вытоптали ногами полянку и развели костёр. Мальчики притащили недалеко лежащие спиленные деревья. Разложили одеяла, и все уселись вокруг весело полыхающих языков пламени нашего костра, протягивая к нему руки, чтобы согреться. Мальчикам поручили нарезать хлеб для бутербродов. Девочки чистили варёные яйца, а наши учительницы стали делать салат. Они смешали зелёный лук и яйца, посолили, добавили подсолнечное масло и разложили на ломти чёрного хлеба. Это было так вкусно! Согретые теплом костра, наевшиеся бутербродов, мы не хотели никуда двигаться с места, но Елена Николаевна скомандовала: «Подъём!».

Люся, сидевшая рядом со мной, сказала, что у неё совершенно промокли ноги, и она не знает, как ей дальше идти. На мне было надето двое носков, одни - шерстяные, а другие - хлопчатобумажные. Я сняла шерстяные носки и отдала их Люсе. В это время подошёл Вова Давыдов и поинтересовался: «Что случилось?». «Да, вот ноги промочила»,- посетовала Люся. «Думать надо, когда в поход идёшь. Вот я две пары носков взял. Одни надел, а другие в рюкзак положил», - поучительным тоном сказал он и с гордым видом опытного походника, отошёл от нас.

Вовка дружил с Люсей. Он был её ухажёром. В нашем классе почти у всех девочек были ухажёры. Они проявляли внимание к ним. Люся была очень красивой: с длинной косой ниже пояса и большими карими глазами. За ней даже пытались ухаживать мальчики из старших классов. Но Вовка Давыдов, который был самым смелым, спортивным и интересным в классе, никому не позволял к ней подходить. Люсе Вовка тоже нравился. Меня он, как говорится, терпел рядом с Люсей и постоянно пытался задеть и всячески обидеть. Я, ради дружбы с Люсей, старалась не обижаться и не обращать на это внимание. Мы дружили с ней с 4 класса. Я всячески оберегала её. Она часто болела простудными заболеваниями, и я следила, чтобы она не забывала надевать шарф и застёгивать пальто, когда мы выходили на прогулку. Мне очень нравилась её мама. Люся была такая же красивая, как она. Ещё она всегда улыбалась, когда приходила за дочерью, чтобы забрать её на выходные домой. Люся радостно бежала к матери, и та целовала её, гладила по голове и что-то шептала на ухо. По их отношению друг к другу было видно, что они очень дружны и им хорошо вдвоём. Иногда мне так хотелось быть Люсиной сестрёнкой, чтобы её мама забрала и меня к ним домой. У нас сложились такие отношения, при которых она учила меня правильно вести себя в той или иной ситуации, я же считала, что её надо ограждать и защищать и вообще, она без меня пропадёт.

Вот и в походе, увидев её расстроенной, усталой, с промокшими ногами, я ни секунды не думая, отдала ей свои носки. В это время всем велели подниматься и надевать лыжи, чтобы идти дальше к намеченной цели. Мы выстроились цепочкой, и пошли за нашей учительницей. Люся моя повеселела и уже почти не падала. Я же, пройдя немного, поняла, что вряд ли смогу идти дальше. Без шерстяных носков, ботинки елозили и натирали пятку, ещё и ноги стали замерзать. Я отстала. Все, кто шли за мной следом, обгоняли меня. Наконец, я поняла, что иду последняя и уже не вижу тех, кто впереди. Шов от ботинок тысячами иголок впивался в пятку, на которой я натёрла мозоль. Боль была невыносимой. Пальцев ног я почти не чувствовала. Я остановилась и, поняв, что идти невмоготу, села на снег. и спросила: «Что случилось?» Я объяснила ей, что натёрла ноги, и к тому же они сильно замёрзли. Она немедленно велела снять ботинки, носки и стала растирать мои побелевшие пальцы снегом и согревать их своим дыханием. Сначала было очень больно, а потом пальцы закололо, будто маленькими иголочками, и они стали нагреваться. Елена Николаевна достала газету и обернула мои ноги. Велела обуваться и двигаться дальше, сказав, что идти осталось немного. Каждое движение давалось мне с большой болью. Я чувствовала, что мозоли на пятках лопнули и начали мокнуть. В голове стучала одна мысль: «Я смогу перетерпеть боль и дойти до этой проклятой деревни. Маресьев же смог с двумя перебитыми ногами проползти по снегу несколько километров и добраться до своих».

