Хаим Соколин. Голые короли. Записки идеалиста (стр. 6 )

Потянулись долгие месяцы хождений по инстанциям, встреч, ожидания решений то одной, то другой комиссии. В одной инстанции от меня даже потребовали письменного объяснения — почему я уехал из страны? Неожиданно Цфания Коэн начал вести себя странно. Через несколько недель после встречи он вдруг сказал, что если я и буду работать в компании, то не по Мертвому морю, а по какому-нибудь другому району. Это напомнило самый первый разговор с ним и Кашаи в 1977 году. ("Вы же не согласитесь составлять проекты бурения скважин?"). На этот раз я был снова немало удивлен, так как и мне, и ему было очевидно, что наибольшую пользу я могу принести именно в районе Мертвого моря. Да и разговор об этом он начал по своей инициативе. Мне не оставалось ничего другого, как ответить, что я не являюсь узким специалистом только по Мертвому морю и могу работать в любом районе Израиля. "Посмотрим", — неопределенно сказал Коэн, видимо, ожидавший другой реакции. Слова и тон были хорошо знакомы. Что-то явно происходило за моей спиной. Тем временем пришел багаж, и я передал Коэну обещанные канадские отчеты и проекты.

Мои друзья с недоумением следили за развитием ситуации в Министерстве абсорбции и ХАНА. Каждый пытался чем-то помочь, но их возможности были ограничены. И наиболее частый совет сводился к тому, что нужно искать протекцию. То, что этот способ улаживания дел очень популярен в Израиле, конечно, не было для меня секретом. Однако еще ни разу в жизни мне не приходилось прибегать к нему — ни в России, ни в Канаде, ни прежде в Израиле. Я просто не знал, как это делается. Было что-то недостойное и нелепое в том, что специалист должен искать какие-то обходные пути, чтобы принести пользу государству.

В это время коллега моей жены стала настойчиво предлагать познакомить меня с некой, по ее словам, влиятельной дамой, женой бывшего израильского посла. "У нее обширные связи — министры, депутаты Кнессета", — уговаривала она. Жена тоже оказала нажим. Так состоялось мое знакомство с Рахель Каспи — обаятельной милой женщиной, обладающей добрым сердцем и огромным желанием помогать людям, которое намного превосходит ее реальные возможности. Но тогда я еще не знал этой существенной детали. При первой же встрече Рахель составила план действий, в котором фигурировали известные имена — "позвоним тому, обратимся к этому, организуем встречу с Шахалом" и т. п. Это произвело на меня определенное впечатление. Однако в конечном итоге грандиозный стратегический замысел закончился тем, что по чьей-то протекции Рахель удалось поговорить по телефону с неким Яроном Раном, референтом Шахала. И Ран милостиво согласился передать ему мое письмо.

Рахель четко объяснила мне, каким должно быть письмо министру. Во-первых, только самые существенные факты, а во-вторых, краткость — больше одной страницы израильский министр читать не будет. Письмо получилось на трех страницах. Рахель была в ужасе, но прочитала и согласилась, что из песни слова не выкинешь. И вот незабываемый день — 26 октября 1987 года отношу письмо господину Рану. Встретил меня очень занятый молодой человек с приятными демократическими манерами.

— Хаим, я все сделаю. Письмо передам лично Министру. Можете быть уверены, Хаим.

— Я бы хотел встретиться с Министром, — говорю я.

— Я спрошу об этом, Хаим, — обещает Ран.

Потянулись долгие недели ожидания. Ответа из Министерства не было. Через месяц я позвонил Рану и узнал, что письмо находится у некоего Михаила Байта, начальника Управления наук о земле.

— Как насчет встречи с Министром? — спросил я.

— Это исключено, Хаим.

— В таком случае я хотел бы встретиться с Байтом.

— Я узнаю, Хаим.

Через неделю опять звоню Рану.

— Байт отказался встретиться с вами, Хаим.

— Почему?

— Не знаю, Хаим.

Рахель тоже позвонила Рану. С ней он был более откровенен.

— Вам не стоит хлопотать за Соколина. Из этого ничего не выйдет.

— Почему?

— Я вам пришлю кое-что, и вы поймете, в чем дело.

Через несколько дней Рахель позвонила мне и попросила срочно приехать. По выражению ее лица я понял, что есть плохие новости.

— Вы угадали. Смотрите, что я получила от Рана.

