Хаим Соколин. Голые короли. Записки идеалиста (стр. 3 )

Но, пожалуй, наиболее ярким примером является Кувейт, само название которого служит синонимом нефтяного богатства. Мало кто знает, что в 20-30-е годы “разведочная судьба” Кувейта поразительно напоминала нынешнюю “разведочную судьбу” Мертвого моря. Эта история настолько поучительна, что ее следует рассказать подробнее. Асфальт и выходы тяжелой вязкой нефти на поверхность были известны в Кувейте, как и в районе Мертвого моря, с давних времен. Во время Первой мировой войны асфальт даже использовался для покрытия дорог. В 1913 году эмир Кувейта предложил Англо-Иранской нефтяной компании (АИНК) разведочную концессию на очень выгодных условиях. К тому времени АИНК уже открыла крупное месторождение Меджид - Сулейман в юго-западном Иране и вводила в разведку новые районы. Но компания отклонила предложение, считая перспективы сомнительными, а территорию слишком малой для проведения масштабных поисков (площадь Кувейта 19 тысяч квадратных километров, что соизмеримо с площадью Израиля). Настойчивые попытки эмира заинтересовать АИНК закончились только в 1925 году, когда появился официальный отчет ее главного геолога Гуго де Бокха, авторитетного знатока региона Персидского залива, в котором утверждалось: “Особенности геологического строения Саудовской Аравии и Кувейта исключают наличие здесь залежей нефти. Что касается тяжелой нефти и асфальта, то это лишь остатки разрушенных месторождений” (если бы авторы теории флашинга в районе Мертвого моря изучали мировую историю разведки нефти, они вряд ли решились бы повторить это утверждение слово в слово). Сегодня заключение де Бокха может насмешить даже школьника, но тогда Кувейт еще не был Кувейтом. После этого отчета две другие крупные компании, владевшие месторождениями в соседнем Ираке и проводившие там разведку, отвергли предложение эмира. Теперь они точно знали, что “в Кувейте нет нефти”. Так же вели себя все остальные компании, к которым он обращался. Это продолжалось до 1937 года, когда на сцене появилась американская компания Галф Ойл, которая “не знала, что в Кувейте нет нефти”. Применив open mind approach и проведя собственные независимые исследования, компания разработала новую разведочную концепцию и открыла самое крупное в мире нефтяное месторождение Эль-Бурган.

Этот пример лишний раз подтверждает простую истину -- для того, чтобы нефть была обнаружена, одного ее присутствия в недрах недостаточно. Нужны геологи, умеющие читать “геологические иероглифы”. Впрочем, это в равной мере необходимо для любой науки -- медицины, физики, химии и других. Все наблюдают одно и то же в своих областях, но не все правильно оценивают то, что наблюдают. В каждом районе геология существует до того момента, пока не появляется первый геолог. С этого времени геология уступает место интерпретации. А интерпретация может быть правильной и ошибочной, в зависимости от знаний и личного опыта интерпретатора.

Поэтому, зная достаточно хорошо нефтяную геологию и историю разведки в разных странах, я пришел к выводу, что теория разрушения залежей пресными водами, которая была столь популярна в Израиле, не соответствует реальной геологической обстановке. В Венесуэле и в штате Вайоминг, США крупные залежи нефти контактируют с еще более пресными подземными водами, чем в районе Мертвого моря. Иными словами, район был “тот”. Что же было “не то”? Для ответа на этот вопрос нужно было выполнить вторую часть работы -- анализ разведочной концепции. Помня слова Гедалии о психологическом факторе, я понимал деликатность задачи. В каждой стране может оказаться собственный Гуго де Бокх. А в Израиле никого нельзя затрагивать.

Глава 10. Приезд нецелесообразен

Примерно через год после начала работы произошло событие, которое заставило меня кое о чем задуматься. По каким-то делам я зашел в Иерусалимское отделение Сохнута (Еврейское Агентство), и начальник отдела алии Бенцион Фикслер попросил секретаря принести мой файл. Он раскрыл его, и в этот момент его вызвали в другую комнату. Папка оказалась открытой на первом подшитом в ней документе. Это было письмо на иврите. Поразительной была дата письма — оно было написано за год до моего приезда в Израиль! К внутренней стороне папки был приклеен бумажный конверт, в котором лежало что-то объемное. Когда Фикслер вернулся, я спросил его, что это за письмо и каким образом оно могло появиться в то время, когда я еще находился в России и даже не обращался за получением визы? Он прочитал его и сказал, что это ответ Геологической службы на запрос, поступивший через посольство в Риме.