Тогда мы все зачитывались повестью Бориса Полевого «Повесть о настоящем человеке» и восхищались подвигом лётчика Маресьева, самолёт которого подбили фашисты. Он, пробираясь по лесу, отморозил обе ноги, которые врачи ему потом ампутировали. И на протезах смелый и отважный лётчик вернулся в авиацию и продолжил воевать за Родину. Я шла и корила себя за своё малодушие и слабость. Наконец, мы увидели огни деревни. Дом, в который мы шли, был крайний. Все ребята уже были внутри. Я сняла лыжи и, еле ковыляя, вошла вслед за Еленой Николаевной. У порога нас радушно встретила хозяйка. Она, видя моё состояние, велела снять пальто и немедленно лезть на горячую печку, которая, как белый корабль стояла посреди кухни и занимала почти всё её пространство. Я села на лавку и стала снимать ботинки. Увидев мои окровавленные пятки, хозяйка заохала и тут же с полки достала какую-то коричневую с резким запахом мазь. Густо намазав мне пятки и завязав их, сказала: «Не переживай, к утру всё пройдёт и будешь, как новенькая». Я глазами искала свою подругу в надежде на её сочувствие. Только потом я увидела, что они с Вовкой Давыдовым сидят за кухонным столом, пьют чай и о чём-то весело разговаривают. Боль понемногу стала отступать. Согревшись, я не заметила, как заснула.

Утром подошла Люся и, протянув мне носки, сказала: «На, возьми! Они мне больше не нужны. Я свои носки высушила». Она даже не спросила о моём самочувствии и не сказала мне спасибо! Я очень обиделась и решила с ней не разговаривать. Ноги мои больше не болели, к тому же хозяйка дала мне старые валенки, которые я надела вместо моих лыжных ботинок. На завтрак мы ели пшённую кашу, которую Валентина Ивановна сварила в русской печи, и прихлёбывали тёплым парным молоком.

Потом мы пошли на ферму, где работала Валентина Ивановна. Было интересно посмотреть, откуда же берётся молоко, которое нам каждый день давали на полдник в школе. На ферме в два ряда стояли коровы. Мы шли по проходу, и они с любопытством смотрели на нас своими громадными с поволокой глазами, поворачивая морды нам вслед. Пахло сеном, молоком и навозом. Наверху по всей ферме были проложены прозрачные трубы, по которым было видно, как бежит молоко. Весёлые женщины - доярки ловко ставили большие бидоны под вымя коров, надевая им на соски какие-то колпачки. Валентина Ивановна объяснила, что так происходит автоматическая дойка. Нам очень понравилась эта экскурсия.

Попрощались с Валентиной Ивановной и, поблагодарив её за гостеприимство, мы пошли к дому, где нас уже ждал автобус, чтобы ехать в интернат. Мы загрузили свои лыжи, одеяла, рюкзаки и поехали. Люся сидела рядом. Мы молчали и уже, подъезжая к школе, она обняла меня за плечи и сказала: «Прости меня! И спасибо тебе за носки». Я вообще долго обижаться не умею, да и никого ближе и роднее у меня в школе не было. Я радостно закивала головой, и мы продолжили нашу дружбу. Иногда мы ссорились, но всегда быстро мирились.

Мы продружили до 8 класса. Вовка Давыдов так и продолжал свои ухаживания за моей подругой. Ко мне он после этого случая стал относиться гораздо лучше, не задевал и не дразнил, как раньше.

Я на всю жизнь поняла одну вещь: давать гораздо приятнее, чем брать и, что друг на самом деле познаётся в беде. Не важно, получишь ли ты что-нибудь взамен. Главное - не потерять дружбу, ожидая благодарности и быть готовой на всё ради неё.

ГЛАВА XXV, НЕОБЪЯСНИМЫЙ ПОСТУПОК, ИЛИ РАССКАЗ О ТОМ, КАК Я УТОПИЛА УЧИТЕЛЬНИЦУ.