На столе лежала копия письма Министру абсорбции Якову Цуру от Министра энергетики Моше Шахала. Письмо было датировано 12 июня 1987 года, то есть за четыре месяца до моего письма Шахалу, и являлось ответом Шахала на запрос Цура "О возможности трудоустройства доктора Соколина в системе Министерства энергетики при условии, что Министерством абсорбции будет выделен специальный фонд зарплаты". В письме говорилось, что предоставление мне работы полностью исключается по двум причинам:

1. Профессиональные качества геолога Соколина не соответствуют израильским стандартам (этот пункт был жирно обведен Раном).

2. Ожидается большая алия из России. Поэтому Министерство

энергетики должно подготовить рабочие места для более достойных геологов, которые приедут в страну.

Под подписью Шахала было напечатано — "копия М. Байту". Это означало, что Байт является подлинным автором письма. Но поскольку оно было адресовано Министру, то и подписал его тоже Министр.

Напомню, что после приезда из России в 1977 году мой профессиональный уровень был определен как “слишком высокий”. Сейчас, спустя десять лет, после возвращения из Канады, он перестал соответствовать “израильским стандартам”. И то, и другое было плохо, нечто подобное “пятому пункту” в России. Историческая родина вступила в состязание с географической! На географической мне удалось выстоять (дальше об этом будет рассказано подробно). Удастся ли на исторической? Тогда я еще не понимал, что письмо Байта-Шахала это не просто бюрократическая межминистерская переписка, а пожизненный волчий билет.

Я попросил у Рахель разрешения сделать копию письма. Она замялась и сказала, что должна поговорить об этом с Раном. Их телефонный разговор оказался весьма любопытным. Узнав о моей просьбе, Ран перепугался: "Соколин вообще не должен знать об этом письме. Если станет известно, что оно попало к нему, у меня будут большие неприятности. Немедленно верните его обратно". Рахель, как честный человек, наотрез отказалась позволить мне сделать копию письма. И очень переживала, что показала мне его и что я успел записать содержание (она это видела). Это было похоже на историю с письмом Друкмана, которое Фикслер отказался передать мне. Но почему же неприятности? Потому что знали авторы этого подметного письма, что нарушили заповедь Торы: “Не отзывайся о ближнем твоем свидетельством ложным”. Впрочем, ближним они меня вряд ли считали. И боялись, что получив письмо, я могу что-нибудь натворить. Ведь категорию алеф я получил на основании трех экспертных заключений из США, и они это знали. Байт меньше всего хотел публичного конфликта с авторами этих заключений. А от Соколина всего можно ожидать. Могут действительно быть неприятности… В этом эпизоде проявилась еще одна распространенная черта израильского характера -- трусость, стремление совершать неблаговидные делишки в тайне, которая идет рука об руку с высокомерием и хуцпой.

Все это напомнило мне историю, которая произошла в конце 70-х годов с моим хорошим знакомым доктором технических наук Г. Б., текстильщиком из России и мастером-золотые руки. Г. Б. с большим трудом нашел работу мастера на текстильной фабрике в Кирьят-Гат. Инженер цеха, румынский еврей, увидел в нем конкурента, и жизнь Г. Б. стала настолько невыносимой, что одно время он был близок к самоубийству. Однажды на фабрике вышла из строя французская прядильная машина, и никто не мог отремонтировать ее. Г. Б. вызвался сделать это, и после долгого дня кропотливой работы машина была исправлена. Поздно вечером перед уходом домой он еще раз проверил ее, все было в порядке. Придя утром на фабрику, Г. Б. узнал, что машина со скрежетом остановилась сразу после запуска. Он снова полез в нее и обнаружил гаечный ключ, вставленный в труднодоступном месте между шестеренками. Я бы никогда не поверил в эту историю, смахивающую на дешевые детективы о "вредителях", наводнявшие книжный рынок и киноэкраны в СССР в 30-х годах, если бы не услышал ее от самого Г. Б. Ну что ж, одни орудуют гаечными ключами, другие — письмами. Все зависит от уровня интеллигентности и обстоятельств.