— Что говорится в письме? — спросил я.

— Здесь написана какая-то глупость, будто они рассмотрели документы и считают твой приезд нецелесообразным, — с неохотой ответил Фикслер.

-- Письмо адресовано мне. Я бы хотел забрать его.

-- Оно адресовано не тебе, а Сохнуту и посольству в Риме. Поэтому я не могу отдать его. Оно должно остаться у нас.

-- Пусть так, но сделай мне копию.

-- Копия и оригинал -- одно и то же. Ты не можешь получить письмо. Оно тебе не нужно.

-- А что в конверте? -- спросил я.

Фикслер заглянул в него.

-- Здесь какая-то книга. Она пришла вместе с письмом, -- он вынул ее.

-- Это моя книга.

-- Твоя? Можешь забрать, если хочешь.

Я взял книгу. Они даже не захотели оставить ее для технической библиотеки. Незаинтересованность была полная и демонстративная.

-- Кто подписал письмо?

-- Доктор Иехезкель Друкман, -- сказал Фикслер, взглянув на подпись.

Еще не осознав полностью смысл письма, я испытал шок от этой очень уж знакомой формулировки. Ах да, конечно, — это же стандартная формулировка ОВИРа: "Рассмотрев... считаем выезд нецелесообразным". Вот где "отказ" настиг меня! Не успев подать документы в ОВИР, я уже попал в отказники здесь, в Израиле. Было над чем задуматься…

— Почему же ты не переслал письмо в Рим? — с трудом сдерживаясь, спросил я.

— Мы не отправляем такие письма, — сказал Фикслер. И, увидев выражение моего лица, добавил -- Не стоит волноваться. Ты же работаешь. Мы знали, что все будет хорошо. В Израиле никто не умирает с голоду.

— Но как ты посмел перехватить личное письмо?

—Моя задача привозить евреев в Израиль, а не отпугивать их, —невозмутимо ответил Фикслер.

Самое любопытное в этой истории то, что волноваться действительно не стоило. Как я узнал впоследствии, любая научная или профессиональная организация в Израиле — университет, институт, госпиталь — отвечают на подобные запросы, точно так же, делая все возможное, чтобы предотвратить приезд коллег. В моем случае возмутительным был лишь факт перехвата письма Сохнутом. Это стало возможным из-за того, что израильское посольство в Риме отправило мой запрос не непосредственно в Геологическую службу, а сделало это через Еврейское Агентство. И поэтому ответ Друкмана был тоже передан ему. Все остальное вполне вписывалось в рамки профессиональных взаимоотношений в Израиле. Из-за этого страна теряла, теряет и будет терять нужных специалистов в науке, технике, медицине и других областях.

На следующий день, встретив на работе Друкмана, я сказал, что только вчера случайно узнал о содержании его письма, и спросил, чем это было вызвано. Друкман на миг задумался и начал грызть ногти. Потом, не вдаваясь в объяснения (да и какие могли быть объяснения, если вся пропаганда на русском языке твердила одно -- приезжайте, историческая родина ждет вас, вы нужны ей), ответил без малейшего смущения: “Письмо было согласовано с руководством. Все были уверены, что ты получил его”. Теперь мне стали, наконец, понятны слова директора Геологической службы Эли Зоара, сказанные год назад при первой встрече с ним: “Я слышал о вас. Был бы рад помочь, но бюджет ограничен, вакансий нет”. Итак, моя судьба была разыграна двумя шулерами -- один послал “черную метку”, другой перехватил ее. Оба действовали от имени респектабельных (по израильским нормам) учреждений, представления которых о жизненных интересах маленькой страны были диаметрально противоположными. Сохнут (и правительство) были зазывалами, Геологическая служба (и многочисленные другие государственные организации, в том числе университеты) -- вышибалами. Ну что ж, начало было многообещающим. Что еще можно будет ожидать в такой среде обитания, к чему следовало готовиться? Как потом оказалось, вопрос этот не был праздным…

