Хаим Соколин. Голые короли. Записки идеалиста (стр. 1 )

ХАИМ СОКОЛИН

ГОЛЫЕ КОРОЛИ. Записки идеалиста.

Пишем то, что наблюдаем. Чего не наблюдаем, того

не пишем.

Запись на первой странице судового журнала

каравеллы “ Сан-Габриэл”, флагманского корабля

эскадры Васко да Гама

.

* * *

Сия эпоха жизни моей столь для меня важна, что

я намерен о ней распространиться, заранее прося

извинения у благосклонного читателя, если во зло

употреблю снисходительное его внимание.

А. Пушкин. История села Горохина.

ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ

В конце 80-х годов в Иерусалимском отделе трудоустройства академаим (инженеры, кандидаты и доктора наук) висел постер, изображавший человеческий мозг в разрезе, с надписью на английском: Grey matter matters in Israel (серое вещество имеет значение в Израиле). Сейчас, спустя двадцать лет, когда пишутся эти строки, правительство озабочено тревожно нарастающей утечкой мозгов, которая превратилась в одну из главных интеллектуальных проблем страны.

Предлагаемые вниманию читателя “Записки идеалиста” проливают свет на причины этого явления и дают ответ на вопрос “Кто виноват?”. И то и другое отличаются от официальных версий. Вопрос “Что делать?” не затрагивается. На него должны ответить те, кто виноват. Но они вряд ли смогут и захотят сделать это.

Целью “Записок” не является обсуждение функционирования науки в национальном масштабе. Проблема рассмотрена только через призму личного субъективного опыта автора в его профессиональной области (поиски нефти). Однако известный философский постулат гласит, что часть системы не может быть лучше или хуже, чем система в целом. Отсюда следует, что ситуация в одной части системы присуща всей системе. Но даже такой субъективный взгляд на положение дел в одной прикладной науке ранее в израильских СМИ не публиковался и не обсуждался. Откровенный разговор на эту тему считается табу, ибо может оказать нежелательное влияние на потенциальную алию учёных и специалистов.

Несмотря на доминирующую роль в “Записках” профессиональной темы, она служит лишь фоном, на котором раскрываются особенности общечеловеческих отношений в Израиле. Поиски нефти не проводятся в вакууме, вне общей моральной и интеллектуальной обстановки. В конечном счёте именно она определяет подход к разведочным работам, уровень обсуждения спорных вопросов, отношение к профессиональной критике как к методу выявления и исправления ошибок, назначение на руководящие должности и, как итог всего этого, - практические результаты разведки. Что касается открытых в последние годы морских газовых месторождений, то все они были выявлены иностранными нефтяными компаниями, и не могут считаться достижениями израильской нефтегазовой геологии. В небольших израильских компаниях, финансовых партнерах этих иностранных компаний, вообще нет сколько-нибудь серьезной геологической и геофизической службы, без которой разведка невозможна.

Поскольку разведка нефти не относится в общественном сознании к таким жизненно важным сферам, как оборона, высокие технологии, медицина, образование и им подобным, то положение дел в ней не привлекает особого публичного внимания. Требуются годы, чтобы понять и разобраться в сложном и запутанном клубке проблем, накопившихся в этой области. Автор надеется, что ему это удалось.

Впервые “Записки” были изданы на иврите в 1990 году под названием “Есть ли нефть в Израиле?” и почти полностью проигнорированы ивритоязычными СМИ. С их точки зрения, тема была настолько малозначима, что не заслуживала даже упоминания в прессе. Исключение составила газета Маарив, которая опубликовала положительную рецензию (см. после текста “Записок”), но вмешательство неких заинтересованных лиц прекратило дальнейшее обсуждение книги, хотя желающих участвовать в нём было достаточно. Всем им было сказано, что тема исчерпана. В 90-х годах «Записки» в сокращённом варианте неоднократно публиковались на русском языке в различных форматах (журнал, газета, отдельная книга) и вызвали многочисленные отклики в русскоязычной прессе.

В настоящее время все эти издания стали библиографической редкостью. В связи с тем, что обсуждаемая проблема не только не исчезла, а наоборот обострилась, данная публикация “Записок” в полном объёме, соответствующем ивритскому изданию 1990 года, представляется целесообразной и своевременной.

