Философия науки и техники (стр. 6 )

3.  Память действительно является феноменом самоорганизации, но наделять ею всю материю ошибочно (действительно, выражение “материя помнит” есть явная вульгаризация). Память уместно связывать лишь с высшими видами реструктуризационных процессов, а для аналогичных феноменов в низших подыскать точно выражающие их специфические названия. Аналогично обстоит дело с “умными” материалами и т. д. Любая наука может пользоваться образными понятиями, отдавая себе в этом отчет и выражая готовность своевременно заменить их на понятия точные.

4.  Поскольку виды самоорганизации взаимосвязаны, они могут быть охвачены единой теорией, которую можно было бы назвать физикой самоорганизации вещества.

5.  Под становящуюся физику самоорганизации вещества должны быть подведены адекватные базовые понятия, и они могут быть получены во встречных процессах дедукции их из атрибута самоорганизации и экстраполяции наличных базовых понятий данной физики на “запределье” самоорганизации в хаосе.

6.  Становление физики самоорганизации вещества не может не оказать интегрирующего влияния на занятые ею физику твердого тела, материаловедение и синергетику. Конкретные формы этого влияния сформируются при последовательном развитии этих наук на их стыковых проблемах.

3. О СТАТУСЕ НАУКИ

Человечество всегда достигало триумфа человеческой жизни своим разумом и трудом. Так было и так будет впредь до тех пор, пока человечество живёт так, как живёт, т. е. в биологическом воспроизводстве организмов. Но если в течение многих веков разумность и орудия труда непосредственно принадлежали человеку как хозяину своей жизни, то на рубеже 2-3 тысячелетий н. э. ситуация принципиально изменилась. Жизнеобеспечение ими развилось в жизнеобеспечение посредством возникших из них гигантских, социально всеобщих сфер науки и техники. Последние, конечно, созданы и развиваются людьми, но уже не являются непосредственной принадлежностью в жизнеобеспечении хотя бы потому, что часто не могут определить жизнезначимость задельных теоретических разработок и технических инноваций. В связи с этим жизнь человечества посредством науки и техники сегодня не гарантирована (парадокс!). Гарантии могут быть обретены лишь при систематическом упреждающем философском анализе и коррекции концептуальности науки и техники. Поскольку нас сейчас интересует наука, займемся ею.

Что такое наука? В самом общем виде наука это одно из поприщ жизнеутверждения людей, а именно, то поприще, на котором с помощью различных научных дисциплин добывается объективно истинное знание. Для дальнейшей концептуальной конкретизации сегодня, когда заявленных научных дисциплин уже более 2500 и они разнокачественны, необходимо, прежде всего, зафиксировать общие признаки науки.

Признаки и статусные принципы функционирования науки

Давно уже выявлены следующие признаки науки. 1) Наука опирается на научные факты, т. е. на такие явления, которые действительно существуют, представая перед наблюдателем, как наличная реальность или, говоря философским языком, как вот - и - здесь реальность. 2) Изучение таких фактов ведет к обнаружению законов природы, т. е. таких процессов, в которых данные факты конституируются. 3) Изучение вариативности фактов выливается в создание знания как научной теории, т. е. специфического описания, - на основе константного набора законов природы, - всех возможных проявлений изучаемых явлений. Данные признаки инвариантны любой науке, независимо от природы изучаемого объекта. С появлением научных дисциплин, изучающих объекты как разные звенья цепи развития, понадобилась фиксация этого факта в признаках научности. И появился следующий признак. 4) Стационарно наука существует лишь относительно своего изучаемого объекта. Это, по меньшей мере, означает, что каждая конкретная наука оформляется лишь на собственных, соответствующих изучаемому объекту, понятиях. Поскольку, далее, вскрылась иерархия в изучаемых объектах, то появилась надобность иерархического соотнесения наук. В связи с этим, появились новые черты научности. 5) Та наука потенциально более наукоемка, которая изучает объект, относящийся к более высокому структурному уровню в иерархии. 6) Та наука более основательна, которая теоретически ассимилировала в изучаемом объекте большее количество содержащихся в нём иерархически соподчиненных структурных уровней. В 20-м веке появились принципиально новые науки, а именно, такие, которые изучают строение конкретных научных теорий. Такие науки были названы мета науками. В связи с этим, 7) научная теория тем теоретичнее, чем полнее она интерпретируется в метанаучных понятиях. Например, та наука более теоретична, которая полнее математизирована. В связи с тем, что каждая наука опирается на конкретно специфическое философское основание, 8) та наука более универсальна, которая уже выявила и осознанно опирается на свое философское основание. В связи с тем, что науки регистрируют свои факты с помощью обыденного языка и создаваемого специально языка науки, 9) та наука точнее, которая больше пользуется научным языком, сводя пользование обыденным языком к минимуму.