Здесь следует забежать вперед и сказать о своеобразной роли правительства в истории алии. Как уже отмечалось в первой главе, из восьми семей летевших с нами в самолете Москва - Вена, почти 90 % направлялись не в Израиль, а в США. Такое соотношение было весьма устойчивым в конце 70-х и в 80-х годах. В 1986 году премьер министром стал Ицхак Шамир, сделавший своей главной задачей переломить эту тенденцию. Естественно, не путем превращения Израиля в более привлекательную страну, а путем беспрецедентного давления на администрацию и еврейскую общину США с целью заставить их отказаться от приема советских евреев и предоставления им статуса беженцев. Его усилия увенчались успехом, и в 1годах миллионный поток беженцев был перехвачен и развернут в сторону Израиля. В подавляющем большинстве случаев против их воли. Советские евреи были лишены права свободы выбора, который проходит красной нитью через Тору. На похоронах Ицхака Шамира 2 июля 2012 года это “достижение” отмечалось как его величайшая заслуга перед алией. При этом использовался эзопов язык. Так, премьер министр Натаниягу сказал: “Благодаря Ицхаку Шамиру советские евреи получили возможность сделать осознанный выбор -- сначала познакомиться с Израилем, а потом, если не понравится, уехать в Америку”. Он, конечно, знал, что уехать “потом” было не так-то просто -- беженцы теряли свой статус и превращались в обычных иммигрантов, да и денег для еще одной эмиграции у неимущих советских евреев не было. И, тем не менее, 80 тысяч человек из этой волны алии по официальным, вероятно, заниженным данным уехали из страны. Считается, опять же по официальной версии, что это в основном репатрианты, у которых были проблемы с подтверждением своего еврейского происхождения. Разумеется, это не так. рассказал на радио РЭКА в день похорон Шамира, что в год массовой алии покойный премьер министр во время интервью с ним воскликнул с искренним недоумением: “Почему они не голосуют за нас (т. е. за Ликуд - Х. С.)! Ведь мы же привезли их в страну”. Ему и в голову не приходило, что именно поэтому и не голосуют… Этот наивный вопрос-восклицание показывает всю глубину непонимания главой правительства созданной им проблемы. Впрочем, таким же непониманием репатриантов отличались все другие премьер министры -- до и после него.

Но вернемся к письму Друкмана. Его перехват был, скорее всего, исключительным случаем в истории советской (российской) иммиграции. Более частыми были запросы потенциальных репатриантов, посланные будущим коллегам или работодателям напрямую, минуя Сохнут. Расскажу одну такую историю. Она связана с всемирно известными киевскими математиками братьями Григорием и Давидом Чудновскими. В 1978 году, после многолетнего отказа они получили разрешение на выезд из СССР. В борьбе за них принимали участие ученые и научные организации многих стран, в том числе израильские. Первоначальным твердым намерением Чудновских была алия в Израиль. Однако, как говорится -- на всякий случай, они (как и я в свое время) сообщили израильским коллегам в Тель-Авивском и Иерусалимском университетах о своих планах. Вскоре был получен ответ. Оба университета по бюджетным соображениям считали их приезд нежелательным. Потрясенные и разочарованные Чудновские вынуждены были изменить направление и отправиться в США. Израильские газеты много писали о борьбе за их выезд, а когда разрешение было получено началось ликование по поводу их предстоящего приезда в Израиль. И вдруг имя Чудновских исчезло со страниц газет. Они проехали мимо, и пресса потеряла к ним интерес. Широкая публика так и не узнала о причине, заставившей их изменить маршрут. Остается добавить, что на приеме, устроенном по поводу их приезда в США, президент Колумбийского университета сказал, что Григорий Чудновский входит в пятерку крупнейших математиков мира. Эту историю рассказал мне доктор Абрам Энглин, близко знавший семью Чудновских.

В Иерусалимском отделе трудоустройства репатриантов висит постер, изображающий человеческий мозг в разрезе. Надпись на английском гласит: Grey matter matters in Israel (серое вещество имеет значение в Израиле). Вопрос лишь в том -- насколько серое?

Судьба ученых и специалистов, выходцев из СССР (России), активно обсуждается в русскоязычной израильской прессе и интернет-изданиях. При этом сами “неудачники”, в силу психологических и этических причин, хранят молчание. Настоящие “Записки” -- скорее исключение, чем правило. Высказываются обычно те, кому повезло, кто оказался востребованным, и потому доволен жизнью и собой (такие, разумеется, тоже есть). Приговор некоторых из них в отношении менее удачливых коллег беспощаден и благоухает самодовольством. Вот два примера. Профессор физики Марк Азбель: “Тот, кто действительно чего-то стоит, без труда находит работу”. Профессор физики Мирон Амусья: “За бортом оказались те, кто по возрасту, ненужности профессии, чрезмерной самооценке или просто плохой подготовке -- не вписались в израильскую жизнь… они существуют в воображаемом мире… пытаются насадить… не хотят признать… и т. д.” Кто же эти “люди за бортом”? Вот навскидку несколько имен. Доктор технических наук один из ведущих нефтяных геофизиков в СССР, живет на пособие. Доктор экономических наук работает охранником (его шансы получить работу по специальности стали нулевыми, когда по просьбе интервьюировавшего его профессора показать свои работы, он принес чемодан книг и журналов). Доктор медицинских наук Шалва Марди, крупнейший специалист по кожным болезням. Был выдавлен коллегами из Израиля, уехал в Швейцарию и создал там всемирно известную клинику. Список можно продолжать и продолжать...