Был май месяц. Мы закончили 7 класс, и у нас началась трудовая практика. С утра и до обеда мы работали на пришкольном огороде. Пололи сорняки, рыхлили грядки, поливали цветы, в общем, делали всё, что нам говорила наша молоденькая практикантка Лариса Николаевна, или, как мы её называли между собой «Лариса».

7 класс я закончила на «отлично» по всем предметам, и меня наградили путёвкой в международный пионерский лагерь «Артек». Претендентов на путёвку было трое: я, моя подруга Люся Гусева и Валя Николаева. Люся на Новый год ездила на Кремлёвскую ёлку в Москву. Посчитали, что этого достаточно. У Вали Николаевой была одна четвёрка по истории. У меня же по всем предметам были пятёрки, поэтому решили послать меня. Ехать я должна была в июле месяце. Я уже сдала все необходимые анализы и прошла всех врачей.

В конце мая должен был состояться выпускной бал у восьмиклассников. Это был первый выпуск в интернате. В восьмом классе учился мальчик Петренко Коля. Он был председателем Совета школы, куда я тоже входила. К тому времени почти у всех девчонок нашего класса были «симпатии». Многие уже оформились и были похожи на барышень. У них были «критические дни», в которые им разрешалось не ходить на физкультуру. У меня ничего «такого» не было. Я даже однажды красной тушью испачкала вату и предъявила её учительнице по физкультуре. Мне так хотелось быть, как все и, чтоб меня тоже освободили от физкультуры. Зоя Николаевна отвела меня в раздевалку и объяснила, что всему своё время. Она сказала, что у всех «это» происходит по-разному, и торопиться никуда не надо. Ещё я купила бюстгальтер самого маленького размера. Поскольку класть в него было нечего, я подкладывала в чашечки носовые платки, что бы хоть чего-нибудь у меня топорщилось на груди. Я страшно боялась, что меня разоблачат и будут надо мной смеяться, поэтому я просыпалась до звонка и старалась быстрее всех одеться, чтоб меня никто не видел.

Коля Петренко мне очень нравился. Мне казалось, что и я ему тоже не безразлична. Мальчик он был интересный: высокий ростом, с пышными кудрявыми волосами и большими карими глазами, общительный и весёлый. Мы вместе писали сценарии праздников, проводили соревнования и КВНы. Правда, сам он никогда не говорил мне, что я ему нравлюсь. Я же считала, что он стесняется, и ждала, что он пригласит меня на свой выпускной бал.

Однажды после работы на приусадебном участке, мы с нашей практиканткой пошли купаться на речку. Когда мы пришли туда, там уже были ребята из восьмого класса.

В то время мало у кого были настоящие купальники. Нам выдавали чёрные майки для занятия физкультурой. Вот эти майки мы внизу сшивали посредине, на талию надевали резинку, получался гимнастический купальник. В таком купальнике я ходила на секцию по гимнастике в спортивную школу. В нём же я и пошла купаться.

Я издалека смотрела на Колю. Он своей спортивной фигурой и высоким ростом выделялся среди одноклассников. Запускали нас в воду небольшими группами. Я в ожидании своей очереди, постелила халатик и живописно расположилась на спине, сделав вид, что загораю. Сама же постоянно наблюдала за передвижениями Коли. Наша Лариса тоже разделась, чтобы купаться вместе с нами. Прозвучала команда, что мы можем войти в воду. Вода оказалась холодная, и мне не захотелось долго в ней плавать. Я вышла на берег и опять легла на своё место. Вдруг я увидела, что ко мне приближается Коля. Я вся выгнулась, пытаясь показать какая у меня большая грудь. Коля прошёл мимо меня, посмотрел в мою сторону и сказал: «А эта что за плоскодонка здесь разлеглась»?

