Хаим Соколин. Голые короли. Записки идеалиста (стр. 5 )

Через четыре месяца, в октябре 1985 года мы с женой приехали в очередной отпуск. Йоси Лангоцкий, узнав от Гедалии Гвирцмана о моем приезде, попросил о срочной встрече с ним и другими руководителями разведочных работ. На встрече присутствовали ведущие сотрудники обеих компаний -- Сисмика и ХАНА. Последнюю представлял Элиэзер Кашаи, который был одновременно геологическим консультантом Лангоцкого. На столе лежало мое письмо. Я обратил внимание, что это не оригинал, а копия. Графических приложений поблизости не было. Историю, которую Йоси мне рассказал, не могу объяснить даже сейчас. Мое письмо от 6 июня 1985 года он не получил и ничего не знал о нем до тех пор, пока в сентябре не побывал в Денвере. Там американский геофизик, связанный с Сисмика, показал ему копию письма, полученную от Диллона. Таким образом, на столе лежала копия с денверской копии. Лангоцкий был озадачен и раздосадован пропажей оригинала со всеми сейсмическими профилями. Я был озадачен не меньше.

-- Какой почтой ты отправил материалы? -- спросил Йоси.

-- Служебной почтой через свою компанию, -- ответил я.

Лангоцкий, профессиональный армейский разведчик, сразу же выдвинул версию:

-- Значит, кто-то в твоей компании не хочет, чтобы ты помогал Израилю. И письмо было перехвачено.

Это был абсурд, почти паранойя. В течение пяти лет я регулярно отправлял служебную корреспонденцию в разные страны, и ни одна из них не пропала. В том числе и письма в Израиль Гвирцману, Министру энергетики и отчет по Гайане Фишеру. У меня сразу же возникла другая версия -- что этот “кто-то” находится не в Канаде, а в Израиле. Тем более что и копия письма Бараку, посланная независимо на две недели позже, тоже не была получена адресатом. Подумал я и о конкретном человеке, кто мог бы это сделать. Но говорить об этом не стал. И лишь четыре года спустя, прочитав в книге Ариэля Шарона об одном любопытном эпизоде, я снова вспомнил историю с пропавшим письмом. (Опять Шарон -- скажет читатель, -- Шарон на все случаи жизни… Что поделать, у него действительно можно найти примеры поведения людей во многих армейских ситуациях, с которыми мы часто сталкиваемся в гражданской жизни). Итак, вот этот эпизод.

В начале войны Судного дня многие бункеры линии Бар-Лева были окружены египтянами и их защитники взывали о помощи. Шарон настаивал на внезапной атаке для спасения окруженных гарнизонов. “Это был не только военный, но и моральный долг”, -- пишет он. Но командующий Южным фронтом генерал Гонен был против операции. Тогда Шарон обратился к Моше Даяну, который согласился созвать совещание по этому вопросу и сказал, что разрешение на атаку может быть получено только на нем. За Шароном должен был прибыть вертолет в условленное место в дюнах. Однако вертолет появился на два часа позже назначенного срока. Когда Шарон прибыл в штаб, совещание уже закончилось, и было решено ничего не предпринимать. “Я был уверен, -- пишет Шарон, -- что опоздание вертолета не было случайным. Гонен знал, что если я буду на совещании, то дискуссия будет жесткой, и я добьюсь разрешения на атаку. Чтобы избежать этого, он предпочел, чтобы я часами ждал в этих дюнах”.

Если израильский генерал способен на такой шаг, когда речь идет о жизни солдат (или достаточно даже предположения Шарона, что Гонен был способен на это), то стоит ли сомневаться, что кто-то другой в ситуации менее драматической способен перехватить письмо, чтобы скрыть свою профессиональную некомпетентность, выразившуюся в неумении интерпретировать сейсмические данные (ни один специалист не хочет оказаться в такой ситуации). Если называть вещи своими именами, в обоих случаях речь идет о прямом саботаже, враждебной акции. Я уже убедился в случае с Фикслером, что для Сохнута, например, такая акция вообще не выходит за рамки этических норм. Тот, кто перехватил письмо, не мог, конечно, предвидеть, что Лангоцкий случайно получит его в Денвере, а также то, что в связи с моим приездом в Израиль будет созвано совещание по этому вопросу. Я неоднократно убеждался, что письма не пропадают просто так, без всяких причин. Этот происходит тогда, когда кто-то заинтересован в “пропаже”.