Но, пожалуй, самым вопиющим (и показательным) из известных мне примеров является судьба моего друга Герца Франка, выдающегося режиссера-документалиста, получившего за свои фильмы множество международных призов и премий в Испании, Франции, Германии, Японии и в других странах Ему посвящены статьи во всех энциклопедиях по кинематографии, не говоря уже о Еврейской Энциклопедии. Его книга-руководство о документальном кино неоднократно переиздавалась в разных странах. Приехав в 1994 году в Израиль (между прочим, с беглым ивритом), Герц предложил свои услуги факультету кинематографии Тель-Авивского университета. И получил ответ: “В связи с сокращением штатов и финансовыми проблемами, мы не сможем предоставить вам работу”. Это равносильно тому, как если бы физический факультет отказал в работе лауреату Нобелевской премии. Позже Герц рассказал в интервью иерусалимской газете Кол а-Ир (январь 2002 г): “Я тогда еще был идеалистом, оставившим в Латвии блестящую карьеру и приехавшим в Израиль в возрасте 68 лет. И я написал им, что буду рад преподавать бесплатно. Они мне даже не ответили. В Израиле думают, что если кто-то готов работать бесплатно, то он идиот. А кому нужно, чтобы идиот преподавал студентам? Я не жалуюсь и не разочарован. Я просто надеялся, что могу быть полезен”. Остается добавить, что период с момента приезда в Израиль и до настоящего времени (2012 г) стал одним из самых плодотворных и творчески насыщенных в его жизни. Герцу сейчас 86 лет, а график его зарубежных поездок напоминает расписание оперной звезды -- просьб на показ его фильмов, мастер-классов и приглашений в жюри международных кинофестивалей больше, чем он может позволить себе физически. При этом он продолжает снимать фильмы во многих странах, за исключением Израиля. Одними из тех, кто несказанно рад всему этому, являются руководители факультета кинематографии, И их радость, разумеется, вызвана тем, что они сразу же разглядели угрозу и обезопасили себя от такого конкурента. Таков еще один “человек за бортом”.

Еще более печально то, что такие местечковые нормы взаимоотношений существуют не только в науке и искусстве. В своей автобиографии Ариэль Шарон рассказывает, как в 1968 году начальник генштаба Хаим Бар-Лев отказался продлить его контракт, то есть заставлял покинуть армию. Шарон был в то время 40-летним генералом, одним из лучших в стране. Поводом для конфликта послужила дискуссия о так называемой линии Бар-Лева (израильский вариант «линии Мажино» вдоль Суэцкого канала). Шарон высказался против ее строительства, считая саму концепцию устаревшей и неэффективной. Война 1973 года показала, насколько он был прав. Но тогда, в 1968 году, Шарон удержался в армии только благодаря вмешательству всесильного министра финансов Пинхаса Сапира, который был обеспокоен возможной потерей голосов на выборах, если Шарон присоединится к Ликуду. А ведь могло сложиться и по-другому, и Бар-Леву удалось бы изгнать Шарона из армии. И в 1973 году Шарон, вопреки приказу Генштаба, не форсировал бы Суэцкий канал и не обеспечил бы перелом в войне. Но, как известно, история не терпит сослагательного наклонения. Не будем и мы заниматься вопросом “что было бы если… “, а вернемся к своим делам.