В первоначальный текст внесены небольшие, но существенные дополнения. Хотя некоторые из них формально выходят за рамки основной темы, они так или иначе связаны с ней. Кроме того, в Приложении приведены новые материалы, а также более поздние статьи автора о поисках нефти в Израиле. И о поисках смысла в израильских реалиях вообще…

“Записки идеалиста” адресованы широкому кругу читателей, но прежде всего тем ученым и специалистам, знания и опыт которых были отвергнуты в Израиле, которые уехали из страны или проехали мимо нее. И тем, кому предстоит пройти через это.

2012 г. Израиль

* * *

Светлой памяти родителей Герца Лейзеровича и Елены

Иосифовны и сестры Леи

Глава 1. Летим в Израиль

Август 1977 года. Самолёт Аэрофлота вылетает из Шереметьевского аэропорта и берёт курс на Вену. Среди пассажиров восемь семей еврейских эмигрантов, в том числе наша небольшая семья – жена, дочь и я. Быстро завязываются знакомства. Из обычных в таких случаях вопросов – “откуда и куда” - задаётся только первый. “Откуда” - означает из какого города. Оказывается все семьи из Москвы и Ленинграда. Публика интеллигентная – инженеры, врачи, гуманитарии. Вопрос “куда” считается излишним. Все направляются в Америку. Наша семья - исключение, мы летим в Израиль. Но поскольку не спрашивают, мы об этом не говорим.

Постепенно разговор переходит на самую актуальную тему – о возможности работать по специальности. Кто-то спрашивает о наших профессиях. Жена – химик, я – геолог-нефтяник. Общее заключение: «Ну, вам беспокоиться нечего. В Штатах с работой проблем не будет». Вроде бы подходящий момент сказать о наших планах, что мы и делаем.

-- Вы шутите! Не может быть! У вас в Израиле близкие родственники?

-- Нет, у нас там вообще никого нет.

-- Мы вам не верим, Это безрассудство, Подумайте хорошенько.

Опять подумать! Сколько мы уже думали и говорили об этом. Я перечитал всё, что было доступно в СССР на английском языке о геологии и поисках нефти в Израиле. Даже на основании этой неполной информации был убеждён, что в Израиле есть нефть. Несколько удивляло, что поиски в такой небольшой стране ведутся уже более 20 лет и ничего существенного пока не обнаружено. Удивляло, но не обескураживало. В мировой практике известно много случаев, когда нефть находили в районах, где до этого десятки лет проводилась безрезультатная разведка. Перелом происходит тогда, когда появляются новые идеи, новые разведочные концепции. Где-то глубоко сидела тщеславная мысль, знакомая каждому геологу, - может быть я и буду тем, в чью голову придёт такая идея…

По крайней мере, одно условие, необходимое для этого, имелось – я не участвовал в разведочных работах в Израиле и, следовательно, не был в плену тех идей и концепций, которые лежали в их основе. Иными словами, у меня было преимущество свежего подхода к проблеме – то, что американцы называют open mind approach (незашоренный подход). Одним словом, в профессиональном отношении сомнений не было, что моё место в Израиле. Ещё меньше сомнений было в национальном отношении. Наша семья просто не реагировала на те плохие вести, которые содержались в многочисленных письмах оттуда. Правда, чтобы как-то избежать возможного риска с трудоустройством, примерно за год до отъезда я сделал попытку прозондировать почву в Израиле.

Знакомый врач уезжал в Америку через Италию, и я передал с ним мою только что вышедшую книгу по одной из практических проблем нефтяной геологии, список публикаций и резюме. Попросил переслать всё это из Рима в Геологическую службу в Иерусалиме доктору Иехезкелю Друкману, с которым я, конечно, не был знаком, но статьи которого мне иногда встречались в американских геологических журналах. По приезде в Рим он передал пакет в израильское посольство и приложил письмо от своего имени с просьбой сообщить мнение Геологической службы о возможности трудоустройства доктора геолого-минералогических Соколина в этой организации. В Риме мой знакомый пробыл три месяца, но так и уехал, не получив ответа. Большого значения я этому не придал. Могло быть множество случайных причин, по которым ответ не пришёл. Но, как потом выяснилось, ничто не происходит случайно…

Итак, мы летим в Израиль. Попутчики по самолёту снова и снова возвращаются к этому вопросу. Приводят какие-то доводы, стараются убедить. В конце концов жена и дочь начинают колебаться и предлагают компромисс: «В Израиль мы всегда успеем, не лучше ли сначала посмотреть Америку? Не может быть, что все ошибаются и только мы нет». Но я непреклонен и пресекаю разговор. В семье считается (вернее тогда считалось), что я более «политически грамотный» и лучше разбираюсь в обстановке.