Я позвонил Гедалии Гвирцману и рассказал ему о письме Байта-Шахала. Он не мог в это поверить. Гедалия тут же предложил написать собственное письмо и адресовать его "всем, кого это касается". Хотя я и понимал, что обращаться с ним к кому-либо в Израиле мне уже не придется, но с благодарностью принял предложение. Вот это письмо:

"Я знаю профессора Хаима Соколина с января 1978 года, несколько месяцев спустя после его приезда в Израиль, когда он начал работать в нефтяном отделе Геологической службы. Я в то время был начальником этого отдела. Очень скоро выяснилось, что Хаим — геолог высокого уровня, обладающий большими знаниями и опытом в поисках нефти. В Геологической службе он занимался изучением перспектив нефтеносности района Мертвого моря. За короткое время Хаим подготовил отчет, в котором дал убедительную оценку нефтяного потенциала района. Высшая аттестационная комиссия научно - исследовательских институтов Израиля присвоила Хаиму категорию алеф с начала его работы в Геологической службе. Эта категория эквивалентна званию профессора университета. Решение комиссии основывалось на трех независимых экспертных заключениях, полученных из США, о его исследованиях и работах, выполненных в СССР.

К моему сожалению, Хаим оставил работу в Геологической службе и уехал из Израиля в 1980 году. В 1984 году компания Сисмика получила разрешение Геологической службы выпустить дополнительный тираж его отчета с целью привлечения инвесторов для поисков нефти в районе Мертвого моря.

У меня нет сомнений, что профессиональные качества и опыт Хаима Соколина, приобретенные в Советском Союзе, Израиле и Канаде, могут принести большую пользу стране".

Замечу, что через много лет я случайно узнал, какую зависть и недовольство вызвала эта категория алеф у многих коллег, мечтающих о ней иногда всю жизнь (не успел приехать, и сразу алеф… ).

15 декабря 1987 года я написал второе письмо Шахалу, в котором сослался на его письмо Министру абсорбции Цуру, и приложил письмо Гедалии. "Если по каким-либо причинам вы не можете ответить мне письменно, я хотел бы встретиться с вами лично и ответить на любые вопросы, которые могут возникнуть", — писал я. Разумеется, никакого ответа не последовало. Письмо было сразу же передано Байту. При этом Шахал, вероятно, указал ему на несоответствие между его "оценкой" моих профессиональных данных и оценкой Гвирцмана. Дальнейшее мне рассказал Гедалия.

Разъяренный Байт примчался в Геологическую службу и потребовал от него взять обратно письмо, которое, как он заявил, поставило его в трудное положение. Гедалия наотрез отказался, сказав, что это профессиональный документ, который он намерен твердо отстаивать, если конфликт будет где-либо разбираться. Конечно, никакого разбирательства не было и в условиях Израиля быть не могло. "Я не хочу участвовать в политических дрязгах, не имеющих отношения к профессиональной стороне дела", — добавил Гедалия. Байт уехал ни с чем, бросив напоследок, что Соколин не получит ответов на свои письма, в которых "он представляет себя самым лучшим геологом в Израиле". Эти слова смутили Гедалию, и он спросил, о чем я писал в письмах Шахалу. Я дал ему прочитать их. “Здесь нет ничего такого, о чем говорил Байт. Он просто зациклен на своей значимости, — сказал он и добавил, -- у екки это встречается” (екки -- выходцы из Германии).

В разгар этих событий я неожиданно получил письмо из Министерства абсорбции с уведомлением, что мне будет предоставлена годовая зарплата, если найдется организация, готовая принять меня на работу. Я позвонил Цфании Коэну и услышал то, что уже и так не вызывало сомнений, — компания больше не заинтересована в моих услугах. Я напомнил Коэну о своих канадских проектах. “Если не возражаешь, я задержу их еще на пару недель” -- попросил он. Когда я, наконец, получил материалы обратно, то обнаружил, что с них сняты копии. Отчеты и проекты были разброшюрованы, а затем снова скреплены. Сделано это было небрежно, многие страницы оказались перепутаны. Зачем Коэну потребовались материалы по Индонезии, Северному морю или Канаде я не мог понять. Возможно, чтобы знать, как делаются такие работы. Здесь есть и этический аспект -- копирование чужих работ без разрешения. И все же это лучше того, что сделал Фишер, вовсе не возвративший отчет в Канаду.

В это время сосед по дому Марк Харитонский, главный инженер Иерусалимского университета, узнав о моих трудностях с поисками работы, предложил поговорить с деканом Геологического факультета профессором

Иешуа Колодным, с которым я не был знаком. Только знал его по имени. На следующий день Марк зашел ко мне.

-- Хаим, скажи честно, что ты натворил? Колодный изменился в лице, когда я назвал твое имя. И сказал, чтобы я к нему никогда больше не обращался по поводу тебя.

Волчий билет уже действовал в Иерусалимском университете. В других, вероятно, тоже. Израиль такая компактная страна…

-- Что натворил? Ничего особенного. Зарезал двоих. Ну и еще банк ограбил, но это мелочь.