Как-то богатый американский еврей Самуэль Эйзенштат, тесно связанный с разведкой нефти в Израиле, заметил в разговоре со мной: “Все те сложности, которые существуют в отношениях между людьми в любой стране, в Израиле увеличены в тысячу раз”. Но все это я узнал значительно позже. А тогда, после разговора с Друкманом, я почувствовал себя не прошеным гостем, которому прямо сказали, что его не хотят здесь видеть, но он все же нахально явился и даже занял рабочее место. “Израильские братья” были, разумеется, уверены, что письмо дошло до меня. Да, было над чем задуматься…

Вспомнился холодный прием у директора Геологической службы, который, несомненно, отражал политику Министерства энергетики, в состав которого она входила. Потом, когда я уже начал работать, один из коллег сказал мимоходом: “Так ты, Хаим, все-таки решил приехать”. Это “все-таки” я тогда не понял, а сейчас все становилось на свои места. Действительно, получалось, что Фикслер прав -- у Сохнута одни задачи, у Министерства энергетики -- другие. Впрочем, через много лет мне предстояло поближе познакомиться с нравами этого Министерства.

А что касается двух вышеназванных профессоров физики и всех, кто разделяет их самодовольные взгляды, то приведу слова великого американского актера Кирка Дугласа (Иссура Гершелевича Даниеловича): “И мой отец, и Марк Шагал покинули Россию. Шагал стал всемирно известным парижским художником, а мой отец - старьевщиком в Нью-Йорке. Таланты евреев многообразны”. Кто-то увидит в этих словах правдивую шутку, а кто-то -- шутливую правду…

Глава 11. Бурение под городским фонарем

Я должен очень кратко и схематично остановиться на некоторых геологических вопросах, без которых дальнейший рассказ не будет понятным. Геологическое строение района Мертвого моря можно упрощенно изобразить как систему из трех структурных зон, протягивающихся параллельно западному берегу и ступенчато погружающихся по разломам с запада на восток, то есть от Иудейских гор к центральной части моря. Иными словами, каждый геологический пласт залегает на относительно небольшой глубине во внешней, наиболее западной зоне, затем резко опускается на большую глубину в средней зоне, и, наконец, опускается еще ниже в центральной зоне, основная часть которой занята морем. Однако южнее береговой линии, в районе Арват Сдом, центральная зона расположена на суше.

Если представить себе поперечный геологический разрез с запада на восток, от Иудейских гор до морской границы с Иорданией, то мы увидим как бы гигантскую лестницу, верхняя ступень которой шириной около двух километров проходит через крепость Масада, средняя ступень шириной от 2. 5 до 5 километров расположена на 500 метров ниже, и, наконец, нижняя ступень шириной 5-6 километров находится на 3500 метров ниже средней. От границы по направлению к иорданскому берегу картина повторяется в обратном порядке. Важнейшим элементом геологического разреза центральной зоны является соленосный пласт, достигающий толщины трех километров в соляных куполах и становящийся значительно более тонким между ними.

Распределение скоплений нефти в регионах, имеющих подобное геологическое строение, изучено достаточно хорошо. Именно этой проблеме была посвящена моя докторская диссертация. Основные, наиболее крупные залежи располагаются, как правило, непосредственно под соленосным пластом в центральной зоне. Мелкие скопления полупромышленного значения или залежи-сателлиты могут образовываться в более высокой средней зоне, хотя их присутствие там необязательно. И, наконец, на долю внешней зоны остаются лишь обильные нефтепроявления, высачивания тяжелой вязкой нефти на поверхность и, в лучшем случае, небольшие карманы, заполненные нефтью непромышленного значения.

Из одиннадцати разведочных скважин в районе Мертвого моря пять были пробурены во внешней зоне, пять в средней и одна в центральной. Однако скважина в центральной зоне Мелех Сдом 1, пробуренная в 1968 году, даже не вскрыла поверхность соли, которая в точке ее бурения залегает на глубине более 3500 метров, при общей толщине соли, вероятно, не превышающей 300-400 метров. Если бы она была пробурена до глубины порядка 5000 метров и вскрыла пласты, залегающие под солью, то нефть могла быть обнаружена еще в 1968 году. Но такая задача перед скважиной не ставилась, так как разведочная концепция была совершенно другая, не связанная с поиском подсолевой нефти.

Что касается пяти скважин во внешней зоне, то после бурения здесь в 1953 году первой сухой скважины Мазал 1, они продолжали буриться с непонятным упорством вплоть до 1975 года. Ни одна из них, разумеется, не встретила нефтяную залежь, но во всех без исключения отмечались обильные нефтепроявления в процессе бурения. Такими же были результаты бурения и в средней зоне. Иными словами, все пробуренные скважины подтвердили именно такое распределение нефтепроявлений, которое должно быть при наличии основных залежей под солью в центральной зоне. Но чтобы прочитать это четкое геологическое “послание” требуется либо личный опыт разведки в других подобных районах, либо знакомство с этим опытом по литературным данным. К сожалению, израильские геологи не имеют ни того, ни другого.