Самолёт приземляется в Вене. В аэропорту семь семей направляются к представителю ХИАСа, а мы следуем за представителем Сохнута (полное название Еврейское Агентство Сохнут). В какой-то момент обе группы останавливаются на небольшом расстоянии одна от другой. От “прямиков” (так называют направляющихся прямо в Америку) отделяется женщина - ленинградка, подходит к моей жене, берёт её за руку и говорит: “Что вы делаете, идёмте с нами, ещё есть время”. Но нам эта попытка уже кажется неуместной. Желаем им всем удачи, прощаемся и идём к микроавтобусу, который доставляет нас в закрытый пансионат.

В пансионате проводим несколько дней в ожидании, когда наберётся достаточно людей для заполнения самолёта в Израиль. На второй день жену и меня приглашают в административную часть здания. Там нас встречает человек средних лет, говорящий по-русски, представившийся израильским консулом в Вене. Он говорит, что, просматривая списки прибывших, увидел, что я доктор наук и решил познакомиться с нами. Разговор очень дружеский, тёплый. Консул – первый официальный представитель израильского правительства, с которым мы встретились, и поэтому чувствуем себя польщёнными. Он интересуется моим профессиональным опытом, спрашивает действительно ли я доктор наук или кандидат. И объясняет, что на Западе и в Израиле кандидат тоже считается доктором. Узнав, что я доктор и что двадцать лет работаю в разведке нефти, говорит, что стране очень нужны такие специалисты, что, к сожалению, сейчас почти все учёные едут мимо, в Америку, и что я сделал правильный выбор. Мы с женой совершенно с ним согласны. Напоследок он спрашивает, есть ли у нас какие-нибудь просьбы, может ли он чем-то помочь. У нас никаких просьб нет.

На следующий день консул заходит в нашу комнату и сообщает нечто совсем приятное. Он связался с Тель-Авивом, передал о нашем предстоящем приезде. В аэропорту при распределении ульпанов (полугодовой курс изучения иврита с проживанием) нам не придётся стоять в общей очереди. К нам подойдёт представитель Министерства абсорбции, оформит необходимые документы и направит в специальный ульпан для учёных в Тель-Авиве, где нас уже ждут. Если же он почему-либо не подойдёт, то я должен зайти в седьмую комнату, назвать себя и об остальном можно не беспокоиться. Мы очень тронуты таким вниманием. Это особенно приятно ещё и потому, что сделано без какой-либо просьбы с нашей стороны. “Разве в Америке могло быть подобное!” - говорю я жене и дочери, как бы подводя итог диспуту в самолёте. Они молча соглашаются, признавая мою правоту. Настроение прекрасное.

В тот же день разговариваем по телефону с родителями в Москве (Сохнут оплачивает один звонок). Рассказываем о первых впечатлениях, в том числе о внимании консула и о том, что нас уже ждут в специальном ульпане в Тель-Авиве. Родители горды и счастливы.

Глава 2. Визитная карточка

Самолёт Эл – Ал приближается к Израилю со стороны моря. Появляется береговая линия и Тель-Авив. Все взволнованы и приникли к иллюминаторам. Посадка в аэропорту имени Бен-Гуриона, таможенные формальности. Затем пассажиров приглашают в большой зал на втором этаже, где будут выдаваться теудат–оле (удостоверение нового репатрианта) и направления в ульпаны. Многих приехали встречать родственники и друзья. Они хотят поскорее увидеться с ними, но встречи запрещены до переезда в ульпан, чтобы не допустить влияния родных на его выбор. Нас никто не встречает, и это избавляет от бесполезных просьб о свидании.

За столами сидят пакиды (служащие, чиновники) Министерства абсорбции, к которым выстраивается длинная очередь. На всякий случай тоже становлюсь в нее, хотя и знаю, что нас должны вызвать отдельно. Но странно, никто не вызывает. Подходит моя очередь. Делать нечего, сажусь на стул напротив освободившегося пакида. Он по-деловому сух и краток, говорит по-русски с акцентом. Ни слов приветствия, ни поздравления по поводу такого события, как возвращение на историческую родину.

-- Есть два ульпана, в Араде и Тверии. В какой хотите?

-- Простите, но вам должны были сообщить обо мне из Вены.

-- О чём сообщить?

-- О том, что для нашей семьи приготовлено место в ульпане Бейт-Бродецкий в Тель-Авиве.

-- Никто ничего не сообщал. А на каком основании вам должен быть предоставлен этот ульпан?

