В прошлое открытые глаза (стр. 3 )

Я тогда не очень понимала слов «умер», и «хоронить». До этого я никогда не была на похоронах и не видела покойников. К тому же мне совсем было непонятно, как это мой товарищ Вовка Семенов - и вдруг «умер». Мы пошли к Вовкиному дому. У калитки стояли две табуретки. Нас построили в линейку около этих табуреток. Недалеко стоял оркестр. Мы шушукались, переговаривались, не особенно сознавая, зачем мы здесь.

Вдруг резко, как-то очень громко в морозном воздухе, заиграл оркестр. Из Вовкиной калитки, куда мы с ним часто наперегонки, закидывая друг друга снежками, вбегали после школы, строгие дядьки в черных пальто, перекинув через шею полотенца, несли маленький гробик. Он показался мне каким-то ненастоящим, почти игрушечным. Гроб был открыт. В январе этого года было очень холодно. Мы все были в зимних пальто и валенках, в тёплых шапках и варежках. Гроб поставили на табурет, и я оказалась прямо у головы покойного Вовки. Я сначала его не узнала. Вовкино личико было маленькое, остренький малюсенький носик торчал, как пирамидка. Губки были сжаты, а главное - не было Вовкиной вечно торчащей челки. На лбу у Вовки лежала какая-то бумажная лента. Из-за этого Вовкино личико было строгим и очень серьёзным, каким я его в жизни никогда не видела. Еще меня поразили его руки. Они были сложены на груди. Вовка одет был в школьную форму, и рукава были несколько великоваты. Из-под обшлагов высовывались только синенькие маленькие пальчики. Я подумала: «Что ж его в такой холод не одели потеплее?».

Вдруг пошел снег. Снежинки падали на лицо Вовки и не таяли. Я сложила свои ладони и держала их над Вовкиным лицом, как зонтик. Мне так жалко стало его, что я заплакала. Никто из ребят не плакал. Было любопытство и непонимание происходящего. Плакали женщины, стоявшие поодаль. Кто-то сказал: «Смотри, мать пришла, тверезвая.» Рядом с гробом на табуретке сидела Вовкина бабушка. Она не плакала, а все смотрела на Вовкино личико, будто старалась его запомнить, она что-то шептала губами, наверное, разговаривала с любимым своим мальчиком. Она той же грязноватой тряпкой вытирала слезящиеся бледно-голубые глаза и всё гладила, гладила Вовкины синие пальчики.

Потом опять заиграл оркестр. Эти же строгие мужчины подняли гроб и понесли к катафалку. Нас построили в две шеренги, и мы пошли за гробом. Анастасия Петровна поддерживала Вовкину бабушку и тихо вытирала слёзы. Мы тогда не очень понимали, что такое горе. А потому, когда мы шли за гробом, никто из нас не плакал.

На следующий день к нам в школу пришел милиционер. Он рассказал, как погиб Вовка. Оказывается, Вовка, привязав к валенкам коньки, прицепился к проезжавшей мимо машине. Потом, то ли оттого, что у него замёрзли руки, то ли конёк отвязался, но Вовка отпустил руки. Машина, которая ехала сзади, не успела затормозить, и Вовка попал под её колёса.

Так умер мой сосед по парте Вовка Семёнов, главный хулиган нашего класса и мой хороший товарищ. Я часто думала: кем бы мог стать мой друг? Может, он стал бы великим путешественником или просто хорошим человеком? Что с ним стало бы, не погибни он в 8 лет? Это были первая смерть и первые похороны в моей жизни.

Глава XI. ЭСКИМО

В школу на завтраки мама давала 10 копеек. На эти деньги можно было получить обед в школьной столовой. Этот обед состоял из ложки картофельного пюре голубого цвета, сосиски и стакана чая. В магазине рядом со школой можно было купить на эти деньги 2 пирожка с ливером. Во время перемены, не одеваясь, (всё равно уборщица, злая и крикливая старуха баба Нюра, пальто бы не выдала, дабы мы не сбежали с уроков), мы ручейком перетекали из школы в этот магазин. Там мы набрасывались на эти замечательные, подрумяненные и очень горячие пирожки. Их привозили из столовой мясокомбината, который находился в нашем же районе. Они были всегда свежие и очень вкусные.

Ещё на 10 копеек можно было сходить в кино «Балаган». Это была огромная солдатская брезентовая палатка, где прямо на земле стояли скамейки. Иногда во время сеанса очень хотелось писать, тогда снимались трусики, попа спускалась со скамейки, и процесс происходил прямо в зрительном зале. «Балаган» не отапливался и согревался в зимнее время за счет дыхания зрителей. Кино, в основном, показывалось индийское, и зрителей всегда был полон зал. Нас же, детей, оно необыкновенно завораживало. Когда же денег не было, мы стояли сзади палатки. Проделывали дырку и по очереди смотрели кино. Звук был такой, что когда фильм крутили днем, то уроки проходили под песни: «Бродяга я-а-а»!