Здесь следует сказать об одном важном показателе, определяющем профессиональный уровень нефтяного геолога. Он должен быть хорошо знаком с историей разведки месторождений разного типа в различных геологических регионах. На английском каждая такая история называется “case history”. Когда говорят, например, “Case history of Cameron oil field”, имеют в виду историю разведки нефтяного месторождения Камерон. Сюда входят правильные и ошибочные решения в процессе разведки, проблемы, с которыми при этом пришлось столкнуться и т. д. Чем больше таких “историй” знает разведчик нефти, тем легче ему ориентироваться и находить правильные решения в каждой конкретной геологической ситуации. При отсутствии такого профессионального багажа ошибки и непонимание ситуации неизбежны. В этом отношении разведчика можно сравнить с шахматистом, опирающемся на знание множества прошлых игровых ситуаций.

В связи с упорным продолжением разведки внешней зоны, геологическое строение которой требовало бурения менее глубоких и следовательно более дешевых скважин, я напомнил в отчете старый анекдот о человеке, который ищет кошелек не там, где он его потерял, а под городским фонарем, ибо там светлее.

Глава 12. Йоси Лангоцкий

В конце 1979 года геологический отчет "Поиски нефти в районе Мертвого моря", содержавший детальный анализ прошлых разведочных работ и предложения для следующего этапа, был закончен. Главная рекомендация заключалась в необходимости бурения скважины глубиной 5-6 тысяч метров в конкретной точке южнее Мертвого моря, где центральная зона расположена на суше. Помня предупреждение Гедалии Гвирцмана о "психологическом факторе", я постарался свести критическую часть отчета к минимуму, без которого, как я полагал, работа теряла бы свой доказательный характер, ибо в научном анализе спорной проблемы любой тезис предполагает наличие антитезиса.

Нефтяной потенциал Мертвого моря был, несомненно, спорной проблемой. Однако, когда я передал несколько экземпляров отчета коллегам для обсуждения, то единственное их замечание касалось именно критических фраз о разведочной концепции компании ХАНА. В результате отчет пришлось переделать и убрать из него всякий намек на критику. Что касалось существа работы и рекомендаций, то по ним никаких замечаний сделано не было.

За два месяца до окончания отчета компания ХАНА опубликовала прекрасно изданную книгу “Перспективы поисков нефти и газа в Израиле. Руководство для потенциальных инвесторов”. В предисловии к ней тогдашний Министр энергетики Ицхак Модаи особо подчеркнул: “Правительство Израиля, Национальная нефтяная компания и связанные с ней организации затратили огромные средства и усилия на геологические исследования, которые впервые позволили выявить нефтяной потенциал страны”. Результатом этих усилий было выделение пяти конкретных районов, в которых рекомендовалось сосредоточить разведочные работы. Района Мертвого моря в этом списке вообще не было. Более того, отмечалась полная бесперспективность дальнейших поисков нефти в нем. Таким образом, моя рекомендация была прямо противоположна официальной позиции Министерства и руководителей разведочных работ в стране. Забегая вперед, замечу, что спустя десять лет очередной Министр энергетики Моше Шахал именно эту рекомендацию объявит “Главным результатом многолетних исследований, выполненных израильскими геологами” (разумеется, без ссылки на мой отчет десятилетней давности).

Почти одновременная публикация “Руководства для инвесторов” и моего отчета по Мертвому морю совпала с важными переменами в самой компании ХАНА. Президентом ее был назначен полковник Йоси Лангоцкий, закончивший службу в армии. В отличие от всех других “нефтяных полковников”, до армии он окончил геологический факультет и девять лет работал в Геологической службе. И теперь, после многолетнего перерыва, снова вернулся к своей гражданской профессии.

Лангоцкий был исключительно энергичный и преданный делу человек, сразу же развернувший активную деятельность и встряхнувший компанию, находившуюся до этого в дремотном состоянии. Помимо общей амбиции найти нефть в Израиле, у него было особое желание— сделать это именно в районе Мертвого моря, где его отец был одним из создателей химического комбината. “Представьте себе комбинацию нефти и солей Мертвого моря” -- мечтательно говорил он. Поэтому, когда Лангоцкому сказали, что некий русский геолог только что закончил отчет по Мертвому морю, он немедленно запросил экземпляр работы.