Кровь хлынула у меня к голове, разум мой помутился. Я вскочила и, не помня себя, с разбега кинулась в воду, потом нырнула и сразу открыла глаза. Надо мною были чьи-то ноги. Я изо - всех сил дёрнула их вниз. Сама же всплыла, чтоб набрать в рот воздуха. Тут я услышала, что кто-то закричал: «Лариса Николаевна утонула»! Я поняла, чьи это были ноги. От страха, что я утопила учительницу, я опять нырнула. Первый раз, от невозможности справиться с нахлынувшими чувствами обиды и оскорбления, я дёрнула Ларису за ноги. Но почему я это сделала во второй раз? Этого я объяснить не могла. Не успела Лариса, еле вынырнув на поверхность, схватить воздух, как я опять дернула её за ноги. Тут уж она начала тонуть по-настоящему.

В мгновении ока в воду прыгнул Коля Петренко. Он оказался великолепным ныряльщиком. Одной рукой он обхватил голову нашей Ларисы, а другой стал грести к берегу. С нами была наша врач, Ольга Александровна. Она тут же стала делать искусственное дыхание. Потом Ларису повернули на бок, и у неё изо рта потекла вода. Она глубоко вздохнула и открыла глаза. Все очень обрадовались. Нам велели одеваться и идти в школу.

На другой день состоялся педсовет, на котором мне поставили «удовлетворительно» за поведение, исключили из Совета школы и отменили поездку в «Артек». Меня все спрашивали: «Зачем я это сделала»? Я не могла ничего объяснить. Да, я и сама плохо понимала, что на меня нашло. А Лариса Николаевна просто оказалась не в том месте и не в то время.

В «Артек» поехала Валя Николаева. Её же Коля Петренко пригласил на свой выпускной бал. Потом я узнала, что они давно с Валей дружили. Я же была просто товарищем, который, как потом сказал Коля, выступая на собрании, не оправдал надежд коллектива и его собственных.

Через год и у нашего класса был выпускной бал. Я получила свидетельство об окончании 8 класса. По всем предметам в нём стояло «отлично», но по поведению была оценка «удовлетворительно». Мне так и не смогли простить тот злосчастный случай с утоплением Ларисы Николаевны. Как сказала завуч школы: «Скажи спасибо, что в колонию не отправили».

Всем ребятам, успешно окончившим учёбу, родители подарили разные подарки. Кому-то подарили велосипед, туфли почти, как у взрослых на каблучке, некоторым даже косметику. Мне же мама подарила суконные чёрные мальчиковые ботинки. Все хвастались своими подарками. Я же запихнула свой «подарок» под кровать, где и оставила, когда уходила из интерната в другую жизнь.

Глава XXVI. ОДА ИНТЕРНАТУ.

Советские интернаты, куда направляли жить и учиться способных детей из малообеспеченных семей, создавались в 60-е годы, когда у власти был . Было решено организовать учреждения по типу Пушкинского лицея, в которых умненькие дети из бедных семей, живя на полном государственном обеспечении, могли бы получать всеобъемлющее обучение и воспитание.

Я попала в первый призыв. Потом эта идея себя не оправдала: то ли оказалось, что содержание таких заведений дорого обходилось государству, то ли результат получился не столь совершенным, на который рассчитывали. Нам же очень повезло. У нас были учителя, которые не только нас качественно учили, но и отдавали нам всю свою душу. С воспитателями, правда, было так не всегда. Упор делался не только на то, чтобы мы получили хорошие знания, чтобы в дальнейшем ими воспользоваться, но и, чтобы воспитать из нас дисциплинированных и лояльных власти членов общества. Нас муштровали, как в армии. В каждом классе было по два воспитателя: мужчина и женщина. Директор интерната, бывший военный, был ярым поборником дисциплины и требовал неукоснительного выполнения всех требований и распоряжений.

Нас обучали многому. Кроме основных занятий по учебному плану, у нас были уроки танцев, где нас учили танцевать не только современные бальные танцы, но и полонез, мазурку и другие старинные танцы. Девочек обучали ведению домашнего хозяйства: умению готовить, шить, вязать и заниматься рукоделием. У мальчиков были хорошие мастерские, где их тоже всему обучали. Очень интересными были уроки культуры, на которых нам рассказывали о правилах хорошего тона, о поведении в гостях и о том, как надо накрыть стол. Ещё нас не менее одного раза в неделю вывозили в театр или на концерт симфонической музыки. Сначала нам не нравились эти концерты. Казалось, что это нагромождение звуков, совершенно непонятное нашему слуху и от которых болела голова. Мы ездили на эти концерты, как на пытку. Во время исполнения музыки мы шумели, переговаривались, бегали по залу. И воспитатели не знали, что с нами делать.