А вот эскимо на палочке стоило 11 копеек. Моя тётя Поля, старшая сестра моей матери, несколько скуповатая старуха, жила недалеко от школы. Если деньги не проедались в школьной столовой или не тратились на пирожки и даже на кино, значит, они предназначались на эскимо.

Мороженое – это был праздник! Что бы ни случилось: школьные ли неприятности, в виде записи о плохом поведении на уроке, драка ли с товарищами, что тоже было не раз, или ожидание уборки дома, что являлось самым ненавистным занятием, эскимо на палочке затмевало всё! Обладание им было символом счастливой жизни. Когда ты откусывала эти хрустящие коричневые шоколадные кусочки, а потом лизала белую сладкую массу, ты понимала, что жизнь удалась!

Так вот, за 1 недостающей копейкой надо было идти к тёте Поле. После долгих уговоров и унизительных обещаний уважать старших, не грубить и молиться Богу (тётя была верующим человеком), ты получала вожделенную копеечку. Потом что есть мочи мчалась к киоску «Союзпечать», где круглый год со своим ящиком стояла толстая мороженица.

В этом киоске мы часто еще покупали картинки – «переводилки». Эти картинки надо было положить на обложку тетради или альбома, потом намочить водой, и пальцем, очень аккуратно стирать верхний слой бумаги, так, чтобы не повредить саму картинку. И, если всё сделано правильно, перед глазами выступала цветная картинка. На ней можно было увидеть необыкновенной красоты какой-нибудь африканский цветок или бабочку - махаона, в общем, картинок было много и разных. Их наклеивали на дневники и альбомы. Заводились тематические тетради с надписями: «цветы», «животные», «самолёты» и т. д.

На этот раз целью моей покупки было эскимо на палочке. Копеечку тётя Поля дала, и эскимо у замёрзшей чуть не на смерть мороженицы было куплено.

Описываемое мною событие происходило зимой. Это сейчас зимы какие-то хлипкие. В моём же детстве зимы были настоящие. Со снежными сугробами чуть ли не выше моего роста, с морозами такими, что аж дышать было трудно.

Однажды мой брат Вовка катался на «трубе». Это такие санки, которые делались из согнутой трубы в форме дуги. Сзади были полозья, чтобы ставить ноги. Одной ногой надо было отталкиваться, потом вставать на полозья и мчаться с горки. Если удавалось не упасть, то счастье переполняло всю тебя. Так вот, в порыве такого счастья Вовка решил лизнуть эту трубу. Он прилип к санкам так, что пришлось нести их вместе с прилипшим языком домой. Санки даже в калитку вместе с Вовкой не пролезали. Бабушка вынесла ковш с кипятком и стала отливать Вовкин язык. Целую неделю Вовка ходил с ошпаренным языком и почти ничего не ел. Но он был толстый и это событие не очень на нём отразилось. Я тоже однажды попалась на таком прилипании. Как-то Вовка предложил лизнуть мне железную ручку двери, что я неблагоразумно и сделала. Я так прилипла к этой ручке, что стояла до тех пор, пока кто - то с обратной стороны не открыл дверь, оторвав часть кожи с моего языка. Кровь залила весь подбородок. Орала я не хуже резаного поросёнка. Досталось от мамы мне и Вовке. Ему - за то, что предложил, а мне - за то, что согласилась.

Для Вовки, моего брата, который был старше меня на 2 года, я была «девочка для битья», всевозможных розыгрышей и издевательств. Нас у мамы пятеро, я в семье была самая младшая. Больше, чем Вовка, из моих братьев и сестёр, меня никто не обижал.

Итак, эскимо. В этот день после окончания уроков я была счастлива. Во-первых, это была суббота, значит впереди воскресенье - выходной! Во – вторых, в дневнике не было замечаний о плохом поведении, да и к тому же, я за один день получила две пятёрки и одну четвёрку. Ну, и самое главное, я купила эскимо! Его я решила съесть дома. Я держала его в руке, вернее, в варежке. На улице было градусов 25 мороза. У прохожих, которые, скукожившись от холода, бежали по своим делам, изо рта валил пар. На мне были тёплые, подшитые нашим квартирантом дядей Максимом, валенки. Мальчиковое пальто с перешитыми на женскую сторону пуговицами, подпоясанное, чтобы не поддувало, широким солдатским ремнем. Вид у меня был ещё тот, зато я не замерзала.

Несу я своё эскимо и мечтаю о том, как сейчас приду домой, сниму фольгу с мороженого, положу его на блюдечко. Пока я буду раздеваться, оно подтает, станет не очень холодным, мягким и ещё более сладким. Бабушка, которая первая, до мамы, смотрела наши тетрадки и дневники, увидев мои пятёрки, будет меня хвалить. А я маленькой ложечкой, по чуть-чуть буду брать с блюдечка плавающие в белом молоке коричневые кусочки шоколада и наслаждаться этой необыкновенной сладостью и минутами счастья, что крайне редко случалось в моём детстве. От предвкушения удовольствия я даже закрыла глаза, представляя себе эту сцену.