В тот момент отчет еще не был окончательно завершен, готов был лишь рабочий вариант, который нуждался в редактировании (мой английский тогда оставлял желать лучшего) и который мне не хотелось отдавать "на сторону". Но Лангоцкий не хотел ждать и, сославшись на важность вопроса, попросил "то, что есть". И, не поставив меня в известность, сразу же отправил отчет на экспертное заключение в США Джеймсу Вильсону, бывшему президенту Американской Ассоциации Нефтяных Геологов и Американского Геологического Института. Незадолго перед этим Вильсон провел некоторое время в Израиле в качестве советника по нефтяной разведке Министерства энергетики и поэтому был в достаточной мере знаком с проблемой поисков нефти в стране.

Заключение Вильсона пришло в феврале 1980 года. К моему большому удовлетворению, он полностью согласился со всеми выводами и рекомендациями отчета. Более того, он отметил еще одно важное обстоятельство. Дело в том, что помимо принципиальных геологических и разведочных предложений в отчете содержалась также чисто техническая рекомендация, касающаяся технологии бурения под солью. Из собственного опыта я знал, что нефть под солью находится под очень высоким давлением, намного превышающем давление на такой же глубине при отсутствии соли. Это сверхдавление создает чрезвычайно опасную ситуацию, которая может привести к аварийному нефтяному фонтану, пожару и разрушению скважины, если заранее не предусмотреть такую возможность и не оснастить скважину специальным противовыбросовым оборудованием. Зная, что буровые бригады в Израиле не имеют опыта работы в подобных условиях, я обратил на это особое внимание в отчете. И Вильсон оценил важность вопроса: “Соколин предупреждает, что под солью скважина может войти в зону сверхвысокого давления. На его предупреждение надо обратить особое внимание, так как это очень реальная возможность. Поэтому я настоятельно рекомендую разработать инженерную часть проекта рекомендуемой им скважины гораздо более тщательно, чем любой другой когда-либо бурившейся в Израиле. Я рекомендую также, чтобы работа проводилось под контролем инженеров, имеющих опыт бурения в подобных условиях в других странах”.

Был я приятно удивлен и оперативностью Лангоцкого, которая, наряду с серьезной рецензией Вильсона, вселяла надежду на быстрое практическое осуществление моих предложений. События разворачивались с такой стремительностью, что разговоры об израильской левантийской медлительности стали казаться сильно преувеличенными. Вскоре я сделал два доклада о результатах работы — в Геологической службе и ХАНА. Оба доклада прошли хорошо. Было много вопросов и никаких возражений. Однако через некоторое время стали происходить странные вещи.

Отчет был издан тиражом 100 экземпляров и разослан всем заинтересованным организациям. Я знал, что Лангоцкий развил активную деятельность по подготовке к новому этапу разведки в районе Мертвого моря и с нетерпением ждал начала бурения. И вдруг, в июне 1980 года стало известно, что ХАНА решила в качестве первого шага углубить на несколько сот метров старую скважину Масада 1, пробуренную еще в 1955 году до глубины 1700 метров во внешней зоне, то есть там, где нефтяных залежей заведомо быть не могло. Не говоря уже о явной геологической бесполезности этого мероприятия, само по себе углубление скважины являлось дорогостоящей и сложной технической операцией. Масада 1 не была законсервирована согласно техническим правилам, а представляла собой заброшенную скважину, заваленную металлическим мусором. Необходимо было извлечь этот металлолом -- операция, на которую нефтяные компании идут только при полной уверенности в наличии нефтяной залежи и оправданности затрат.

Я попытался связаться с Лангоцким и отговорить его от этой затеи, ведь она означала ни что иное, как начало нового витка бессмысленной и безрезультатной разведки. Но поймать его оказалось практически невозможно. Он был в непрерывных поездках, на бесконечных встречах, совещаниях — стиль работы, олицетворявший

бурную деятельность.

20 июля 1980 года я написал Лангоцкому докладную записку, в которой попытался убедить его отказаться от углубления старой заброшенной скважины, расположенной в абсолютно бесперспективной зоне. Ответа не последовало. Через несколько дней мы встретились на геологической экскурсии, и я спросил, каково его окончательное решение насчет Масада 1. Ответ поразил меня обезоруживающей откровенностью: "Видишь ли, Хаим, ты советуешь одно, другие — другое. А я еще не такой специалист, чтобы понять, кто прав, а кто нет". Да, действительно, как понять кто прав -- свои ребята или этот парень из России, который с трудом на иврите говорит. И кто знает, чем он в России занимался -- разведкой или кабинетной наукой? Вот если бы он был американец, тогда другое дело. Известно, что американские геологи лучшие в мире (этот рефрен я не раз слышал от израильских коллег).