Но вернемся к совещанию. После того, как Лангоцкий высказал свое фантастическое предположение о причине неполучения письма, он выложил на стол оригиналы сейсмических профилей и попросил показать на них мою интерпретацию. Вооружившись цветными карандашами, я сделал это, и в комнате повисла тишина, которую нарушил возглас Лангоцкого: “Почему я не получил это раньше!”. Впрочем, все они знали то, чего я еще не знал и что услышал минутой позже, когда Йоси проинформировал меня о сложившейся ситуации. Во-первых, скважина Хар Сдом 1 уже пробурена до глубины 1830 метров, и, начиная с глубины около 1000 метров, она пересекла несколько соляных апофизов, что подтверждало мою интерпретацию (отсюда и тишина в комнате). Во-вторых, скважина находится в тяжелой аварии, попытки ликвидировать которую пока к успеху не привели. И в - третьих, перед началом бурения в компании имелось только 3 миллиона долларов, которых хватало на скважину глубиной не более 3100 метров. Иными словами, выбор проектной глубины и “обещанного песка” в качестве объекта разведки определялся не геологическими, а финансовыми соображениями. Более того, ко времени совещания почти все оставшиеся деньги уже были израсходованы на непредвиденные работы по ликвидации аварии. Компания находилась на грани краха, и Лангоцкитй хотел знать, могу ли я что-нибудь сделать, чтобы собрать в Канаде хотя бы часть денег для бурения скважины - дублера.

-- Какова планируемая глубина дублера? -- спросил я.

-- Та же самая, 3100 метров.

-- Это бесполезное бурение, только дальнейшая дискредитация района. Я в этом не буду участвовать.

-- Мы это понимаем. Мы знаем, что проблему можно решить только бурением на 6000 метров. В будущем мы планируем такую скважину. Но сейчас у нас нет денег и нет возможности собрать нужную сумму.

Лангоцкий продолжает что-то говорить о сборе денег среди богатых канадских евреев и о привлечении моей компании к этому проекту. Но у меня интерес к этому пропадает. На этом совещание, одно из самых нелепых в моей жизни, заканчивается.

Вернувшись после отпуска в Канаду, я получил от Лангоцкого в ноябре 1985 года материалы о бурении скважины-дублера, в том числе Меморандум об инвестировании капитала. Одновременно пришло письмо от американской брокерской фирмы, которая была агентом по сбору денег для компании Сисмика. “Уважаемый доктор Соколин, -- говорилось в письме, -- Мистер Лангоцкий просит немедленно связаться с ним для обсуждения любых вопросов и комментариев, которые могут возникнуть в отношении присланных вам материалов”. Но обсуждать что-либо было уже поздно. Это надо было делать раньше, до бурения в Цук Тамрур. А еще лучше было бы получить такое письмо до углубления Масада 1.

Йоси в это время находился в США и предпринимал последние отчаянные попытки для сбора денег. Но это уже была агония. В январе 1986 года Министерство энергетики аннулировало права компании Сисмика на концессию в районе Мертвого моря. В заявлении по этому поводу отмечалось, что компания не выполнила своих обязательств по разведке концессии, не смогла собрать 50 миллионов долларов для реализации программы и не вернула правительственный заем в несколько миллионов долларов. Сисмика прекратила свое существование.

Так завершилась еще одна попытка обнаружить нефть в районе Мертвого моря. Причиной этой очередной неудачи стало непонимание специфики нефтяной геологии района, незнакомство с опытом разведки в других аналогичных районах мира, высокомерный отказ от рекомендаций, основанных на этом опыте. И как результат всего этого -- неспособность читать сейсмические данные и карту нефтяной разведки в целом.

А что происходило в это время в компании ХАНА? В 1984 году Министром энергетики стал мелкий адвокат и партийный функционер Моше Шахал (впоследствии министр полиции). В качестве первого шага он назначил бывшего геолога из Южной Америки, а ныне израильского бизнесмена Альфредо Розенцвейга, своим советником по разведке нефти. В октябре 1984 года Розенцвейг представил Министру отчет, главная рекомендация которого заключалась в полном прекращении разведки на два года с целью проведения детального анализа прошлых работ и разработки новой разведочной концепции. Рекомендация была абсолютно правильная и удивительно напоминала предложение, сделанное мною в сентябре 1982 года в письме Министру Ицхаку Модаи. Шахал принял ее и поручил ХАНА проведение анализа. Если оставить в стороне профессиональную сторону дела, то в этом решении была одна существенная психологическая деталь — критический анализ поручался тем же самым "экспертам", которые были ответственны за прошлые ошибки и просчеты. Во всем мире такой анализ выполняют независимые эксперты.