День был солнечный. Открыв глаза, я увидела брата Вовку. Он неожиданно появился из-за поворота и шёл мне навстречу. Во мне всё оборвалось. Счастье моё мгновенно улетучилось. Мысли в голове запрыгали в беспорядочном хаосе. Я подумала, что вот сейчас он подойдет и скажет: «Дай, откусить»! Я представила, как он своими губищами оттяпает половину моего мороженого, а то и вообще отнимет. С него станется! Что делать? Вовка приближался с крейсерской скоростью. Вот его толстые губы уже расплываются в ехидной улыбке. Всё говорило о том то, что мороженого мне не видать. Моё счастье вот-вот рухнет и, ударившись об снег, рассыплется.

Я быстро сорвала фольгу с мороженого и, почти уже приблизившись к брату, запихнула всё эскимо в рот, выдернув из него палочку и бросив её в снег. Что тут произошло! На 25 градусном морозе, с мороженым во рту, щёки мои покрылись инеем, а глаза, от внутреннего замерзания, стали выпучиваться и из них брызнули слёзы. Зубы все заломило разом так, что невозможно было терпеть. Вот в это - то время брат совсем близко уже подошел ко мне. Он издалека не видел всех моих манипуляций. Мой вид его удивил и, наверное, напугал.

Представляете: стою перед ним с набитым ртом, выпученными глазами и щеками, покрытыми инеем. «Что это с тобой»? - спросил он меня. Я, находясь на грани умопомешательства, не могла уже терпеть. Я резко выплюнула всё содержимое моего рта прямо на Вовку. Это была катастрофа! Вовка стоял в полном недоумении от моего поступка. По его фуфайке стекала светло-коричневая масса эскимо, тут же замерзая маленькими сталактитами на Вовкиной груди. Оправившись от моей наглости, он тут же запихнул меня головой в снег. Сказал, что я дура набитая и психопатка и, что он всё расскажет маме и, что вечером меня будет ждать лупань.

Я вылезла из сугроба и поплелась домой. Горе моё не имело границ. Я заревела, даже завыла так, что бабушка выскочила из дома, думая, наверное, что кто-то умер. Она-то не знала, что умерло моё счастье. Я ей сказала, что Вовка толкнул меня в сугроб и ударил, хотя последнего не было. Вечером у меня поднялась температура. Потом у меня была ангина. Я две недели не ходила в школу. Вовку мама наказала, думая, что я заболела из-за него. Хотя, конечно, не иди он тогда ко мне навстречу, всё было бы иначе.

Глава XII. ЗОЛОТАЯ РЫБКА

В начале декабря во время урока к нам в класс пришла директор школы. Она вошла с молодой и очень красивой девушкой. Директор сказала, что эта девушка будет проходить педагогическую практику в нашем классе, и что зовут её Ольга Яковлевна. К этому она добавила, что мы должны её слушаться и уважать, как нашу учительницу Анастасию Петровну. Этого нам говорить было не нужно. Мы всем классом сразу влюбились в Ольгу Яковлевну. Анастасия Петровна была в нашем представлении пожилым человеком, хотя я сейчас думаю, что ей и 50 лет не было, когда она нас учила. Потом, когда я уже школу окончила, а затем и техникум, я встретила Анастасию Петровну на улице. Она шла из школы, где продолжала до сих пор работать. Не знаю почему, но детям всегда больше нравятся молодые учителя.

Ольга Яковлевна всех нас очаровала. Во-первых, она никогда на нас не кричала, как наша «Наська», (так между собой звали мы нашу учительницу). Во-вторых, она была очень хорошенькая внешне: маленькая, миниатюрная, с кудряшками соломенного цвета и ямочками на щеках. Она постоянно что-то выдумывала. Возила нас в цирк. Ходила в лес, где мы разыгрывали сказку «12 месяцев». Там мы водили хоровод вокруг костра и пели «В лесу родилась ёлочка». Это была настоящая зимняя сказка. А однажды она привела в класс скрипача. Он играл на скрипке, прижимая её щекой так нежно, а музыка была такая красивая, что мы все слушали, затаив дыхание. Она объяснила нам, что это музыка композитора Сен-Санса, называется «Умирающий лебедь». На душе было грустно и светло. Нам даже не хотелось разговаривать. Я впервые в своей жизни слушала живую музыку, от которой волосы (кожа) вставала дыбом. Потом, всю свою жизнь, когда я была в театре, в филармонии или в музее, я проверяла искусство на «настоящность», вспоминая то состояние, когда волосы (кожа) встает «дыбом».

Вторая четверть заканчивалась, и в классе шла подготовка к новогодней ёлке. Ольга Яковлевна предложила устроить карнавал. Всем эта идея понравилась. Всем, кроме меня. Я точно знала, что никакого карнавального костюма у меня не будет. Моя мама всегда была на работе. Бабушка занималась хозяйством: обшивала, кормила, убиралась. Старшая сестра, как называла её бабушка, была «никуловка», то есть руками ни шить, ни вязать не умела. В общем, помочь мне было некому. На празднике я должна была читать Деду Морозу большое стихотворение «Зима». Стихотворение я выучила быстро. У меня была очень хорошая память, да и выступать я всегда любила. У меня, как говорила Анастасия Петровна, был громкий голос и хорошая дикция, к тому же я всегда читала с «чувством». Дома, когда мама на меня сердилась, всегда называла меня «артисткой». Это было моё домашнее прозвище, на которое я вовсе не обижалась. Но что делать с карнавальным костюмом, я не знала. Я подошла к Ольге Яковлевне и сказала, что я не буду выступать, поскольку у меня не будет костюма. Она погладила меня по голове и сказала: «Не печалься, мы что-нибудь придумаем».