-- Дело в том, что я доктор наук.

-- Чем можете подтвердить? У вас есть диплом?

-- Разумеется. Но оригинал отправлен через голландское посольство. С собой только копия.

-- Копия – это не доказательство (пакид не мог не знать, что вывоз оригиналов документов из СССР запрещён; я почувствовал себя подозреваемым в обмане). Кроме того, в Бейт-Бродецком нет мест. Он переполнен.

-- Но консул в Вене связывался с Тель-Авивом и сказал, что для нашей семьи есть место.

-- Ничего не знаю. Решайте быстрее – Арад или Тверия.

Пакид начинает нервничать и поглядывать на часы. Говорю, что хотел бы пройти в седьмую комнату.

-- Пожалуйста. Только побыстрее, а то и в этих ульпанах мест не останется.

В комнате за столом скучающий пожилой человек. Называю себя и говорю, что только что прилетел из Вены. Он оживляется, раскрывает толстую тетрадь и, приготовившись записывать, спрашивает, что я знаю об известных отказниках и активистах. Я несколько озадачен, но решаю, что это, видимо, необходимая преамбула перед вопросом об ульпане. Говорю, что не знаю ничего особенного, знаком с несколькими из них, но не близко. Он называет имена, просит дать последнюю информацию о каждом. Но вскоре понимает, что я не очень ценный источник, и с удивлением спрашивает, зачем я к нему пришёл. Объясняю, ссылаясь на консула в Вене. Да, он его хорошо знает, но никакого сообщения не получал. И вообще, он работник МИДа, а ульпанами занимается Министерство абсорбции.

Возвращаюсь в зал к жене и дочери. Мысленно вспоминаю свои недавние гордые слова: “Разве в Америке могло быть подобное!” и, опустив глаза, говорю, что вся эта история с ульпаном сплошное недоразумение. После короткого обсуждения выбираем ульпан в Тверии. Первый день как-то обидно омрачён. И не потому, что ульпан Бейт-Бродецкий оказался переполненным. Возможно, ульпан в Тверии будет не хуже, а даже лучше. Досадно другое – какое-то необъяснимое расхождение между словами в Вене и делами в аэропорту. В сознание закрадывается смутное ощущение отсутствия порядка. Понимание придёт позже, когда станет ясно – то, что произошло с ульпаном, не случайность, а визитная карточка Израиля.

(Через полтора месяца я впервые оказался по делу в Тель-Авиве и зашёл в Бейт-Бродецкий. Он был заполнен менее чем наполовину. Как сказал директор, ученые почти не приезжают, и ульпан ещё ни разу не был заселён полностью. Он с готовностью согласился принять нашу семью, но предупредил, что хлопотать мы должны сами. В тот же день я подал просьбу о переводе, но до окончания ульпана в Тверии ответа так и не получил. Что касается поведения пакида в аэропорту, то оно объяснялось необходимостью заполнить два новых периферийных ульпана. Для этого было допустимо всё – и оскорбительное замечание насчёт копии диплома и прямая ложь. Впрочем, ложь, как мне пришлось убедиться впоследствии, - это составная часть всё той же визитной карточки. Врут все – от мелкого пакида до министра, что является одной из характерных особенностей левантизма).

Поздно ночью едем из аэропорта в Тверию. Поражает большое расстояние, ощущение которого усиливается от того, что по обе стороны дороги непрерывно появляются близкие и дальние огни киббуцов, городов и промышленных предприятий. Начинает казаться, что страна не такая уж маленькая. С улыбкой вспоминаю, как ещё совсем недавно в России, проезжая где-нибудь расстояние восемьдесят километров, обязательно отмечал про себя: “Вот тебе и весь Израиль, от Средиземного до Мёртвого моря”.

Глава 3. Ульпан

Ульпан в Тверии размещался в только что построенном современном комплексе – два восьмиэтажных жилых здания и одноэтажный особняк для занятий. Большой зелёный двор, обилие цветов – всё радовало глаз.

Нам выделили двухкомнатную квартиру на пятом этаже, из которой открывался изумительный вид на Кинерет, Голанские высоты и гору Хермон. Как оказалось, мы были первой группой репатриантов в этом новом Центре абсорбции. Через несколько недель состоялось его официальное открытие в присутствии американского посла (комплекс был построен на американские деньги).