Марк посмотрел на меня как на идиота. Да я и сам почувствовал себя героем кафкианского сюжета.

Здесь уместно привести отрывок из интервью Идо Натаниягу, младшего брата Биби Натаниягу, о методах расправы с “инакомыслящими”: “В Израиле хорошо отработан психологический прием дискредитации личности, придерживающейся взглядов, отличных от общепринятых. И это касается любой области -- искусства, науки, экономики, военного дела и т. д. Основа приема состоит в том, что личность ‘разоблачается’, перечеркивается, выводится за рамки ‘хорошего общества’, после чего члены этого общества, дорожащие своим статусом, не отваживаются вступать с автором иных взглядов в дискуссию по существу вопроса. В такой компактной стране, как наша, последствия псевдоразоблачений подобны эффекту разорвавшейся бомбы. Индустрия поточного производства псевдофактов достигла в Израиле настоящих вершин. Еженедельно и даже ежедневно у нас взрываются такие бомбы, и взрывная волна разносит по стране их осколки. Иногда осколок попадает прямо в грудь ушедшему на пенсию армейскому офицеру: он узнает из газеты о том, что натворил тридцать лет назад и о чем ему стало известно только сейчас. Иногда удар приходится по рядовому гражданину, согласившемуся участвовать в телевизионном обсуждении морального состояния армии. Этот человек вдруг узнает из газет о своей затянувшейся тяжбе с владельцем квартиры, купленной под ключ, и о том, что сам он имеет привычку разбрасывать мусор по лестничной клетке. Если некий профессор математики случайно выскажется о значении в еврейской истории той или иной горы и этим затронет чьи-то интересы, то через некоторое время он узнает из газет, что сам он едва постиг элементарную алгебру, не говоря уже о высшей математике“.

Эта обширная цитата могла бы быть ответом на вопрос Марка Харитонского о том, что я натворил. Но, к сожалению, разговор наш происходил в 1987 году, а интервью Идо Натаниягу появилось в 1998 году, когда вышел его роман “” -- перенесенный на израильскую почву сюжет романа Кафки “Процесс”, изображающий тотальный абсурд, в котором существует его главный герой

Глава 20. Голые короли

Письма Шахалу, интриги Байта, метания Коэна и реакция Колодного заставили меня мысленно перенестись в Россию и вспомнить историю, которая произошла более двадцати лет назад, в 1967 году. Тогда, незадолго до Шестидневной войны, в Советский Союз приезжала на гастроли популярная израильская певица Геула Гилл. Еврейская публика принимала ее восторженно. Мне с сестрой удалось достать билеты на последний концерт в московском театре Эстрады. Сестра принесла с собой букет цветов, чтобы бросить на сцену. Однако сама сделать это не решилась и попросила меня. Я взял цветы, подошел к сцене и обнаружил, что ее отделяет от зала широкая оркестровая яма, которая не была видна из моего ряда. Ничего не оставалось, как подняться по боковой лестнице, подойти к Геуле и двум ее гитаристам, вручить цветы и обменяться рукопожатиями. Геуле я даже поцеловал руку. Зал взорвался овацией, засверкали блицы фотоаппаратов. Пока я шел по сцене обратно, меня фотографировали во всех ракурсах. Разумеется, половина, если не больше, снимков была сделана находившимися в зале чекистами.

Чтобы понять значение этого спонтанного шага, надо вспомнить политическую обстановку того времени. Любое проявление симпатий к Израилю считалось признаком нелояльности и жестоко каралось. Впрочем, 1967 год ничем не отличался в этом отношении от пятнадцати лет до него и двадцати после. Последствия не заставили себя долго ждать. Через неделю, без всякого объяснения, Первый отдел лишил меня допуска к секретным документам и отстранил от участия в работе, при которой необходимо было пользоваться геологическими картами, ибо все они имели гриф “секретно”. Это означало, что отныне я должен забыть о специальности, так как работа геолога не мыслима без карт. Хотя приказа об увольнении не было, директор института член - корреспондент АН М. Мирчинк делал все возможное, чтобы я уволился по собственному желанию. Мне было 34 года, я находился в расцвете своей профессиональной карьеры, и теперь предстояло навсегда расстаться с геологией.