В конце недели, когда до праздника оставалось три дня, Ольга Яковлевна подошла ко мне на перемене и сказала, чтобы я в воскресенье пришла к ней домой: «Будем шить тебе карнавальный костюм». Она написала на листочке свой домашний адрес и дала его мне. Я, счастливая, в ожидании какого-то чуда, помчалась домой. Это была суббота. Я не могла дождаться, когда она закончится. Чего я только не делала, чтоб скорей наступил вечер, а потом ночь, чтоб наутро идти к Ольге Яковлевне. Я вымыла полы, принесла воды с колонки, чем удивила бабушку, которая по обыкновению несколько раз говорила мне, что надо сделать по дому. А тут я без всяких просьб всё делала сама. Вечером с работы пришла мама, а я всё никак не могла решиться сказать ей, что в воскресенье мне надо идти к Ольге Яковлевне. По воскресеньям мы с сестрой и мамой ходили в баню. Это было обязательно и не обсуждалось. Но мама заметила-таки мое трудолюбие, да и бабушка похвалила меня. Я решилась и сказала, что в баню не пойду, а пойду к учительнице шить новогодний карнавальный костюм. Мыться же я согласна в корыте, на кухне. На моё удивление, мама очень легко согласилась. Бабушка тут же достала чугун с горячей водой из печки, и они с мамой вымыли меня.

Утром я проснулась, когда на улице ещё было темно. Зимой светает поздно, и я подумала, что проспала. Быстро оделась и, не глядя на часы, совсем уже почти вышла из дома. «Куда ты, оглашенная?», - спросила проснувшаяся от моего шума бабушка. «Посмотри на часы»,- сказала она. Бабушка встала, чтоб затапливать печь и включила на кухне свет. Было семь часов утра. «В такую рань по гостям не ходят, подожди, хоть рассветёт», - пробурчала она и продолжила топить печь. Я одетая, в валенках и в пальто, подпоясанном широким солдатским ремнём, чтоб не поддувало, уселась на лавку ждать рассвета. В доме еще все, кроме нас с бабушкой, спали. Время тянулось бесконечно долго. Мне казалось, что я уже два часа сижу на этой лавке и болтаю ногами. На стене напротив меня, висели часы-ходики с бегающими кошачьими глазками. Бабушка уж и гирю подтянула, и часы тикали громко, но стрелки замерли на половине восьмого и дальше не двигались. Я даже глаза зажмуривала, думала, сейчас открою, они и подвинутся. Нет! Не двигались вовсе. Тут я решила, что пойду, пожалуй. Буду идти медленно, там, смотришь, и рассвет наступит. Так и сделала. Вышла из дома и, как мне казалось, медленным шагом двинулась к дому Ольги Яковлевны. Лаяли собаки, прохожих почти не было на улице. Мне казалось, что я еле-еле плетусь. Я даже замерзла немного. Ещё было темно, а я уже была у дома Ольги Яковлевны. Я потопталась около подъезда, ноги стали замерзать. Решила идти, и ждать рассвета около квартиры. Ольга Яковлевна жила на втором этаже. В подъезде было тепло. Я сдвинула с головы платок, сняла варежки, села на корточки около нужного мне номера квартиры и не заметила, как заснула. Проснулась оттого, что кто-то теребил меня за воротник пальто и спрашивал: «Кто ты? Что тебе здесь надо»? Я открыла глаза и увидела, что дверь в квартиру Ольги Яковлевны открыта. Надо мной наклонилась пожилая женщина в ночной рубашке. На плечах у неё был накинут шерстяной платок. Я сказала, что мне нужна Ольга Яковлевна. Женщина повернула голову и крикнула вглубь квартиры: «Олюшка, к тебе тут какой-то мальчик пришел!» Я испугалась, и никак не могла понять: «Почему мальчик?» На мне и правда, пальто было мальчиковое, после брата донашивала, но пуговицы-то бабушка переставила на «женскую» сторону! Правда, стрижка у меня была мальчиковая. Мама стригла нас дома сама «машинкой», как говорится, «всех под одну гребенку». Мальчиков наголо, мне же оставляли челку. Сестре Вале разрешалось носить косички. Волосы у неё были жидкие, и её косички, заплетенные с тряпочками, выглядели, как крысиные хвостики.