Состав обитателей ульпана напоминал политическую карту мира. Наиболее полно был, конечно, представлен Советский Союз - Москва, Ленинград, Украина, Молдавия, Дагестан, Бухара. Пестрая мозаика дополнялась евреями из Румынии, Индии, Бразилии, Аргентины и других стран. Каждая этническая группа вносила в жизнь Центра свой национальный колорит и нормы поведения. Шумно и независимо вели себя латиноамериканцы. Выделялась среди них молодая женщина из Бразилии. Во время занятий она непрерывно курила, бросая окурки на пол и растирая их ногой. На замечание одного из “советских” она лишь удивленно посмотрела на него и закурила очередную сигарету. Мы с любопытством наблюдали столь новые для нас нравы…

Были и забавные случаи. На второй день к нам подошла пожилая женщина и спросила -- откуда мы? -- неизменный вопрос для начала знакомства. У меня было веселое настроение, и я почему-то ответил географической загадкой, сказав, что мы из столицы нашей бывшей родины. “Я так и подумала, что вы их Кишинева” -- удовлетворенно заключила новая знакомая. Поправлять ее было бы бестактно, и я лишь улыбнулся в ответ.

Атмосфера в ульпане была дружелюбная, настроение приподнятое. Все были полны радостных ожиданий и надежд на новую жизнь, так не похожую на прежнюю. Каждый выход за пределы Центра был событием и приносил какие-то открытия. Помню свою первую поездку на автобусе из Тверии в Хайфу. Всю дорогу я простоял рядом с водителем, чтобы иметь лучший обзор и не упустить ни одной детали. Автобус шел через Южную Галилею, один из красивейших районов Израиля. Не в силах оторвать взгляда от сменявших друг друга пейзажей, аккуратно возделанных полей, киббуцов, городков, я повторял про себя с восторгом - “Боже мой, это моя страна, это же теперь моя страна”. Но кроме природы, которая не могла оставить равнодушным, были и люди. А они не всегда вызывали такие же восторженные чувства.

Вскоре наша дочь была направлена в молодежный ульпан в киббуце, расположенном между Тверией и Хайфой. И увидеться с ней стало проблемой, так как свободными у нас и у нее были только субботы, когда автобусы не ходили. В одну из суббот я решил добраться до киббуца на попутных машинах. По такому случаю надел костюм с галстуком (еще живы были прежние представления о том, в какой одежде следует ходить в гости) и вышел на шоссе Тверия - Хайфа. Около двух часов простоял я с поднятой рукой. Мимо прошли сотни машин, но ни одна не остановилась. Я не мог понять, в чем дело. На дороге стоит немолодой хорошо одетый человек, не похожий на террориста или уголовника. Почему не оказать ничего не стоящую услугу, не подбросить в попутном направлении? Мое недоумение усиливалось еще и тем, как мне казалось немаловажным обстоятельством, что и я и водители машин были евреи, “братья - евреи” (Через пару лет я по какому-то поводу рассказал об этом эпизоде знакомому израильтянину. Он улыбнулся и ответил: “Зато ты бы видел, каким единым становится народ во время войны”. Слабое утешение, -- подумал я, -- во время пожара все жильцы дома, и враги, и безразличные друг к другу, сообща тушат огонь). Разочарованный и озадаченный, я вернулся домой. “Ты еще не уехал?” -- спросила жена. “Нет, не удалось. Неласковая публика” -- только и смог я сказать.

Будучи в ульпане, я сделал несколько технических переводов с английского для фирмы в Иерусалиме. Для освобождения гонорара от налога необходима была справка налогового отдела, что я оле хадаш (новый репатриант). Рано утром я пришел туда с заполненным тофесом (бланком). За столом сидела молоденькая пкида и ела фалафель. Она взглянула на мой теудат-оле, взяла тофес, положила его в папку и буркнула: “Завтра приходи”. Я сказал, что хотел бы отправить тофес сегодня, иначе не успею получить деньги в этом месяце. Ни слова не говоря, пкида вынула из ящика штамп, поставила на тофес печать, сделала на нем закорючку и вернула бумагу мне. Так я получил свой первый заверенный документ в Израиле. Несоответствие между этим “завтра приходи” и действительным временем, необходимым для столь простой процедуры, было поразительным.