В отчете Розенцвейга отмечалось, в частности, что только за предыдущие 9 лет () в поиски нефти в Израиле было вложено 250 миллионов долларов и пробурена 131 разведочная скважина. Однако положительных результатов не было получено. На основании собственного опыта хочу отметить, что этой огромной суммы и такого количества скважин достаточно для исчерпывающей оценки нефтяного потенциала нескольких стран, равных по площади Израилю, тем более что перспективная территория его составляет лишь 30% от общей. Конечно, при условии грамотного проведения разведочных работ.

Примерно в это же время в Геологической службе был ликвидирован нефтяной отдел и прекращены исследования, связанные с поиском нефти.

Глава 18. Наблюдения и размышления

В начале 1987 года мы с женой, как и планировали, вернулись в Израиль. Правда, вместо трех лет пришлось задержаться в Канаде вдвое дольше, но ни в профессиональном, ни в материальном отношении это не было потерянное время. Что касается поисков нефти в Израиле, то я вряд ли мог сделать для них что-либо большее, если бы оставался в стране. По крайней мере, из Канады мой голос был слышен. В Израиле он утонул бы в хоре других голосов ("ты советуешь одно, другие — другое" и т. д.).

Жена сразу же после возвращения начала работать в своей прежней лаборатории в Иерусалимском университете. Я тоже был уверен, что проблем с работой не будет. Мне было 55 лет, за всю свою жизнь я ни разу не был на приеме у врача, если не считать операции аппендицита в 1951 году и сломанной ноги в 1983 году во время катания на горных лыжах. Даже ни разу не сидел в зубоврачебном кресле. Я просто не представлял себе, что в таком возрасте можно жить без работы. Кроме того, из Канады я вернулся с большим опытом, который не терпелось применить в Израиле. Я знал, что этот опыт здесь нужен, как, впрочем, и любой другой полезный опыт. Все это лишь говорит о моей глубокой наивности и полном незнании менталитета моих новых соотечественников.

Ури Геллер, один из самых известных в мире израильтян, пишет в книге "Эффект Геллера" (1986): "В израильском характере имеется низменная черта — зависть по отношению к любому, кто добивается успеха за границей". По рассказам отца я знал, что эта не израильское изобретение. Корнями оно уходит в тесный замкнутый мир еврейского местечка, где наряду с натурами высокодуховными формировались характеры завистливые, мстительные и высокомерные. Последние были в явном большинстве. Этот национальный феномен оказался необычайно стойким и без труда укоренился в Израиле. Израильскому обществу удалось легко и быстро освободиться от многих унизительных галутских комплексов за исключением двух — завистливости и гипертрофированного самомнения. В галуте они проявлялись на низком социально-общественном уровне, в масштабе местечек и городских гетто, ибо других возможностей просто не было. В Израиле таких ограничений не существует. В этом отношении вся страна одно большое местечко.

Помню, как в начале 80-х годов меня поразило интервью с будущим начальником Генерального штаба Даном Шомроном, опубликованное во всех израильских газетах. Поводом для его выступления в СМИ послужили напряженные отношения с коллегами-генералами. Слова руководителя операции в Энтеббе меня потрясли. Шомрон заявил, что неприятности начались после этого легендарного рейда, и что "неудачу мне бы простили, успех простить не могут". Как видим, Ури Геллер не совсем прав — зависть вызывается успехами не только за границей, но и дома. Хотя, строго говоря, Уганда — это все-таки заграница...

А вот еще одна история из области деформированной профессиональной этики. В 1988 году в прессе появились статьи о скандальном положении в израильской медицине в области пересадки печени. Беззастенчивое соперничество между хирургами и профессиональная зависть привели к тому, что больница Бейлинсон в Петах Тиква саботировала снабжение этим органом единственного в стране центра по пересадке в хайфской больнице Рамбам. При этом руководителю центра доктору Игалу Каму не было позволено оперировать в Бейлинсон. “Хотя хирурги здесь и не имели сами опыта подобных операций, они были против того, чтобы разрешить оперировать чужаку” (Джерузалем Пост, 3 июля 1988 г). Как видим, чужак -- это не только эмигрант из другой страны, но и врач из другого города… На языке социальной психологии такое явление называется ксенофобией -- отторжение чужого, восприятие его как опасного и враждебного. В результате центр в Рамбам перестал функционировать, а доктор Кам вынужден был покинуть страну. Остается добавить, что американский хирург Томас Старцел, пионер пересадки печени, назвал Игала Кама одним из трех крупнейших хирургов мира в этой области. Соперничество между хирургами, вероятно, имеет место в любой стране, но нигде оно не принимает такую уродливую форму и не приводит к таким разрушительным последствиям как в Израиле.