Я всё еще стояла у порога квартиры, когда в голубом халатике и в тапочках с помпонами вышла Ольга Яковлевна. «Это ко мне. И это девочка. Зовут её Таня. А это моя мама, Анна Михайловна», - повернув ко мне лицо, сказала Ольга Яковлевна. Мне разрешили пройти в квартиру. Я сняла валенки, пальто, развязала платок. Мне ещё с вечера бабушка сказала, чтоб я надела школьное платье. Оно у меня было «на выход». Его я носила в школу и в гости. Дома же я донашивала то, что оставалось от сестры или то, что «подавали» родственники, после своих выросших детей. Нашу семью все жалели. Мы были бедные, поэтому, приходя к кому-нибудь в гости, где жили иначе, чем у нас дома, я многого не понимала, и не знала, как себя правильно вести.

Меня провели в комнату, где мне всё показалось необычным. Она была раем. Моя бабушка верила в Бога и часто говорила нам, что послушные и добрые дети будут жить в раю, а хулиганов и бездельников (при этом она чаще всего смотрела в сторону брата Гены) ждёт адская жизнь. Рай же она описывала как место, где никто не голодает, где очень красиво, много цветов и очень чисто. Вот примерно так выглядела комната Ольги Яковлевны, куда мне разрешили войти. Чистота была необыкновенная. На окнах висел тюль белейшего цвета. Цветы стояли везде: на полу в кадушке росла пальма, на подоконниках цвели белые и красные герани. Посреди комнаты стоял круглый стол, на котором лежала узорчатая скатерть. Больше всего меня поразило количество книг в стенном шкафу. Я ни у кого не видела столько книг в доме. Я уже тогда решила, что когда вырасту, у меня тоже будет много книг. Я очень любила читать. К тому времени, когда я вошла в комнату, на улице развиднелось и взошло яркое морозное солнце. Оно своими лучами проникало сквозь тюлевые занавески и освещало комнату волшебным сиянием. Как будто снежинки влетели через окно и засверкали хрустальными льдинками, отражаясь в трехстворчатом зеркале.

. Она была все в том же голубеньком халатике и в тапочках с помпонами. Она и вправду была «Олюшкой», а не той Ольгой Яковлевной, которая приходила на уроки в строгом коричневом костюме и белой блузе. Анна Михайловна позвала нас на кухню. Я села на диван и сказала, что я уже завтракала. «Мы просто попьём чаю»,- предложила Ольга Яковлевна. Меня усадили за стол. От всего увиденного я потеряла дар речи и, как китайский болванчик, кивала головой, со всем соглашаясь. На столе была тарелка, где лежали бутерброды с колбасой, стояла вазочка с вареньем, а в плетеной корзиночке лежали шоколадные конфеты.

Дома, если к нам приходили гости, нас, детей, кормили заранее, и к столу подходить не разрешалось. Я несколько растерялась. Мне никогда не приходилось сидеть вместе с взрослыми за таким богатым столом. Ольга Яковлевна сама налила мне чаю и положила на блюдце бутерброд. В животе у меня предательски заурчало. Я руками пыталась его прикрыть. Анна Михайловна и Ольга Яковлевна делали вид, что ничего не замечают. Они громко обсуждали планы на сегодняшний день. Я видела, что на меня никто не обращает внимания, и стала есть всё подряд, что было на столе. Очнулась я тогда, когда поняла, что бутерброды как-то кончились и в вазе почти нет конфет, а около моей чашки лежит куча фантиков.

«Ну, что ж, пора за дело»,- сказала Ольга Яковлевна. «Да и мне пора. Пойду, навещу свою сестру, приду поздно. Так что вы уж справляйтесь тут без меня»,- сказала Анна Михайловна и ушла. Мы пошли в комнату, Ольга Яковлевна сняла со стола красивую узорчатую скатерть. Потом выдвинула ящик комода и достала оттуда голубое капроновое платье, отделанное белой атласной лентой. Оно было похоже на облако. Ольга Яковлевна сказала, что в этом платье она была на выпускном вечере после восьмого класса, а сейчас оно ей мало. «Вот из него-то мы и будем делать тебе костюм «Золотой рыбки». Я чуть не лишилась рассудка. Не могла поверить, что из такой красоты у меня будет карнавальный костюм. Но Ольга Яковлевна быстро сняла с меня мерку. Взяла ножницы и стала кроить платье. Мне же она сказала, чтоб я не бездельничала и смастерила себе корону. «Какая же золотая рыбка и без короны?», - сказала она. Я из картона вырезала по размеру моей лысой головы корону. достала несколько стеклянных ёлочных игрушек, завернула в тряпку и велела разбить их скалкой на мелкие кусочки, что я и сделала с большой охотой. Потом намазала корону клеем и обсыпала битыми игрушками. Корона засверкала так, как будто была усыпана настоящими бриллиантами. К этому времени платье тоже было уже почти готово. Из того же ящика, где лежали ёлочные игрушки, мы выбрали бумажных рыбок, покрытых розовой и голубой фольгой и стали пришивать к платью. По низу платья Ольга Яковлевна пришила ещё синюю атласную ленту, предварительно собрав её на ниточку. Получилась оборочка, похожая на морскую волну. Всё это надели на меня, и Ольга Яковлевна стала критически меня осматривать. Мне нравилось всё. Я ощущала себя счастливейшим человеком на свете!