В то время по телевизору шли передачи для детей о классической музыке, которые вёл композитор Дмитрий Кабалевский. Может быть благодаря этим интересным программам и тем разъяснениям, которые давали ведущие перед тем, как зазвучит музыка, мы всё больше и больше проникались ею. Она уже не казалась нам сумбурной и непонятной. К концу первого года поездки на концерт симфонической музыки стали для нас не наказанием, а потребностью. У нас была в каждом классе хорошая игровая комната, где стоял музыкальный акустический центр. Мы часто собирались и слушали классические произведения в исполнении известных оркестров. Так мы полюбили музыку.

То же произошло и с театром. Всё началось с того, что ещё в младших классах к нам часто приезжали артисты кукольного театра. Нам так это нравилось, что мы организовали свой кукольный театр. Сами сочиняли сценарии, делали кукол и рисовали декорации. В старших классах нас часто возили в драматический театр. Волшебство, происходящее на сцене, завораживало нас. В драмкружке, которым руководила настоящая актриса, мы ставили спектакли, которые показывали своим товарищам. Какое это было счастье выходить на поклоны! В этот миг радость переполняла всё твоё существо. Казалось, все тебя любят и восхищаются твоим талантом. Театром я заболела на всю жизнь. Уже после школы я играла в ТЮЗе, а потом в молодёжном театре.

Нас часто водили в краеведческий и художественный музеи, где искусствоведы рассказывали нам об истории живописи, о художниках, учили нас смысловому чтению картин.

В 7 классе на зимние каникулы нас возили в Ленинград. Жили мы в таком же интернате, как наш. Каждый день у нас были экскурсии. Мы были на Пискарёвском кладбище, в музее на Мойке, 12 и, конечно, в Эрмитаже. Этот музей нас всёх восхитил своим великолепием. С детства осталось ощущение восторга и какого-то преклонения перед красотой, которую мы там увидели. Потом, будучи взрослой, я однажды взяла отпуск и целый месяц, как на работу, ежедневно ходила в Эрмитаж. Не чуя ног, смертельно усталая, но, как в детстве счастливая, я возвращалась оттуда, чтобы наутро вновь вернуться и «читать» картины любимых художников. Меня в школе научили получать удовольствие от созерцания этих шедевров, проникая в их суть и понимая, что хотел сказать художник.

На собственном опыте я убедилась, что любви к искусству можно научить и должно этим заниматься ещё в детстве. При этом надо понимать, что сам ребёнок не осознаёт необходимость таких занятий и даже может им сопротивляться. «Вода камень точит» - эта поговорка, как нельзя лучше подходит к этому случаю. «Душа обязана трудиться и день и ночь»,- сказал классик. Я очень благодарна моим учителям, что они приложили столько усилий, чтобы мы, ребятишки из бедных семей, получили такое великолепное образование. Чем больше хорошего «загружаешь» в душу маленького человека в детстве, тем богаче и интереснее будет его жизнь в будущем. И этот багаж знаний будет бесценным даром в становлении его личности.

Глава XXVII. «ГИДРА»

После окончания учебы в интернате я поступила учиться в массовую школу. Директор, Елена Ивановна, которой я принесла документы для зачисления в 9 класс, была не просто удивлена, а даже несколько шокирована оценкой «удв» по поведению. Тогда иметь тройку по поведению значило, как минимум состоять на учёте в детской комнате милиции. Пришлось рассказать историю об утоплении учительницы, которая случилась в 7 классе ещё в интернате. Директор покачала головой и строго заметила, что подобных историй больше не должно повториться. Меня зачислили в 9 «А» класс.