Однако не каждая встреча оставляла горький осадок. Особенно приятно было наблюдать за детьми. Они олицетворяли для нас тот Израиль, о котором мы мечтали в России. Первое близкое знакомство с маленькими сабрами произошло примерно через месяц, когда прибыла наша библиотека. К ульпану подъехал небольшой грузовик, и я выгрузил на тротуар около ста книжных бандеролей по пять килограммов каждая. Мы с женой начали перетаскивать их в подъезд и складывать в лифт. Вдруг появилась стайка 8-10 - летних мальчишек из соседних домов. Галдя и жестикулируя, они быстро разобрали по частям груду бандеролей, перенесли их в лифт, поднялись наверх и аккуратно сложили в квартире. Мы даже опомниться не успели, как работа, которая заняла бы у нас не меньше двух часов, была выполнена за полчаса. Никто не организовывал этих ребятишек, не просил. Они сделали это сами, с подкупающей веселостью и непосредственностью. От этой короткой встречи стало светло на душе.

Так, постепенно, Израиль открывался во всем своем многообразии -- природа, люди, человеческие отношения.

Глава 4. Overqualified

Примерно за два месяца до окончания ульпана настало время интересоваться работой. По существу, было только два места, где я мог бы работать по своей специальности — геология и разведка нефти. В Иерусалиме находится Геологическая служба Израиля (Махон геологии), в составе которой был отдел нефти; и в Тель-Авиве — Компания по поискам нефти (аббревиатура на иврите ХАНА). Обе организации принадлежат Министерству энергетики. Кроме того, в те годы существовала еще промежуточная организация между ХАНА и Министерством -- Национальная нефтяная компания. Это была буферная компания с неясными функциями и штатом из нескольких человек — одно из многих ненужных учреждений в Израиле, созданных для того, чтобы кто-то получил руководящую должность. Здесь следует забежать вперед и рассказать забавную, но типичную историю. В конце 80-х годов Министерство финансов пригласило уругвайского профессора, еврея, эксперта ООН, изучить чрезвычайно громоздкую налоговую систему Израиля с целью ее модернизации. Спустя короткое время эксперт с удивлением обнаружил, что в стране существуют два независимых управления -- по прямым и акцизным налогам. Узнав причину столь необычного разделения, не имеющего аналогов нигде в мире, он был обескуражен. Оказалось, что раньше было одно управление. Но его начальник и заместитель не ладили друг с другом. Поэтому было принято соломоново решение -- разделить управление на два и каждого сделать начальником. Под нужных людей создаются не только управления, но и целые министерства. Например, сейчас (2012 г) в Израиле одно из самых больших в мире правительствминистров (для сравнения в Швейцарии 7, в Германии 13, в США 15, в Англии 17). Среди наших ведомств есть и такие смешные, как министерство по делам нацменьшинств (каких меньшинств?), министерство по улучшению работы государственного сектора (?) или министерство регионального сотрудничества (где эти регионы?). И все довольны. У каждого шофер, охрана, советники, канцелярия, зарплата, статус…

Но вернемся к нашему рассказу. В то время я всего этого не знал и написал письмо президенту Национальной нефтяной компании. Тогда им был полковник в отставке Исраэль Лиор, бывший военный секретарь Голды Меир. Встреча вскоре состоялась. Кроме Лиора присутствовал его советник по геологии Йоель Фишер. Разговор шел на английском. Вопросы задавал только Лиор. Первый вопрос был по-военному прямолинеен — участвовал ли я когда-либо в поисках и разведке месторождений? "Разумеется", — ответил я. "Назовите эти месторождения, когда и где они были открыты". Несколько озадаченный, я начал перечислять названия, регионы, годы. Фишер быстро записывал. Когда я закончил, Лиор что-то на иврите сказал ему, и тот вышел из кабинета со списком в руках. Было ясно, что он отправился проверять правильность моей информации по международному справочнику. Второй раз, после аэропорта в день прибытия, меня открыто подозревали, что я не тот, за кого себя выдаю. Чувство не очень приятное.

В отсутствие Фишера разговор принял неожиданный оборот.

— Расскажите мне о своих идеях, где и на какую глубину нужно бурить в Израиле, чтобы найти нефть? — огорошил меня президент Национальной нефтяной компании.

— Видите ли, я только три месяца в стране, занимаюсь в ульпане, еще не видел ни одной геологической карты, ни одного сейсмического профиля. У меня еще нет никаких идей. Я должен начать работать, и тогда, надеюсь, появятся идеи.

Лиор был явно разочарован.

— Но вы же говорите, что вы доктор. Я думал, у вас есть предложения.

(Почти как в старом анекдоте. Врач крестьянину в глухой сибирской деревушке: “Где у тебя болит?”. Крестьянин: “Ты доктор, ты и скажи, где болит”).

— Пока предложений нет и быть не может. Только после изучения геологических материалов я смогу что-либо сказать.