Но моему кумиру, моей спасительнице, что-то не нравилось. Она сказала: «Снимай корону! Не может у золотой рыбки не быть волос». Я чуть не расплакалась: «Где же я возьму волосы, если их нет и быть не может». критически посмотрела на куклу, которая в кокошнике и сарафане сидела у них на комоде. У этой куклы было две длинные косы. «Что ж»,- сказала Ольга Яковлевна: Придется тебе, красавица, пожить с короткой стрижкой. Вон у тебя кокошник, какой красивый, так, что ты и без кос не подурнеешь». Она взяла ножницы, я даже подумать ничего не успела, как она отстригла кукле обе косы. Потом она их распустила, намазала изнутри корону клеем и по волоску, маленькими прядями приклеила волосы куклы изнутри к короне. Получилась корона с волосами. Это было чудо! «Только мы маме ничего не, скажем»,- подмигнула мне Ольга Яковлевна. Во время нашей совместной работы «Олюшка» что-то напевала. Мы о чем-то с ней говорили, много смеялись. Было так хорошо и уютно в этом доме, что хотелось расплакаться. Очень захотелось здесь жить всегда. «Хорошо бы было, если б Ольга Яковлевна предложила остаться у них насовсем», - мечтала я.

Она велела надеть наряд, уже с короной, и громко прочитать «Зиму» Пушкина. В это время в комнату вошла Анна Михайловна. Я громко с выражением стала читать стихотворение, закончила и поклонилась. Мои слушатели зааплодировали. Анна Михайловна нашла мой костюм восхитительным. Потом сняла с моей головы корону, пригладила на ней волосы, посмотрела на стриженую куклу, укоризненно покачала головой и, ничего не сказав, ушла на кухню. Я испугалась, что Ольгу Яковлевну будут ругать, но она погладила меня и сказала: «Ничего, ничего. Все будет нормально. Зато костюм получился замечательный». Я не верила, что всё это происходит со мной. Хотелось ущипнуть себя, чтобы убедится, что это не во сне, а наяву.

Времени прошло уже много, и живот опять предательски заурчал. Мы сели за стол. Он был покрыт белой скатертью с голубыми маленькими цветочками, похожими на незабудки. Это выглядело нарядно и празднично! Анна Михайловна улыбалась и совсем не говорила про обстриженные волосы у куклы. Это значило, что она не сердилась вовсе, и настроение моё улучшилось. Мне стало весело и радостно. Я почувствовала себя свободно, и совсем перестала стесняться. Анна Михайловна положила передо мной вилку и нож. Нож не такой, каким режут хлеб, а какой-то закругленный. Это меня озадачило. Ну, с вилкой я еще могла понять, что делать, хотя дома всегда ели ложками. Вилкой, пожалуй, в нашей семье проковыряешься, так и голодным останешься. Но ножами в нашем доме резали хлеб и чистили картошку, а чтобы ели, пользуясь приэтом ножом, я ни разу не видела. Нет, конечно, в кино про старую жизнь, где барыни сидели за столом, и даже фрукты резали ножом, я конечно, видела. Но то в кино!

Пока я всё это обдумывала, Анна Михайловна поставила передо мной тарелку, на которой горкой лежало очень вкусно пахнущее лавровым листом картофельное пюре. На вершине этой белоснежной нежной массы был вдавлен кусочек сливочного масла. Он лежал в горячем пюре, как в кратере еще не потухшего вулкана. Рядом, разлеглась толстущая, с блестящей коричневой коркой, сарделька, от которой исходил такой вкусный запах, что хотелось скорее схватить её прямо рукой и немедленно откусить. Тут я посмотрела на Ольгу Яковлевну и увидела, как она аккуратно воткнула в сардельку вилку, и ножом режет её на кусочки. Я уже освоилась в этом доме и чувствовала себя свободно. Поэтому, взяв в одну руку нож, а в другую вилку, я быстро, со всего маху воткнула её в сардельку. Но сарделька повела себя как-то странно. Она вместе с вилкой скользнула по тарелке, и весь мой белоснежный вулкан из пюре с желтым сливочным кратером лавой сполз на белую скатерть с голубыми незабудками. Это была катастрофа! Вся моя лихость и удаль, с которой я приступала к еде, мгновенно улетучились. С ужасом смотрела на содеянное мною. Стыд охватил всё моё существо. Мне было так жалко себя, и этой вкусной еды, и этой красивой скатерти, и всего, что меня окружало, что я зарыдала во весь голос. Я закрыла лицо ладонями. Слёзы и сопли текли по моим пальцам.

Я понимала, что меня уже никогда не позовут в этот дом и не предложат остаться жить здесь навсегда. Вдруг я почувствовала, что кто-то сырым мягким полотенцем вытирает моё лицо. Это была Анна Михайловна. Она гладила меня по голове и всячески утешала. Она говорила, что ничего страшного не случилось, что скатерть отстирается, а еды ещё хватит на всех. В это время Ольга Яковлевна как то незаметно и быстро убрала все мои «художества». На стол постелили другую скатерть, а передо мной опять стояла тарелка с дымящимся картофельным пюре и все с той же, проткнутой мною так лихо сарделькой. Только на этот раз Анна Михайловна дала мне ложку и сказала, чтоб я ела, как мне удобно. А потом был ещё очень вкусный компот с урюком, очень вкусный! Уж тут-то я знала, что ягоды из стакана надо доставать не руками, а ложечкой, чем очень порадовала Анну Михайловне и Ольгу Яковлевну. В общем, обед, ко всеобщему удовольствию, закончился без разбитых стаканов и с чистой скатертью.