Первого сентября я пришла в новый коллектив. Учительница математики, она же наша «классная», Надежда Ивановна, представила меня ребятам и предложила занять место за второй партой в первом ряду. Там уже сидела светловолосая девочка с длинной косой и большими голубыми глазами. Мы познакомились. Мою соседку звали Люда. Она оказалась доброй, умной и весёлой. Мы сразу подружились и уже после уроков пошли вместе домой, нам оказалось, по пути. По дороге я рассказывала о жизни в интернате. Люда тоже рассказала о том, что она живёт вдвоём с мамой, которая работает на фабрике. Мы не заметили, как подошли к её дому. Новая подруга пригласила к себе в гости. Вдвоём с мамой они жили в небольшой квартирке, где была одна комната и маленькая кухонька. В комнате было мало мебели: кровать, диван без спинки, письменный стол у стены, на которой висела книжная полка со школьными учебниками. У кровати стоял торшер с оранжевым абажуром. Он был похож на кокетливый гриб-мухомор, шляпка которого съехала набекрень. Людина мама, тётя Тоня, мне очень понравилась. Это была высокая крупная женщина, несколько полноватая, с весёлыми, как у дочери большими голубыми глазами и очень подвижная. Я была удивлена: как это она, так быстро перемещаясь по комнате, где везде стояла мебель, и ничего не задевала? Она накормила нас вкусным обедом и ушла на работу. Я же пошла домой, полная впечатлений от первого школьного дня.

Мне понравился мой новый класс и новая подружка. С таким замечательным настроением я пришла на второй день в школу. Ещё перед началом занятий, встретившись у школы, Люда рассказала мне об учителях, которые будут преподавать в нашем классе. В основном характеристики были хорошие, кроме учительницы по литературе. «Звать ее - Валентина Ивановна, но все зовут её Гидра», - сказала Люда. «За что её так прозвали?», - спросила я. Тут прозвенел звонок, Люда не успела ответить, и мы пошли в класс. Первый урок был литература. Открылась дверь и вошла, вернее, почти вбежала Валентина Ивановна. Это была высокая, худая с рыжей копной на голове, прической, похожей на растрёпанное ветром птичье гнездо женщина примерно 40 лет. Она бросила журнал на стол и, подняв подбородок, посмотрела на нас с выражением превосходства и брезгливости. «Ну, нагулялись? А теперь будем учиться». Потом учительница посмотрела в мою сторону и сказала: «Ах, у нас новенькая. Вот с неё и начнём».

У меня в Свидетельстве за 8 класс по всем предметам были пятёрки. Благодаря очень хорошей памяти, учёба мне давалась легко. Иногда я совершенно не понимала того, о чем говорили учителя физики или химии, но стоило их внимательно послушать, как в голове откладывалось всё дословно. Когда же меня вызывали к доске, я как стихотворение могла в точности повторить услышанное. Литература, история и география были любимыми предметами. После окончания школы я мечтала поступить в университет на филологический факультет.

Любовь к литературе мне привила в интернате наша учительница – Тамара Константиновна. Я влюбилась в неё в 4 классе. Мне нравилось в ней всё: строгий чёрный костюм, белая кофта с кружевным воротником, точёная фигурка, кудрявые, коротко стриженые волосы и всегда улыбающееся лицо с карими небольшими глазами и лохматыми ресницами. У неё был маленький ротик с ярко накрашенными губками, как у куколки. Тамара Константиновна или как мы её звали между собой - Керубино, была очень лёгкая и подвижная. Кажется, вот только что стояла у доски, диктуя текст и - через мгновение она уже была на другом конце класса. Её звонкий голос был похож на звук колокольчика. Она не кричала и никогда не оскорбляла нас, как делали другие учителя. Тамара Константиновна умела найти подход к каждому.