В такой ситуации человек получает много добрых советов от друзей. Большая их часть сводилась к тому, что необходимо куда-то обратиться, кого-то попросить разобраться. Ведь в общем-то ничего криминального сделано не было, может быть грех не такой уж большой даже по советским стандартам. Нужно только найти “правильную” инстанцию и “правильного человека”. И здесь мнения расходились. Одни считали, что нельзя перепрыгивать через головы и следует сначала пойти в районное отделение КГБ. Другие говорили, что в районе ничего не решают и начинать надо с городского управления. Третьи утверждали, что с КГБ вообще нельзя связываться, а обратиться следует в партийные органы (хотя я и не был членом партии). В общем, сколько друзей, столько и мнений.

Я выслушал всех и сделал то, что считал наиболее правильным -- написал подробное письмо недавно назначенному председателю КГБ Ю. Андропову. Это были пять страниц рукописного текста, где рассказывалось о моей работе после окончания института, ее результатах и т. д. (я вспомнил об этих пяти страницах через двадцать лет, когда услышал от Рахель Каспи: “Больше одной страницы израильский министр читать не будет”). При этом в письме ни словом не упоминался эпизод с цветами. Я сделал вид, что не знаю, в чем причина свалившихся на меня неприятностей. Логика моих действий была проста -- любой чиновник низкого ранга в районном или городском управлении действует по инструкции, которая предписывает в таких случаях “карать”. И мое письмо не заставит их отступить от нее. Более того, инструкция предписывает не отвечать на письма, так как сам факт ответа может приоткрыть завесу “секретности” над их методами. Следовательно, письмо в любую инстанцию ниже секретариата Андропова не даст результата. И лишь сам Андропов или люди из его ближайшего окружения могут взглянуть шире на весь этот эпизод, который в действительности выеденного яйца не стоит. Они не связаны никакими инструкциями.

Через три недели я был приглашен в приемную КГБ. Меня принял полковник из секретариата Андропова. Он назвал свое имя, но я его не запомнил. Полковник был подчеркнуто вежлив и начал с того, что извинился за задержку ответа (три недели! -- не такая уж задержка), объяснив, что это время потребовалось для проверки фактов, изложенных в письме. Ни он, ни я не упоминали о Геуле Гилл и цветах. Как я понял, полковника интересовало только одно -- были ли у меня встречи с иностранцами, и если да, то передавал ли я им что-нибудь. Он, видимо, подозревал, что в цветах я передал письмо. Убедившись, что с иностранцами я не встречался и что вручение цветов было единственным зафиксированным “контактом”, полковник назвал историю с допуском недоразумением. “Мы получили сигнал и обязаны были его проверить” -- сказал он и заверил, что я могу продолжать нормальную работу. На другой день мне вернули допуск, и следующие десять лет, вплоть до отъезда в Израиль, у меня не было никаких осложнений по линии Первого отдела.

После встречи с полковником я не только испытал понятное чувство облегчения от того, что гнетущая проблема благополучно разрешилась, но и в силу своей обычной склонности проанализировал ситуацию. Вывод, к которому я пришел, оказался неожиданным. Андропов и его зловещая организация были символом жестокого подавления всех, кто позволял себе малейшее отклонение от писаных или неписаных правил. Тому есть сотни и тысячи примеров. Преподнесение цветов израильской певице было безусловным нарушением правил, почти вызовом. Если к этому добавить государственный антисемитизм, то картина станет более полной. Кем я был для Андропова или полковника, занимавшегося моим делом? Одним из 250 миллионов жителей огромного государства, одним из трех миллионов евреев, одним из пятисот кандидатов геолого-минералогических наук, одним из десятков тысяч специалистов по поискам нефти в стране, где уже открыты более двух тысяч месторождений. Мой удельный вес был ничтожной величиной, которой можно было вообще пренебречь. Стоит ли уделять мне время и внимание, велика ли потеря для огромной страны если некий Хаим Соколин, проявивший открытую симпатию к Израилю, останется без работы? И если вопреки всему этому мой вопрос был быстро и справедливо решен, то объяснение могло быть только одно -- в высших эшелонах КГБ считалось нежелательным без особой необходимости отталкивать или унижать людей. Подчеркиваю -- без особой необходимости! Если же кто-то переступал определенную границу, то правила игры быстро менялись. Разумеется, эта граница в СССР была не такая, как в правовом цивилизованном государстве. Ею считалась, например, подача документов на выезд в Израиль или тому подобное безобидное действие. Но если она не переступалась, то любой человек мог рассчитывать на внимание и справедливое разрешение его вопроса. Во всяком случае, письма министру не оставались без ответа, который мог быть, разумеется, как положительным, так и отрицательным. Не надо быть большим психологом, чтобы понимать -- отсутствие ответа на письмо воспринимается как намеренное унижение.