Мы вернулись в комнату. Ольга Яковлевна попросила еще раз надеть мое великолепное платье и корону. Ей хотелось, чтобы Анна Михайловна могла получше всё рассмотреть. Меня поставили на стул и велели поворачиваться в разные стороны. Потом, во взрослой жизни, у меня никогда не было такого красивого наряда, от которого я была бы так же счастлива, как тогда. Я читала стихи - все, какие знала. И вдруг, во время очередных аплодисментов, Ольга Яковлевна сказала: «А сарделька–то, как лягушка, скакала по столу». Тут мы все начали смеяться так, что я чуть со стула не упала.

На новогоднем карнавале мой костюм признали лучшим, а за стихотворение Дед Мороз вручил мне гостинцы. Я видела, как Ольга Яковлевна мне подмигнула. Я ведь никому не рассказывала, откуда у меня появился этот красивый наряд. И о том, как во время обеда сарделька «как лягушка, прыгала по столу». Это был наш с Ольгой Яковлевной секрет.

А Золотая рыбка, в чьём костюме я была на карнавале, ещё много раз исполняла мои желания. Все они были связаны со встречами добрых и замечательных людей, которые помогали мне идти по жизни.

Глава XIII. КРЫЖОВНИК

История эта произошла в конце июня. Тогда мне было восемь лет. Я только что окончила первый класс. В начале июля я должна была по профсоюзной путёвке с маминой работы ехать в пионерский лагерь. Каникулы уже начались. Лето стояло теплое. Я была свободна, особо никто за мной не приглядывал. Можно было гулять, где хочешь и сколько хочешь. Мама звала домой, когда уже наступал вечер. Жили мы в частном доме, и у нас был сад. Там росли всякие деревья: вишни, яблони, сливы. Ну и кусты были разные: смородина, малина, крыжовник. Мои старшие братья, Генка и Вовка, соорудили в саду шалаш. Сделали они его из веток вишни и старых досок, которые валялись в сарае, куда складывали дрова. Шалаш свой они поставили вплотную к огороду нашей соседки, тети Дуси «Безручки». Её все так называли на улице.

Бабушка рассказывала, что в молодости тётя Дуся работала на текстильной фабрике, где ей оторвало кисть руки. Тётя Дуся ходила к нам домой каждый день. Для этого в наше время не нужен был какой-либо повод. Тогда было принято ходить по соседям и сидеть там целыми днями. Даже разговаривать было не обязательно, если не было тем для разговоров. Это называлось: «пойду посижу» у Шурки, или у Маньки, или у ещё кого-либо. Это было такое времяпрепровождения. Сосед становился как бы членом семьи. С ним делились новостями, обсуждали семейные проблемы, прислушивались к его советам, если, конечно, уважали. Тётю Дусю уважали. Она дружила с моей мамой. Надо сказать, что с моей матерью на улице дружили многие. Она считалась человеком добрым, всем хотела помочь. Моя мама была весёлая, хотя и несколько взбалмошная.

Продолжаю историю. Я сидела дома и обдумывала, что взять с собою в пионерский лагерь. Ехала-то я в первый раз. Как-то я там устроюсь? Подружусь ли с кем? Вот за этими раздумьями и застала меня двоюродная сестра Галя Баранова. Она была дочерью тёти Матрёны, старшей сестры моей матери. Всего у тёти Матрёны было тринадцать детей: двенадцать девочек и один мальчик, Коля. В отличие от нашего орущего и вечно ругающегося семейства, семья Барановых была очень спокойная и дружная. Эту «крепость» создавала тётя Матрёна. Женщина она, в отличие от нашей матери, была тихая и спокойная. У неё были очень красивые, большие, серого цвета, очень добрые глаза. В доме у них всегда было чисто и уютно. К ним я очень любила ходить «посидеть». Придёшь, сядешь на лавку и наблюдаешь, как у них всё ладно да складно происходит. Так было, если дома не было дяди Гриши, мужа тёти Матрёны. Он, вместе с другим моим дядей Степаном, мужем другой маминой сестры, тёти Поли, работал колодезником. Ходили по городам, посёлкам и деревням рыть колодцы. Заказов было много, а потому дядя Гриша бывал дома редко. Дядя Гриша, когда приходил домой и отдыхал несколько дней перед тем, как опять идти на работу, напивался в «стельку» и начинал всё своё семейство «гонять», как у нас говорили. Дети прятались у соседей, а тётя Матрёна часто прибегала в наш дом. К нам дядя Гриша ходить побаивался. Моя мать дралась с ним, и не раз. Она и с дядей Колей Ивановым дралась, заступаясь за дочь тёти Матрены, Маню. Оба они, дядя Гриша и Коля Иванов, работали в одной артели и, когда напивались, становились «форменными дураками»: бегали за женами с палкой по улице, ругались матом, в общем, были они дебоширы и хулиганы. И, надо сказать, до самой смерти не поумнели. В те времена было не принято разводиться. Детей было помногу, зарабатывали в основном мужья, и жены зависели от них полностью.