Рука об руку с завистью идет и самомнение, порождающее патологическое неприятие критики. Нередко самомнение находит свое выражение в знаменитой израильской хуцпе (нахальство, наглость), которая проявляется на всех уровнях, в том числе и на государственном. Вот один из примеров. В начале декабря 1989 года в Средиземном море, недалеко от Герцлии произошла незначительная утечка нефти из каботажного танкера. Эта была первая авария такого рода у побережья Израиля. К счастью, утечка ограничилась лишь 60 тоннами горючего, что ничтожно мало по сравнению с десятками тысяч тонн нефти, загрязняющей поверхность моря и прилегающее побережье при катастрофах супертанкеров. Однако безуспешные попытки предотвратить распространение нефтяного пятна и загрязнение пляжа Герцлии заставили прийти к неутешительному выводу: "Несмотря на то, что ежегодно сотни супертанкеров бороздят Восточное Средиземноморье, Израиль не имеет средств борьбы даже с незначительным разливом нефти. Внезапно обнаружилось, что страна не располагает необходимым оборудованием, специалистами и планами на случай подобных аварий". (Джерузалем Пост, 12 декабря 1989).

Сам по себе этот тревожный вывод не заслуживал бы упоминания в моих записках, если бы не событие, произошедшее менее чем через месяц, у берегов Марокко, где потерпел аварию супертанкер, и огромное нефтяное пятно угрожало прилегающему побережью. Ситуация осложнялась штормовой погодой и высокими волнами. И вдруг Министерство экологии Израиля, не смущаясь собственной беспомощностью в борьбе с микроскопическим разливом нефти у берегов Герцлии, немедленно предложило помощь правительству Марокко: "Вчера отдел предотвращения загрязнений моря Министерства экологии предложил послать экспертов в Марокко для борьбы с огромным разливом нефти, угрожающим побережью. Израиль готов обеспечить Марокко специалистами (их же нет! --Х. С.) и оказать другую профессиональную помощь, — говорится в заявлении Министерства" (Джерузалем Пост, 3 января 1990). Остается лишь гадать — в каком положении мог оказаться Израиль, если бы Марокко приняло это великодушное предложение? Большую хуцпу трудно себе представить. После этого не будет удивительным, если Министерство энергетики предложит какой-либо стране помощь в поисках нефти.

Как-то после возвращения в страну, я заглянул в это Министерство к доктору Моше Голдбергу, с которым был хорошо знаком по совместной работе в Геологической службе. Разговор зашел о возможности возобновления моей работы в Израиле. Моше был настроен скептически и в качестве одного из аргументов привел "тот факт", что в свое время я посмел якобы, по его словам, "критиковать Кашаи, который уже десятки лет работает в этой области"*. Я очень удивился и напомнил, что критика компании ХАНА, если вообще и была, содержалась лишь в черновом варианте отчета. Моше ответил: "Неважно, что только в черновом. Это не забыто". Не думаю, что он был озабочен профессиональной репутацией главного геолога ХАНА. Такая черта вообще не свойственна израильтянам. Для него, как и для многих других, был неприемлем сам факт критики чужаком "одного из наших". Видимо, он был настолько поражен, что спустя семь лет счел нужным напомнить об этом. Эта психологическая особенность хорошо известна в Израиле. Приведу слова уже упоминавшегося ранее депутата Кнессета Романа Бронфмана: “Наше особое качество -- пестовать обиды, у которых нет срока давности“.

Но Голдберг не ограничился напоминанием о критике Кашаи. И то, что он сказал дальше, было более серьезным и более удивительным.

-- Дело не только в том отчете по Мертвому морю. Ты еще писал письма из Канады министру и Лангоцкому, в которых представлял дело так, будто только ты знаешь, как вести разведку в Израиле, а другие ничего не понимают. После таких писем тебе не стоило возвращаться в страну.

-- Ты читал эти письма?

-- Я не читал, но слышал. О них много говорят.