Вернулся Фишер и сообщил президенту о результатах проверки. Разговор между ними на иврите я, конечно, не понял. Речь, несомненно, шла обо мне, но они вели себя так, будто меня здесь не было. Вероятно, в справочнике удалось отыскать не все данные, ибо в Советском Союзе публикуется далеко не полная информация о нефтяных месторождениях. Лиор поднялся и, дав понять, что встреча окончена, сказал вполне дружелюбно:

— Учите иврит. Буду рад продолжить разговор, когда у вас появятся предложения о разведке нефти в Израиле.

Дождаться новой встречи не пришлось. Вскоре полковник был переброшен на другую руководящую работу — начальником футбольной команды "Хапоэль". А на его место назначили полковника Элиазара Барака.

Встреча с Лиором оставила тягостное впечатление. Отсутствие какого-либо интереса ко мне как к специалисту перевело разговор из области профессиональной в область местечковой подозрительности, недоверия к чужаку. Никогда позже на Западе мне не приходилось сталкиваться с таким отношением к специалисту во время интервью. Однако чувство недоумения не уменьшило моего энтузиазма и уверенности, что все, в конечном счете, образуется. Оставалось еще два места, где я мог бы работать — ХАНА и Геологическая служба.

Здесь я хочу сделать небольшое отступление и, забежав вперед, объяснить, почему на смену одним полковникам приходили другие. Дело в том, что в Израиле многие высшие офицеры армии и полиции, уходя в отставку, сразу же назначаются руководителями государственных учреждений и компаний. Генералы получают большие компании, полковники -- компании поменьше. Так появляются “нефтяные полковники”, “электрические генералы” и т. д. Например, ушедший в отставку после скандала генеральный инспектор полиции генерал Рафи Пелед стал президентом Государственной электрической компании. Разумеется, о технологической специфике руководимых ими организаций они имеют весьма смутное представление (встреча с полковником Лиором это показала). Вреда на этих постах они, возможно, не приносят (хотя, как знать…), но и пользы тоже. Такое явление существует, по-видимому, не только в Израиле. Но если в больших странах оно не очень отражается на экономике и общественной морали, то в маленьком проблемном Израиле, где государственная и экономическая системы должны быть отлажены как идеальный механизм, эффект такой скрытой коррупции становится разрушительным. Однако это никого не беспокоит. Главное, что “свои надежные товарищи” остаются в строю, и на них всегда можно опереться -- во внутрипартийной борьбе, во время выборов и т. д. В Израиле даже существует легальный блудливый термин “политические назначения”. И каждый министр имеет свою узаконенную квоту таких назначений. В эту категорию входят товарищи по партии, друзья, родственники. Квота сплошь и рядом превышается, и Государственный контролер пытается бороться с этим. Несколько лет назад министра Цахи Анегби, одного из чемпионов политических назначений, даже хотели судить. Но обошлось. Депутат так охарактеризовал это явление: “Мы живем в обстановке абсурда. Нас не интересует талантлив ли человек, честен ли, способен ли принести пользу обществу. Важно одно -- свой он или не свой“ (1998 г). Ситуация напоминает положение в России в 20-х годах, когда герои гражданской войны и революционные балтийские матросы становились “командирами индустрии” (красные директора). На то была веская причина -- молодая советская власть не доверяла старорежимным специалистам. В современном Израиле имеются профессионалы во всех промышленных областях, но, как видим, советская система 20-х годов оказалась для руководителей страны очень привлекательной. И дело здесь не в доверии или недоверии, а в гуманной традиции щедро вознаграждать “своих” теплыми местечками, высокими зарплатами и прочими благами жизни.

Однако продолжим рассказ. Президентом ХАНА был в то время полковник Рафаэль Гольдис, который, как меня предупредили, делами не интересовался, а свою должность рассматривал как синекуру. Поэтому я договорился встретиться с главным геологом компании Элиэзером Кашаи и его заместителем Цфанией Коэном. На сей раз разговор носил более профессиональный характер. Собеседники даже проявили интерес к моей прежней работе в России, и я решил положить на стол книгу, вышедшую накануне отъезда в Израиль. Книга так и осталась нераскрытой. Они не посчитали нужным полистать ее из любопытства или хотя бы из вежливости. После нескольких вопросов о тематике и количестве публикаций мне было сказано, что, к сожалению, я overqualified, мой профессиональный уровень превышает тот, который требуется в компании. Лучше, чтобы я поискал работу где-нибудь в университете. "Вы же не согласитесь составлять проекты бурения скважин или разведки небольших участков", — сказал Кашаи как о чем-то само собой разумеющемся. "Почему не соглашусь? — с удивлением ответил я. — Мне не раз приходилось делать такую работу, я могу выполнять ее и в Израиле".