Я не скажу, что мы с Галей были подружками. Она жила на 1 Санаторной улице, а я на 2-ой. У нас были разные компании, к тому же Галя была старше меня на год, и это тоже имело некоторое значение. Она всегда старалась мною командовать. Галя иногда приходила ко мне, и мы с ней играли. Вот и в этот раз она пришла, и мы пошли с ней в шалаш играть «в секреты». Это была одна из любимейших наших детских игр. Надо было набрать разных цветных стёклышек, бусинок, пуговичек, фантиков от конфет. Потом вырыть ямку в земле, сложить туда всё и аккуратно закрыть это «богатство» прозрачным стеклом. Сверху засыпать песком. Место это надо было обязательно заметить, палочку, например, воткнуть, чтоб знать, где зарыт твой «секрет». А товарищ твой делал свой «секрет». Потом ты идёшь его «секрет» смотреть, а он твой. Какие только чудеса не возникают в твоём воображении, когда начинаешь аккуратно и неторопливо очищать стеклышко! Что только не выдумаешь, глядя на хаотично собранные «сокровища» под простым стеклом!

Мы с Галей пошли в шалаш играть в «секреты». И вдруг Галя говорит: «Смотри, какой у «Безручки» крыжовник громадный поспел». И правда, смотрим через забор: стоит в огороде тёти Дуси куст крыжовника, а на нём множество крупных лохматых ярко-зелёных ягод. Ветерок их, как шарики на новогодней ёлке, покачивает, просто глаз оторвать невозможно.

До прихода Гали я сидела и думала о том, что мне взять с собой в пионерский лагерь и в чём туда ехать. Гардероб был невелик. У меня всего было одно новое платье. Мама недавно ездила в Кисловодск лечить желудок и впервые за всю жизнь привезла два подарка. Это были красно-синий резиновый мяч и платье.

Сначала про мяч. Он блестел так, что его очень хотелось облизать. Лежал он в сеточке, которая была на длинной верёвочке, если её отпустить, мячик можно было вынуть. Сеточка как бы распускалась. Потом можно было потянуть за верёвочку, закинуть сеточку с мячом за плечо и гордо пройтись мимо уличных друзей: «Смотрите, что у меня есть! Может, сыграем?» Игра в мяч было любимое наше занятие. Иногда, до хрипоты спорили, во что будем играть сегодня. Мячом играли в «свечу», «попа - гонялу», в «набивки», «съедобное - несъедобное», в общем, игр было море.

Вторым же подарком было платье. У меня никогда не было своего нового платья. Я или донашивала за сестрой, или мне что-то из маминых платьев и своих юбок шила бабушка. Иногда приносили, вернее, «подавали» родственники, после своих выросших детей. А тут своё, новое и даже не «на вырост». Платье было штапельное, желтое с черными подковками по рисунку. Оно было на резинке по талии, рукава фонариками. Самым восхитительным в нём был вырез - «слёзкой». Воротник платья был отделан черным кантом, который завязывался на красивый бантик. Я была в восторге. Мама сказала: «Надень новое платье, пусть соседи посмотрят».

Вот в этом платье, еще не выходя на улицу, я пошла играть с Галей в шалаш. Насладившись видом соседского крыжовника, Галя подала идею. Она предложила залезть в огород тети Дуси и нарвать крыжовника, благо у примыкавшего к шалашу забора одна доска еле держалась на гвозде. Легко отодвинув доску, мы прошмыгнули в соседский огород. У тёти Дуси окно кухни выходило в сад. Часто соседка, попивая чаёк, любовалась красотами своих насаждений. Мы присели у куста и стали быстро собирать ягоды. Галя рвала в подол. Я же клала ягоды через «слёзку»- за пазуху, благо платье было на резинке. Когда моя резинка еле удерживала набранные мною ягоды, я подняла глаза от куста крыжовника и поглядела на кухонное окно тёти Дуси. Тут мне показалось, что я увидела лицо моей соседки, которая укоризненно покачивала головой и грозила пальцем. Меня как будто ударило током. Я сказала Гале, что видела в окне тётю Дусю. Мы перестали собирать крыжовник и полезли со своим грузом обратно в шалаш. Там я оттянула резинку на платье. Получилась целая гора крыжовника. Галя тоже высыпала свои ягоды из подола и сказала: «Давай есть»! Я взяла большую лохматую ягоду, надкусила её, и кислый сок заполнил мой рот. В это время у меня перед глазами возникло укоризненное лицо тёти Дуси. Внутри будто что–то оборвалось. Меня охватил ужас, и мне стало плохо. Слюна подступила к горлу, и я еле успела выскочить из шалаша. Открылась сильная рвота, моё нутро всё «выворачивало» наружу.