Не читал, но слышал. Очень знакомо…

Критику в Израиле не прощают. Эта особая чувствительность к ней тоже уходит корнями в местечко и городские гетто, где она была связана с комплексом неполноценности. Отец рассказывал мне (и даже изображал), как в местечке выясняли отношения. "А ты кто такой!" — восклицает обиженный, грозя указательным пальцем перед носом обидчика. — Я тебе покажу, ты у меня поплачешь!" Обиженный прекрасно знает, "кто такой" его оппонент, живущий на соседней улице. Этот презрительный ритуальный вопрос-восклицание означает: "Ты что, считаешь себя умнее меня?" Если отбросить карикатурную упрощенность этой сценки, то подобную ситуацию в Израиле можно наблюдать всюду, где властвуют те же местечковые нравы и амбиции — в Кнессете, армии, университетах, научных и медицинских учреждениях. Что касается угрозы ("я тебе покажу, ты у меня поплачешь!"), то это не пустая риторика. При первой же возможности от слов переходят к делу. И зачастую мстительность не знает границ. Эту особенность с горечью отметила выдающаяся израильская актриса Гила Альмагор: “У нас тут особый национальный спорт -- бить ближнего, неотъемлемый атрибут провинциализма”. Да, кто-то вышел из гоголевской шинели, а мы из местечка…

Один мой знакомый получил любопытный совет от социального работника в центре абсорбции: "В Израиле, — поучал пакид, — ты можешь быть, кем хочешь — красивым, сильным, смелым. Но ты не можешь быть умным". Понимать эту сентенцию следует так: не каждый израильтянин имеет тайную претензию считать себя красивым, сильным или смелым. Поэтому эти "вакансии" свободны. Хочешь считать себя красивым — пожалуйста, никто тебя не осудит. Но если заподозрят (только заподозрят!), что ты считаешь себя умным, это не прощают. Быть "умным" — не значит просто не быть дураком. Нет, за этим кроется вызов. Когда говорят — "он считает себя умным", то имеют в виду — "умнее других". Речь, разумеется, идет не об уме в житейском понимании этого слова, а о профессиональных качествах — знаниях, опыте, способности генерировать идеи. Позволяющий себе давать непрошеные советы и критиковать других сразу же попадает в категорию "умников". При первой же возможности с ним сводят счеты. И неважно, что критика и советы порой отвечают интересам государства.

В Израиле вообще не существует понятия “интересы государства”. Есть интересы отдельных групп — партийных, религиозных, этнических. Или даже интересы отдельных лиц. Но нет интересов государства, которые бы признавались всеми как высший императив. Кроме того, над этими частными интересами господствует общий дух незаинтересованности и безразличия, на иврите "ло ихпат ли" (это меня не касается, мне плевать). Например, логично (и морально) было бы считать, что открытие нефти -- в интересах государства, независимо от того, кем оно сделано — израильтянином или репатриантом, раздражающим кого-то своей активностью. Пусть даже экстрасенсом, если на то пошло. Как говорится, — хоть чертом, хоть дьяволом. Нефть — превыше всего. Но не в Израиле. В этой стране открытие нефти желательно лишь постольку, поскольку оно могло бы служить интересам небольшой группы лиц, десятилетиями подвизающихся в этом бизнесе. В противном случае нефть может быть вообще не открыта — это никого не беспокоит.

Хочу напомнить интервью в компании ХАНА, когда я впервые услышал слово overqualified. В то время мое понимание Израиля было равно нулю. Лишь позже я узнал истинный смысл этого слова. За ним скрывалась опасность, которую специалист может представлять для израильских коллег. При этом в расчет принимались только личные интересы, а не интересы дела, не говоря уже об интересах государства.

Другой пример -- выборы президента страны. Казалось бы, в интересах государства, чтобы им был наиболее достойный человек. В 2000 году на этот пост были выдвинуты две кандидатуры -- Шимон Перес и Моше Кацав. Первый -- яркая личность, интеллектуал, имеющий международный авторитет и признание. Второй -- серый безликий человек. Он и стал президентом при поддержке большой группы интересантов, опозорив впоследствии не только свой пост, но и страну. Множество таких кацавов занимают руководящие посты в правительстве, армии, экономике и других жизненно важных областях…

Подобные нравы обычное дело в Израиле на всех уровнях и во всех областях. Например, каждые четыре года, когда назначается новый начальник Генерального штаба, вспыхивают так называемые “войны генералов”, за которыми стоят активные группы приближенных. В ход идут интриги, анонимные письма, фальсификации и другие грязные приемы шекспировского накала. Рушатся судьбы и карьеры. СМИ охотно и с удовольствием в этом участвуют. Такие же скандалы происходят при назначении генерального инспектора полиции и даже начальника управления тюрем. В итоге назначаются не самые достойные, а победившие в подковерной борьбе. В этом отношении в мире нет другой страны подобной Израилю.