Все это вспомнилось мне, когда я пытался привлечь внимание Шахала к своему вопросу. Кем я был для этого израильского пакида в ранге министра в чисто статистическом плане? Одним из 150 тысяч советских евреев, единственным советским доктором геолого-минералогических наук в Израиле, одним из немногих специалистов с практическим опытом успешной разведки нефти в стране, где безрезультатные поиски ведутся почти сорок лет. Какую границу, после которой в Израиле меняются “правила игры”, я переступил? После чего, по словам Идо Натаниягу, “личность разоблачается, перечеркивается, выводится за рамки хорошего общества”. Уехал на шесть лет в Канаду и посмел оттуда давать непрошеные советы по поводу разведки нефти.

Но вернемся к двум нашим персонажам -- Андропову, главе карательного органа тоталитарного государства, и Шахалу, одному из руководителей Рабочей партии и министру демократического государства. В разное время от них зависела не только моя профессиональная судьба, но и нечто большее, включая благополучие моей семьи. Андропов, который опирался в своих действиях на коммунистическую идеологию и интересы тоталитарного государства, решил, что моя работа в качестве геолога не противоречит этим интересам. Шахал, который якобы опирается на идеологию сионизма и заповеди Торы, решил, что интересы государства, одним из хозяев которого он себя считает, требуют выдачи мне волчьего билета. Следует заметить, что говоря о демократии в Израиле, часто добавляют “еврейская демократия”. Что это такое, никто толком не знает, пока не попадет под ее каток.

В те дни я заново открывал для себя Израиль. События, которые происходили со мной и вокруг меня, заставляли на многое взглянуть иначе. Как и после встречи с полковником из секретариата Андропова, я начал думать, сопоставлять, анализировать. В конечном счете, все познается только на своем личном опыте, а не на “коллективном опыте” или опыте других. И я старался понять Израиль, глядя на него через призму собственного опыта. В первую очередь меня интересовали вопросы морального и этического порядка. Речь идет не о толковании этих вопросов с точки зрения заповедей Торы или идеологии сионизма, большинство догм которых или безнадежно абстрактны или столь же безнадежно мертвы. Где сегодня в израильском обществе можно обнаружить реальные следы библейских десяти заповедей или сионистского лозунга о братстве евреев, общности интересов и т. п.?

Мне трудно было поверить, что поведение министра Шахала и его подручного Байта отражает какую-то узаконенную в Израиле этическую и моральную норму. Чтобы разрешить сомнения, я решил провести эксперимент и проверить, как обстоит дело в самых высших эшелонах израильской бюрократии. Написал короткие, на полстраницы письма четырем адресатам -- премьер министру Шамиру, лидеру Рабочей партии Пересу, президенту Герцогу и председателю Сохнута Диницу. Это были письма одинакового содержания, суть которых сводилась к тому, что мои знания и опыт могут принести пользу стране, если мне будет дана возможность работать по специальности. Я не очень надеялся, что эти обращения что-либо изменят. Мне было просто интересно, какова будет реакция этих бонз и отличаются ли они чем-нибудь от Шахала. А реакция оказалась самой простой и незатейливой -- я не получил ответа ни от одного из них. Отсутствие ответа и было ответом. Мне тем самым дали понять, что я не представляю никакой ценности для еврейского государства -- ни как человек, ни как гражданин, ни как специалист. Более того, этот косвенный ответ как бы подтверждал: то, что делается по отношению ко мне, полностью соответствует интересам государства. Конечно, здесь можно было бы спросить -- в чем же в таком случае эти интересы заключаются? На этот вопрос я не могу ответить. Да это и не моя проблема. Скорее, это проблема самого государства. Наконец-то мне стало предельно ясно, что здесь не нужны люди с их человеческим и профессиональным потенциалом. Нужна только статистика -- приехало столько-то человек, процент роста алии такой-то. И еще нужны солдаты. Нужна репатриация, а не репатрианты. Подобно тому, как хорошо нам известная идеология провозглашала своей целью счастье человечества, а не человека.