Меня она выделяла из всех ребят нашего класса. Правда, почему-то иногда называла «пуп земли». Уже, будучи взрослой, я поняла, что она имела в виду. Тогда же это казалось мне похвалой. Я обожала выступать: читать стихи, принимать участие в спектаклях и литературных вечерах. Надо сказать, что эти мероприятия проводились регулярно в течение года. Однажды в 4 классе проходил утренник, посвящённый дню рождения . На меня надели ситцевую рубаху в синий горошек и серые холщёвые штаны. На сцене поставили стол, на котором в стакане с водой стояла зажженная лучина. Я сидела за этим столом и гусиным пером писала письмо на деревню дедушке Константину Макарычу. Произнося текст письма вслух, я чесала затылок, громко вздыхала и поднимала глаза к потолку, изображая задумчивость. В зале стояла мёртвая тишина. Все сочувствовали Ваньке Жукову, его нелёгкой жизни. После выступления мне громко аплодировали. Даже двоечник и забияка Вовка Глотов, от которого мне часто доставалось, подошел и сказал: «Эх, ты! Что же адрес деда-то не узнала?». Я попыталась ему объяснить, но он не стал слушать. Уходя, повернув голову в мою сторону, добавил: «Я знаю, что ты не Ванька Жуков, но мне всё равно тебя жалко, и ты здорово изображаешь. Ты, если тебя кто обидит, скажи мне». Так, благодаря актёрским способностям и таланту Чехова, я приобрела поклонника и защитника. Вот она – великая сила искусства!

Однажды, это уже было в пятом классе, я принимала участие в конкурсе чтецов, посвящённом творчеству Лермонтова. Я стояла на сцене и громко, вдохновенно читала стихотворение «Воздушный корабль». На строчке: «Несётся он к Франции милой, где славу оставил и трон» у меня перехватило горло, и из глаз потекли слёзы. Я так прониклась жалостью к несчастной судьбе Наполеона, что не выдержала и заплакала, после чего, не смогла продолжать читать стихотворение. Тамара Константиновна была членом жюри. Она встала и подошла к сцене. Сказала, чтобы я успокоилась и дочитала стихотворение до конца. Потом мне громко аплодировали участники и члены жюри. Я сидела в зале и слушала, как читали другие ребята. Вдруг мне передали записку. Я развернула и увидела нарисованный карандашом мой портрет и слова: «Ты, молодец!» Это была записка от Тамары Константиновны.

Я не ожидала такого подарка и в порыве любви написала: «Спасибо, Томочка!» Тогда я не понимала, что этого делать не следовало. Я видела, как учительница скомкала записку и строго посмотрела в мою сторону. Боже, как мне было стыдно! Я несколько дней избегала встречи с ней. На уроке, проходя мимо, она погладила меня по голове и незаметно положила на парту конфету, которую я тут же развернула и запихнула за щёку. Записку и фантик от конфеты я долго хранила в коробочке, куда складывала свои детские сокровища.

Меня мало кто любил, особенно в детстве, и, конечно, моё сердечко, пусть не всегда умело и правильно, откликалось на любой поворот головы в мою сторону. Вот так ко мне пришла любовь сначала к учителю, а потом и к предмету, которому она нас учила – литературе.

«Ну, что нам можешь рассказать? Что ты знаешь?», - спросила Валентина Ивановна. Я сначала несколько растерялась, а потом ответила: «Я знаю всю сказку «Сказка о попе и его работнике Балде». «Прямо-таки всю-всю?»- переспросила она. «Да!»,- сказала я. Дело в том, что тогда я занималась в драмкружке при Дворце пионеров. Мы инсценировали это произведение. Я, одетая в костюм шута, в течение всего спектакля была на сцене и читала авторский текст. С этим представлением мы ездили по школам и детским садам почти полгода. Поэтому я знала всю сказку наизусть и часто подсказывала ребятам их роли во время спектакля. «Что ж, читай, а мы послушаем», - с некоторым недоверием в голосе сказала учительница. Я начала. Сначала ребята в классе шушукались, вертели головами и переговаривались. Постепенно установилась тишина, все внимательно слушали меня. Я вдохновенно, исполняя роли на разные голоса, увлечённо рассказывала историю о попе и его работнике Балде. Валентина Ивановна сидела на стуле, закинув ногу на ногу, и с прищуром смотрела на меня, как бы ожидая, когда я запнусь или забуду текст. Вдруг прозвенел звонок. Я остановилась, не дочитав сказку до конца. Учительница резко встала, строго посмотрела в мою сторону и сказала: «Что ж, будем считать, что к нам прибыло юное дарование. Надеюсь, что это в первый и последний раз оно сорвало нам урок». Она взяла журнал и вышла из класса.