Сейчас, когда пишутся эти строки (июль 2012 г), идет судебный процесс по делу бывшего премьер министра и бывшего мэра Иерусалима Эхуда Ольмерта и его приближенных. Разворачивается небывалая по масштабам картина взяточничества и коррупции в высших эшелонах власти. Впрочем, “небывалая” скорее всего потому, что герои прежних подобных историй оказались более удачливыми и не попались. Сошлюсь на рассказ И. Х., бывшего депутата Кнессета и приближенного одного из министров энергетики. Он поведал мне в частной беседе, что этот министр получал определенный процент с каждого контракта на поставку нефти в Израиль. Но у него хватило ума (или инстинкта самосохранения) вовремя уйти из правительства и из политики.

Не могу не коснуться еще одного вопроса. который, в силу обстоятельств, стал для меня глубоко личным. Израиль известен в мире как государство, одним из первых предлагающее и посылающее гуманитарную помощь в любое место, где случаются природные и техногенные катастрофы или просто возникает нужда в медицинской помощи, даже на индивидуальном уровне. Бытует ироничная, но не злая шутка: в Туркмении поезд столкнулся с табуном верблюдов, пострадали десятки животных, бригада израильских ветеринаров вылетела на место происшествия. Помимо таких благородных акций, как спасательные работы при землетрясениях или готовность помочь в ликвидации разливов нефти (щедрое предложение Марокко), в СМИ нередко появляются и такие сообщения: “Израильские врачи вернули зрение слепой девочке из Иордании… спасли жизнь женщине из Ливана” и т. п. Слов нет, подобные акции свидетельствуют о милосердии, сострадании, солидарности со всеми, попавшими в беду, независимо от политических соображений и национальности. Но у этих акций есть одна общая особенность -- о них можно сообщить в СМИ, их можно показать по телевидению, они становятся широко известными в мире и создают определенный образ страны. Ничего плохого в этом нет. Каждая страна, а особенно такая как Израиль, должна заботиться о своем имидже. Все было бы хорошо, не будь здесь двойного стандарта, даже лицемерия, которым омрачен универсальный принцип ценности человеческой жизни. Речь идет о том, что пропагандистские правила, касающиеся иорданских девочек и ливанских женщин, не действуют внутри страны. Такое обвинение не может быть голословным, иначе автор будет справедливо обвинен в клевете. Поэтому расскажу о том, что произошло в моей семье.

Эти “Записки” посвящены памяти трех дорогих для меня людей. Одна из них младшая сестра Лея. Лея страдала хроническим заболеванием сердца. Московские врачи не могли ей помочь. Поэтому мы предложили сестре репатриироваться и прибегнуть к помощи израильской медицины. По состоянию здоровья ей было физически не под силу самой заниматься оформлением документов, выстаивать очереди в израильском посольстве и в ОВИРе. Поэтому мы решили, что она приедет по гостевой визе, а в Израиле оформит гражданство. Нам было известно по многочисленным примерам, что при наличии документов, подтверждающих еврейство, эта процедура достаточно проста. Знали мы и то, что некоторым репатриантам, оформившим гражданство таким образом, вскоре после этого были сделаны сложные хирургические операции, которые спасли им жизнь и на которые они не могли надеяться в России. Поскольку Лея еврейка по родителям, бабушкам и дедушкам с обеих сторон, то повода для беспокойства у нас не было.

В ноябре 1995 года мы встретили сестру в аэропорту имени Бен-Гуриона. Как хроническая больная, она не могла купить туристскую медицинскую страховку ни в России, ни в Израиле. В любой момент ей могла потребоваться срочная медицинская помощь. Поэтому уже на следующий день я поехал с ней в Тель-Авив, в отдел МИДа, оформляющий просьбы о гражданстве. Вместе со стандартной анкетой-заявлением сестра получила в этом отделе вопросник о состоянии здоровья. В нем были детально перечислены все мыслимые и немыслимые болезни и виды необходимой медицинской помощи -- консультация, обследование, госпитализация, операция и т. д. Поскольку об этом документе мне не приходилось слышать раньше, я спросил пкиду, для чего он нужен и какова его цель. И получил четкий ответ: “Для того чтобы ускорить получение гражданства, если требуется срочная медицинская помощь”. Взглянув на сестру, вид которой не оставлял сомнений относительно ее здоровья, пкида спросила: “Ваша сестра больна?” “Да, у нее есть проблемы с сердцем”, -- ответил я.