Так сама собой исчезла иллюзия, будто Шахал лишь исключение из правил, что на самом деле мораль сионизма другая, основанная на неких мифических заповедях Торы и гуманизма. Покровы упали, и я увидел голых королей, на груди которых вытатуировано “Левант”, на спине -- “местечко”, ниже спины -- “ло ихпат ли”, а на лбу -- “избранность”. Разумеется, список этих королей не ограничивается лишь несколькими именами, упомянутыми в предыдущем абзаце. Их точное число назвать трудно, но именно они стоят во главе государства и управляют им на всех уровнях. В эту категорию входят и те, кто уже попались на преступлениях и сидят в тюрьме (бывший министр финансов А. Гершзон, приговоренный к пяти с половиной годам за кражу 4 миллионов шекелей из профсоюзной кассы; бывший президент М. Кацав, отбывающий семилетний срок за изнасилования), и те, кто сейчас находятся под судом (бывший премьер министр Э. Ольмерт и его приближенные).

Местечковость имеет глубокие и устойчивые исторические корни. Чтобы понять его суть и особенности, нужно обратиться к роману Ицхака Башевиса-Зингера “Раб”. Время описываемых в нем событий XVII век, место -- Польша. Герой романа Яков бежал от погрома, был схвачен и продан в рабство польскому крестьянину. Через пять лет его выкупила еврейская община, и он вернулся в родной городок Юзефов. Вот как описывает Башевис-Зингер то, что увидел Яков: “Руководители общины делили между собой и своими близкими всевозможные привилегии и аренды, дающие возможность обирать народ. Как ни мал и убог стал после резни Юзефов, он остался полон ненависти, горечи и склок. За набожностью скрывались алчность, зависть. Раввины и главы общины дрались между собой. Каждый при дележе старался урвать для себя деньги, почет, лакомый кусок. Бедняков неделями и месяцами заставляли ожидать решения, которое можно было принять в течение нескольких дней. Время от времени находился кто-нибудь, кто подавал на кровососов жалобу, грозил мордобоем, доносом. В таких случаях крикуна брали в свою компанию, бросали ему кость, и он теперь уже хвалил тех, которых недавно поносил”. И т. д. и т. п.

Признанный знаток еврейского местечка Башевис-Зингер не историк, а роман “Раб” не исторический документ. Но нельзя отделаться от впечатления, что все в нем описанное -- это обобщенная и достоверная картина нравов, царивших в многочисленных еврейских общинах Восточной Европы того времени. Нравов, которые не претерпели существенных изменений и в последующие столетия, а затем перекочевали в Израиль. Разумеется, в государстве все это происходит в менее открытых и не столь гротескных формах, но суть осталась прежней. Зато другая особенность местечковой психологии, наоборот, приобрела гипертрофированные размеры. Я имею в виду повышенную чувствительность к мнению и реакции окружающего мира. В Израиле эта черта превратись в панический страх правительства перед так называемым международным общественным мнением. Этот страх не раз ставил страну на грань катастрофы. Например, отказ накануне Войны Судного дня не только от превентивного удара, но даже от всеобщей мобилизации (Голда Меир, бывшая тогда премьер министром, сказала на заседании правительства: “Если мы нападем, мир отвернется от нас; если на нас нападут, мир будет на нашей стороне”. Как известно, напали на нас, но мир не был на нашей стороне). Этим же в значительной степени объясняются неудачи Второй ливанской войны. В последние годы в угоду требованиям Запада разрушаются еврейские поселения в полосе Газы, Иудее и Самарии, строительство которых ранее официально санкционировалось и поощрялось. В то же время правительство, парализованное некими мифическими международными законами, ничего не делает для прекращения нелегального проникновения в страну жителей африканских стран и для депортации уже поселившихся здесь (в настоящее время их численность оценивается в сто тысяч человек).

Все это в совокупности может создать, выражаясь медицинским языком, социально-политическую и военную ситуацию, несовместимую с жизнью…

Глава 21. Альтернативный анализ

И все же мораль и этика это одно, а нефть -- другое. Кроме того, я все еще был твердо убежден, что Израиль в такой же мере мое государство, что и Шахала, Байта и всей остальной верхушки или элиты, как ее здесь называют, и каковой она сама себя считает. У них нет ни на йоту больше прав на эту страну, чем у меня. Если они думают иначе, то плохи их дела. Тогда они сами в конце-концов подрубят тот пресловутый сук, на котором так комфортно устроились. Они не понимают, в силу своего кастового высокомерия и нежелания извлекать уроки из двухтысячелетней истории беспричинной взаимной вражды и ненависти, насколько хрупка эта конструкция и какой опасности они ее подвергают.