Я уже имел представление о том, как происходит "получение советов" новым президентом ХАНА. Незадолго до того я присутствовал на совещании, где обсуждались принципиальные вопросы поисков нефти в стране. В зале находилось более тридцати специалистов в самых разных областях геологии, геофизики, бурения, экономики, административные работники и т. д. И все с одинаковым апломбом и уверенностью высказывались по вопросам, о которых многие из них имели лишь смутное представление. Это все равно, как если бы в медицине для решения вопроса об операции по пересадке печени, помимо хирургов были приглашены с равным правом голоса ортопеды, стоматологи, кожники и т. п. Оставалось бы пожалеть пациента, судьба которого решалась. Но в разведке нефти в Израиле это считается нормой. Здесь каждый специалист, независимо от того, какова его узкая область — палеонтология, геохимия, гидрогеология и т. п. — считает себя вправе авторитетно высказываться о наилучшем месте бурения, глубине скважины — по всем вопросам нефтяной геологии. В какой-то мере это напоминает государственную политику, в которой любой израильтянин считает себя экспертом.

Нефть и политика — по двум этим вопросам у каждого жителя страны имеется твердое мнение. Что касается нефти, то оно формируется не в последнюю очередь журналистами, которые бросаются из одной крайности в другую. В одних случаях они раздувают сверх всякой меры значение нескольких баррелей нефти из очередной скважины, вызывая спекулятивную лихорадку на бирже. В других — публикуют пессимистические прогнозы сомнительных экспертов. Вот образчик такого нелепого высказывания: "Геолог сказал мне, что нефть ушла. Мы опоздали на полмиллиона лет. Землетрясения разорвали пластическую оболочку, которая удерживала нефть, и она ушла в сторону Мертвого моря. Мы бурили в этом районе, но ничего не нашли. Нефть, где ты?" (Джерузалем Пост, 29 сентября 1988 г.). Этот безграмотный пассаж принадлежит Якову Молдауэру, бывшему начальнику отдела бурения нефтяной компании Лапидот. Невозможно представить себе, чтобы начальник отдела бурения российской или любой другой нефтяной компании говорил таким языком.

Вполне естественно, что Лангоцкий, будучи неопытным дирижером, не мог разобраться в этой разноголосице и понять, какая скрипка в оркестре играет правильно, а какая фальшивит. И прислушивался к той, которая играла громче. В мире разведки нефти на Западе хорошо известны слова выдающегося американского геолога Арвилла Леворсена: “До того, как нефтяное месторождение открыто скважиной, оно существует лишь как идея в голове геолога. Именно здесь месторождение впервые обретает форму”. Не всем геологам приходят в голову хорошие идеи. Поэтому нефтяные компании и охотятся за теми головами, в которые такие идеи приходят. В Израиле профессиональные и деловые интересы диктуются совершенно иной философией и иными амбициями.

Когда Лангоцкий пришел в ХАНА и стал набирать свою геологическую команду, один из немногих действительно опытных израильских нефтяных геологов был готов перейти в компанию из Геологической службы. Это был Дан Гилл, сделавший в США блестящий докторат, который с успехом использовался американскими компаниями при поисках нефти. Дан предложил свою кандидатуру в качестве главного геолога ХАНА. Но главный геолог в компании уже был. Он, правда, не пробурил ни одной удачной скважины за свою долгую карьеру, но зато находился под охраной квиюта. Предложение Дана было отклонено, и он оказался практически исключенным из поисков нефти в стране.

Итак, начались работы по углублению скважины Масада 1. Вскоре я побывал на месте бурения. Досадно было видеть, как огромные деньги и усилия тратятся на ненужное дело. Как и следовало ожидать, эта затея, которая обошлась в полмиллиона долларов, вписала еще одну страницу в непрекращающуюся историю ошибок. Снова была сделана попытка найти нефть "под городским фонарем".

Когда через некоторое время стало известно, что Лангоцкий принял чей-то совет пробурить глубокую разведочную скважину к северу от Иерихона — в столь же бесперспективном районе, я понял, что дальнейшие мои усилия ни к чему не приведут, и отчету по Мертвому морю, в который вложено столько труда и надежд, уготовано лишь место на полке в длинном ряду других пыльных геологических документов. Скважина Иерихо 1 была вскоре пробурена, и более миллиона долларов выброшено на ветер.