Сестра заполнила документы и в графе о необходимой медицинской помощи указала: “Обследование с возможной последующей операцией на сердце”. Пкида приняла документы и сказала, что ответ можно будет получить примерно через неделю в иерусалимском отделе МВД. И вот начались наши ежедневные хождения в МВД. Ни через неделю, ни через две, ни через три ответа не было. Чиновники МВД говорили, что документы к ним не поступали, обращайтесь в Тель-Авив. Там утверждали, что документы давно отправлены в Иерусалим. Через месяц, судя по тому, как по-хамски со мной стали разговаривали пакиды, категорически отказывавшиеся помочь в розыске “пропавших” документов, мне стало ясно, что дело не в обычной израильской халатности. Мое предложение повторно заполнить документы также было отвергнуто. Попытки добиться встречи с начальством оказались безрезультатными. Два месяца мы жили в постоянном напряжении, ожидая решения вопроса о гражданстве, но так никакого ответа и не получили -- ни положительного, ни отрицательного. У сестры закончился срок визы, и она вынуждена была уехать обратно. Болезнь прогрессировала, и через два года Леи не стало.

Я много думал обо всем этом, не перестаю думать и сейчас. Не могу простить себе, что, прожив столько лет в Израиле, поверил пкиде, которая, глядя в глаза тяжелобольной женщине, с надеждой ожидавшей получения гражданства, от которого зависела ее жизнь, сказала: “Отвечайте на вопросы как можно подробнее, это ускорит оформление”.

Уже после всего, из разговоров с людьми, оказавшимися в такой же ситуации, узнал, что их прибывшие по гостевой визе родственники не упоминали свои серьезные заболевания. В итоге они получили гражданство, получили нужную медицинскую помощь и остались живы. Воистину, ложь во спасение! Я убежден, что виновата не пкида, хотя она, конечно, знала, о практике “потери” документов, избавляющей от прямого отказа в гражданстве, который невозможно мотивировать. Подлый иезуитский способ. И уж, безусловно, не врачи виноваты. За всем этим стоит негласное указание на министерском уровне, ибо ни один мелкий чиновник не возьмет на себя ответственность за такой бесчеловечный трюк. Поэтому, читая трогательные сообщения о спасенных ливанских женщинах, я всякий раз поражаюсь стоящему за этим лицемерию.

Эта история была опубликована в газете Новости Недели, Журналист газеты Римма Шамис прокомментировала ее следующим образом: “Если раньше мы знали об отказе в гражданстве репатриантам с недостаточным процентом нужной крови, то теперь в отказники попадают репатрианты, полноценные с точки зрения чистокровности, но неполноценные по состоянию здоровья”. Полноценность и неполноценность -- это слова из хорошо известного лексикона. Рядом с ними стоит слово “селекция”.

Совсем недавно я услышал и увидел еще одно неожиданное подтверждение существования в Израиле позорного явления, определяемого этим зловещим словом. 3 июня 2012 года в вечерней передаче девятого русскоязычного канала национального телевидения была рассказана трагическая история репатрианта Аркадия Лауфера, ставшего инвалидом в результате заболевания лимфедемой (слоновая болезнь), которая лечится только в Израиле и в Германии. Соответственно, в Израиль приезжают больные со всего мира. Аркадий обратился в больницу Тель-ха-Шомер, где имеется специальное отделение. Лечение стоит очень дорого, и оно превратилось в доходный бизнес для израильской медицины. У Лауфера, потерявшего из-за болезни работу и квартиру, нет таких денег. И ему, инвалиду и гражданину Израиля, в лечении было отказано. Не помогло и то, что его младший сын служит танкистом и получил боевое ранение. Знакомый врач разъяснил Аркадию на условиях анонимности: “Больнице выгоднее лечить иностранцев. Это огромные деньги”. На официальный запрос девятого канала был получен короткий и не очень внятный ответ министерства здравоохранения: “Больной был осмотрен врачами больницы. Дополнительной информацией министерство не располагает”. В данном случае решение принимали не бездушные чиновники, а сами врачи, готовые по первому зову лететь на край света, чтобы спасать граждан Армении, Турции, Гаити и все остальное человечество. Нужно ли более убедительное подтверждение двойного стандарта и лицемерия?

Глава 19. Волчий билет

Вскоре после возвращения я зашел в ХАНА. Как я уже сказал, по распоряжению Министра разведка была прекращена, и сотрудники занимались анализом геологических материалов, накопленных за прошлые годы. Я поинтересовался, как идут дела, намечается ли что-нибудь интересное? Ответ был не очень обнадеживающим. Похоже, что сами исполнители проекта не особенно верили в его успех. Складывалось впечатление, что компания продолжает существовать, но об открытии нефти уже никто больше не думает.