Несмотря на докторскую степень, я никогда не был кабинетным ученым. Начав профессиональную карьеру геологом нефтяного промысла, я многие годы занимался бурением скважин, разведкой и добычей нефти. Составил и выполнил десятки проектов разведочных работ. В 26 лет стал главным геологом производственного предприятия по добыче и разведке, которое производило в год столько же нефти, сколько вся Австрия — одна из старейших нефтяных стран Европы. А количество ежегодно бурившихся скважин намного превышало число скважин в Израиле в годы наибольшей разведочной активности. В дальнейшем, перейдя в головной НИИ Министерства нефтяной промышленности, я до самого отъезда в Израиль работал в тесном контакте с нефтеразведочными организациями, занимаясь чисто практическими проблемами поисков новых месторождений. Разумеется, в институте я имел возможность анализировать и обобщать опыт разведки не только в каком-либо одном районе, а во многих регионах СССР и за рубежом, и использовать его в конкретных геологических условиях того или иного района.

Последний крупный проект, которым я руководил и который был закончен буквально за месяц до отъезда, касался сравнения концептуальных особенностей и эффективности разведочных работ в СССР и США. Министерством нефтяной промышленности этой работе была присвоена категория особой важности. Правда, когда она завершилась, мое имя было удалено с титульного листа. Справедливости ради следует сказать, что я, как уже подавший документы на выезд, был предупрежден об этом заранее, наряду с просьбой довести работу до конца.

Читателю будет интересно узнать, что на огромной территории бывшего Союза имелись практически все без исключения геологические ситуации, известные в мире. По их разнообразию тогдашний СССР превосходил все остальные страны, включая США. Поэтому советские геологи, если они по характеру своей работы получали возможность изучать и обобщать особенности разведки хотя бы в масштабе страны, приобретали опыт, сравнимый с опытом западных геологов, работавших последовательно в нескольких странах. Через несколько лет, работая в Канаде, я смог убедиться, что международные компании обращают особое внимание на этот аспект профессиональной биографии разведчиков нефти. Этим геологи отличаются от специалистов во всех других областях -- врачей, инженеров, технологов. Мне в этом отношении особенно повезло, так как тематика моих исследований охватывала все нефтяные регионы Советского Союза. Добавлю, что СССР в те годы прочно занимал первое место в мире по добыче нефти (к великому удивлению я вскоре обнаружил, что этот факт не был известен израильским геологам).

Обо всем этом в общих чертах я рассказал Кашаи и Коэну. Но это не переубедило их, а только укрепило в своем мнении. Кашаи так и сказал: "We are sorry, Haim, but you are overqualified. We need oil, not science". Это были люди из какого-то другого мира. И их логика была недоступна моему пониманию. Керосинка у них была, но не было керосина (в конце 40-х годов, во времена карточной системы и всеобщего дефицита, газета Маарив опубликовала знаменитое объявление: “Девушка с керосинкой заинтересована в знакомстве с молодым человеком, у которого есть керосин”). Может быть, именно поэтому в Израиле за 30 лет непрерывных поисков (в 2012 году уже 60 лет) не только не открыто ни одного нефтяного месторождения, но и не получена достоверная информация для отрицательного заключения о перспективах нефтеносности и прекращения поисков. Подобная тупиковая ситуация не имеет прецедента в истории нефтяной разведки.

Трудно представить себе больший абсурд, чем "слишком высокий профессиональный уровень" геолога, мешающий поискам нефти. Само это слово лишено какого-либо смысла. В любой области существуют лишь специалисты квалифицированные или недостаточно квалифицированные. Других категорий нет. Я мысленно перенес это заявление, скажем, на хирурга-кардиолога, которому говорят, что он чересчур квалифицирован для операции на открытом сердце. Такое сравнение не лишено оснований, ибо поиски нефти в сложных геологических условиях требуют не только определенных знаний и опыта, но и искусства, так же, как и сложные неординарные хирургические операции. Раньше я полагал, что минусом может быть лишь недостаточная квалификация. В Израиле профессиональным изъяном является слишком высокий уровень. Разумеется, я себя overqualified не считал, это было чисто местное изобретение. Итак, вторая встреча с руководителями поисков нефти вызвала еще большее недоумение и разочарование, чем первая.