Во время перемены меня обступили ребята. Они хвалили и предлагали почаще устраивать такие уроки литературы. Я как-то интуитивно поняла, что отношения с Валентиной Ивановной вряд ли могут сложиться. В течение учебного года мои предположения подтвердились. Надо сказать, что кличку «Гидра» она оправдывала полностью. Её ненавидели все. Каждый урок литературы был испытанием на выдержку учеников нашего класса. Обычно урок начинался с того, что Гидра вызывала какого-нибудь плохо успевающего ученика и начинала оттачивать на нём своё, как ей, наверное, казалось остроумие. Она не сразу ставила плохую отметку и отправляла ученика на место. Ей доставляло удовольствие сначала обратить внимание на его внешние данные, потом обозвать его недоумком и тупицей и после всяческих унижений разрешить сесть ему на место. Особенно доставалось девочкам. Училась в нашем классе Нина Самусенко. Высокая, с пышной грудью, красивыми карими, немного подкрашенными глазами и чёрными длинными ресницами, она выглядела взрослой барышней. Училась она средне, в основном у неё были тройки по всем предметам. За добрый характер и сердечное участие её уважали, любили и даже выбрали старостой класса. Вот ей-то всех больше и чаще всего доставалось от нашей учительницы.

Это произошло в середине третьей четверти. Гидра вызвала Нину к доске. Предложила прочесть стихотворение и произвести его анализ. Нина без запинки прочла стихотворение, а вот анализ сделать не смогла. Валентина Ивановна презрительно посмотрела на Нину и сказала: «Значит, глаза накрасить ума у тебя хватило, а вот урок выучить - нет». Нина попыталась возразить, ответив, что разбор стихотворения не задавали на дом. Гидра вскочила со стула, покраснела, стукнула кулаком по столу и заорала: «Ты, накрашенная обезьяна, будешь мне ещё возражать! Я знаю, что задавала, а что - нет!» Потом она схватила тряпку, которой вытирали с доски, подбежала к Нине и потребовала, чтобы та стёрла краску с глаз и ресниц. Нина стояла, опустив голову, по лицу у неё текли слёзы. Разгневанная учительница подскочила к ней и яростно, грязной меловой тряпкой стала тереть глаза нашей однокласснице. В классе стояла мёртвая тишина. Мы ничего не могли сделать. Мы будто оцепенели от ужаса, происходящего на наших глазах. Нина, зареванная, с размазанной по лицу краской, выбежала из класса.

Гидра же, как ни в чём не бывало, продолжила урок. Перед звонком, она заявила, что следующего урока не будет, поскольку Ольга Васильевна, учительница физики, заболела, но будет два урока литературы. «Вы все тупицы и недоумки и вряд ли сможете прилично написать выпускное сочинение, дополнительные занятия вам не помешают», - заявила она. На перемене мы решили, что не останемся ещё на два часа унижений и оскорблений. Нина сказала, что она купила новые диски с группой «АББА» и предложила пойти к ней домой, чтобы там устроить танцы. Эта идея всем понравилась, и мы пошли к Самусенко, благо она жила рядом со школой.

Надо сказать, что у меня изначально не сложились отношения с Валентиной Ивановной. Она считала меня выскочкой и зазнайкой. Очень любя литературу и имея неплохие познания, я не избежала серьёзных проблем с русским языком. С грамматикой было всё нормально, а вот с синтаксисом я дружила не очень. За сочинения ставились две отметки. Так вот, по литературе у меня всегда было «пять», а по русскому чаще всего - «кол». Запятые я ставила не по правилам, а по понятиям. Гидре доставляло удовольствие, как ей казалось, подловить меня, неожиданно вызвав к доске, чтобы уличить меня в незнании урока. Ей это не удавалось. Я вдохновенно читала стихи, пересказывала тексты произведений так, что весь класс сидел и слушал меня, затаив дыхание. Гидре приходилось ставить мне «отлично» и это её ещё больше злило. Иногда своё несогласие с оскорблениями и унижениями моих одноклассников, я выражала тем, что отказывалась выходить к доске.