— Но разве это не является по-прежнему главной задачей? — спросил я Владимира Капцана, геолога из Молдавии, уже много лет работавшего в ХАНА и бывшего одним из основных исполнителей проекта.

—Расскажу тебе историю, которая ответит на этот вопрос, — сказал Капцан.

И он многозначительно рассказал о том, что произошло с его знакомым, начальником нефтеразведочной экспедиции в Кишиневе. За несколько лет до вторжения советских войск в Афганистан этот геолог был послан туда в качестве руководителя группы специалистов. На обычном в таких случаях инструктаже в ЦК партии он спросил — является ли их задачей открытие нефти в стране? "Это не обязательно, — ответил инструктор ЦК, — главное — обеспечить советское присутствие в Афганистане".

Этот рассказ действительно был достаточно красноречивым ответом на мой вопрос. Оставалось только неясным — чье присутствие (и благополучие) в Израиле требовалось обеспечить? Скорее всего, тех, кто посвятил себя пожизненным поискам нефти в этой маленькой стране. "Господи, оставь истину себе, а мне дай бесконечные поиски ее". Существующее положение не является секретом.

В декабре 1984 года при обсуждении в Кнессете ситуации с разведкой нефти депутат Беньямин Бен-Элиэзер заявил: "В Министерстве энергетики работают люди, лишенные уверенности. В то же время иностранные геологи считают, что в недрах Израиля находится около 400 миллионов тонн нефти. Этого достаточно, чтобы обеспечить потребности страны на протяжении 40 лет" (Джерузалем Пост, 22 декабря 1984).

Известный американский геолог Уоллес Пратт писал в статье "Философия поисков нефти" (1952), которая стала библией разведчиков: "Открытия месторождений прекращаются, когда геологи больше не верят, что нефть может быть найдена. Но до тех пор, пока остается хотя бы один разведчик, в голове которого существует идея нового месторождения и у которого есть возможность и стимул искать нефть, открытия будут продолжаться". Эта истина была подтверждена на практике бесчисленное количество раз — как в старых нефтяных районах, так и в районах, в которых длительная безрезультатная разведка порождала пессимизм и неверие. Объясняется такая ситуация

тем, что нефть все еще остается загадочным природным явлением, о котором многие знают немногое, немногие — многое, но никто не знает достаточно.

Выйдя от Капцана, я столкнулся в коридоре с Цфанией Коэном. Незадолго до этого он был назначен главным геологом компании вместо ушедшего на пенсию Кашаи, который стал ее научным консультантом. Узнав, что я окончательно возвратился в Израиль и подумываю о работе, Коэн пригласил меня в свой кабинет, чтобы обсудить этот вопрос. Он сообщил интересную новость. Оказывается, ХАНА получила право после завершения проекта выбрать для себя наиболее перспективный район с тем, чтобы остальные были предложены иностранным компаниям и частным инвесторам. И хотя работа еще не окончена, но общее мнение таково, что этим районом должно быть Мертвое море, а объектом разведки -- залежи под солью.

— Поэтому, — сказал Коэн, — ты приехал вовремя. Единственная проблема — это фонд зарплаты. Мы сейчас заморозили прием новых сотрудников.

— Эту проблему на первых порах можно будет решить, — ответил я. — Как тошав хозер (вернувшийся в страну репатриант), я имею право на зарплату от Министерства абсорбции в течение года.

— Прекрасно, — сказал Коэн. — Оформляй там документы, а когда получишь разрешение, договоримся, чем конкретно ты будешь заниматься. Пока же я бы хотел познакомиться с характером твоей работы в Канаде. Привез ли ты какие-нибудь отчеты или проекты?

— Разумеется, я привез почти все свои работы, но они еще идут в багаже. Когда получу, передам тебе, — пообещал я.

Получение разрешения на зарплату оказалось нелегким делом. В моем файле было указано, что я уже однажды получал ее в течение года как оле хадаш (новый репатриант). И хотя я тогда не использовал полностью положенную по закону двухгодичную финансовую помощь, а теперь как тошав хозер имел право еще на один год, юридически ситуация не имела прецедента. Многие бывшие репатрианты уехали из страны, но ни один из них не вернулся обратно. Поэтому министерские чиновники плохо знали, как поступить в моем случае.