Поэтому мои попытки сделать что-либо полезное для поисков нефти в Израиле не прекратились. Встречаясь с коллегами в Геологической службе, я часто слышал от них весьма скептическую оценку возможностей компании ХАНА выполнить квалифицированный анализ поисковых работ и предложить какую-либо новую разведочную концепцию. Наиболее определенно заявил об этом мой старый знакомый доктор Моше Голдберг, который раньше работал в Геологической службе, а в последние годы был одним из советников по нефтяной разведке в Министерстве энергетики. "В ХАНА просто нет людей, способных сделать такую работу. Я не жду от них ничего квалифицированного", — сказал мне Моше при встрече.

Это и другие подобные заявления натолкнули меня на мысль предложить проведение своего собственного альтернативного анализа разведочной ситуации. Собственно говоря, альтернативный подход в случае многолетней безрезультатной разведки какого-либо района требуется в любом случае, независимо от способности или неспособности тех, кто выполняет основной проект. Такая система давно уже вошла в международную практику, и она, по существу, повторяет медицинский опыт, когда при сложных заболеваниях, наряду с лечащим врачом к больному приглашается независимый консультант. Что касается нефтяных компаний, то приобретая любую новую концессию, имеющую безрезультатную историю прежних разведочных работ (случай довольно частый), они проводят в обязательном порядке двойную экспертную оценку — силами своих собственных геологов, которые не участвовали ранее в разведке этого района, и силами независимых консультантов. Иногда дело ограничивается только одной из этих оценок. И лишь после получения таких оценок и обсуждения их принимается окончательное решение о приобретении концессии и разведочной концепции. Это основа современного подхода к поискам нефти во всех регионах мира.

Вернувшись из Канады, я не должен был думать о хлебе насущном. Конечно, работать в нормальных условиях и получать зарплату было бы хорошо, особенно с психологической точки зрения. Но если такой возможности нет, то я вполне мог себе позволить работать бесплатно. Однажды, в разговоре с Гедалией Гвирцманом я высказал эту мысль и добавил, что мне требуется для этого лишь доступ к геологическим материалам. Он заинтересовался, обещал поддержать программу этого проекта и передать ее в Министерство.

Тем временем я получил предложение от одной европейской нефтяной компании проконсультировать крупный разведочный проект. Все еще ожидая встречи в Министерстве энергетики и полагая, что в случае, если мое предложение примут, "альтернативный анализ" займет много времени, я сообщил компании, что смогу дать ответ только через 3-4 месяца. Это их не устраивало, и переговоры прекратились. Так я потерял очень интересную работу. Но альтернативный проект был для меня в то время важнее.

Между тем ХАНА выпустила долгожданный отчет. По содержанию он был на уровне телефонной книги — в таком-то районе пробурены такие-то скважины, глубины такие-то, пористые пласты такие-то и т. д. Никакого подобия геологического анализа. В Нефтяном институте в России такая работа не могла бы быть принята даже в качестве курсового проекта. Я помнил слова Цфании Коэна о том, что компания решила оставить за собой район Мертвого моря, и внимательно прочитал соответствующий раздел отчета. То же самое — никакого намека на анализ, голое перечисление скважин и результатов бурения. Текстовая часть завершалась обширным библиографическим списком из нескольких десятков названий.

Как и следовало ожидать, после заявления Коэна о том, что компания больше не заинтересована в моих услугах, моей работы в нем не было, хотя список включал почти все статьи и отчеты по Мертвому морю. Волчий билет действовал тотально. Но с другой стороны, эту маленькую хитрость можно было считать обнадеживающим признаком, который указывал, что ХАНА наконец-то решила следовать моим рекомендациям. Известно, что определенная категория людей (в других странах их называют плагиаторами) предпочитает, перед тем как воспользоваться чьей-либо идеей, сделать вид, что она ранее не существовала. Моя уверенность в этом окрепла, когда в январе 1990 года газета Маарив опубликовала подборку материалов о предстоящем новом этапе поисков нефти в районе Мертвого моря, в том числе интервью с Шахалом. В связи с этой публикацией уместно еще раз рассказать в хронологическом порядке историю вопроса.

В январе 1980 года в отчете о поисках нефти в районе Мертвого моря, на основании анализа всей совокупности геологических данных, я пришел к выводу, что "Главные залежи нефти расположены под соленосным пластом. Площадь месторождения может быть большая, соизмеримая с площадью самого Мертвого моря, а запасы не менее 100 миллионов тонн. Обнаружение его требует бурения скважин глубиной метров, на 1метров ниже подошвы соли. Для уточнения конкретных точек бурения необходимо провести предварительную сейсморазведку". В последующие годы многие компетентные специалисты, независимо друг от друга, дали следующие профессиональные оценки этому выводу.