Из стартового облика науки вытекают статусные принципы функционирования науки. 1) Наука добывает знание исключительно для сохранения и усиления жизни. Если какое либо научное знание сигнализирует об опасности, оно должно быть введено в общество не иначе, как с её информационным нейтрализатором или хотя бы с предупреждением о ней. 2) Научное знание вводится в общество сразу же, как только оно добыто, независимо от возможности восприятия, понимания и приёма его. (Потому, что затяжка или диспетчеризация могут не только катастрофически снизить эффективность науки, но и погубить её, навязав ей смертельный для неё способ существования «то погибнет, то возродится»). 3) Наука не приемлет мистики нигде, никем и никогда, ибо мистика это смерть науки. Если Вы встретите квазиконструктивное упоминание ученым некоего «бога», то знайте, - это не от научной необходимости. 4) Наука может считаться таковой только после того, как добудет хотя бы фрагмент сущности изучаемого объекта. Например, за такими заявленными вывесками как уфология, парапсихология, культурология, евгеника, акмеология науки ещё не значатся, из-за невыявленности специфического объективно истинного сущностного знания. 5) Наука существует для жизнеутверждения, но по законам не его, а своим собственным.

Основные законы функционирования научного сообщества

Когда научное поприще не пусто, оно предстаёт относительно вынесенным из человечества специфическим сообществом, функционирующим по собственным специфическим законам. Основные из них следующие. 1) Наука полномочна проникать за пределы познанного как угодно глубоко, далеко и неожиданно. 2) Наука ищет объективную истину на основе логики и методологии научного познания и не иначе. 3) Наука игнорирует любое вмешательство в неё, если сочтёт это целесообразным (давление властей, общественных движений, «народных масс», признанных авторитетов и т. дНаучное сообщество освобождается от инородцев не иначе, как научным анализом их «трудов». 5) Наука самоценна. То-есть, научное знание является человеческой ценностью независимо от привносимых факторов (признания, понимания, реализации и т. д.).

Закономерности поиска наукой объективной истины

Наука добывает специфическую продукцию, объективно истинное знание. Этот процесс характеризуется следующими основными закономерностями. 1) Наука основывается на констатациях научных фактов. Это такие констатации существования чего-либо, которые: а) базируются на измерении; б) отражают измеряемую воспроизводимость чего-либо; в) проверяемы по желанию любого исследователя. Почему сегодня наука не занимается «барабашками», привидениями, левитацией и т. д.? Потому, что названные явления сегодня не представляют собой научных констатаций. 2) Наука работает с научными констатациями не иначе, как в форме поставленной с их помощью научной проблемы. Научная проблема это обоснованное уже имеющимся научным знанием утверждение о том, что мы о данной научной констатации не знаем, с одновременным включением в неё предположения о том, как бы мы могли это узнать. Специфическая форма научной проблемы это научный парадокс. Научный парадокс это такое научное утверждение, которое хоть и построено по всем научным канонам, но при этом оказывается конкретно бессмысленным. Например: «скорость движения неограниченна, но движение тел со скоростью, превышающей скорость света, невозможно». 3) Научная гипотеза, даже безупречно обоснованная теоретически, не включается в состав научной теории до тех пор, пока она не будет подтверждена экспериментально.

Основные закономерности реализации научных знаний

Научное знание обретает ценность лишь при его реализации. Процесс реализации научного знания может быть охарактеризован следующими основными закономерностями. 1) Способ реализации содержится в реализуемом знании, но не явно. 2) Реализация начинается с достижения минимальных значений теоретического предсказания. 3) Реализация считается состоявшейся лишь тогда, когда достигнут жизнезначимый эффект без негативных побочных сопровождений. 4) Наука не ответственна за реализацию, испорченную человеком. 5) Человечество должно относиться к ещё нереализованному знанию как к задельной ценности.

Наука в запределье

Наука существует лишь, выходя в запределье. Научное запределье это смысл за пределами научной теории, вытекающий из интерпретации запредельного преобразования оконтуривающих научную теорию её парадоксов Процесс добычи нового научного знания как выход в запределье далеко ушел от метода проб и ошибок и сегодня характерен, в основном, следующим. 1) Наука не интерпретирует, а отбрасывает возникающие в парадоксах расходимости. Это иллюстрирует, например, процедура перенормировки. В ней, скажем, А= Аиз. (измеряемое) + оо (бесконечность). Затем оо просто отбрасывается на основании того, что физика имеет дело только с измеряемыми величинами. 2) Наука не должна считать теоретически обозначившуюся реальность в запределье парадокса лишь модификацией реальности, фигурирующей в уравнении; она должна подойти к ней как к теоретическому символу чего-то качественно нового. Например, в теории кварков утверждается, что кварк обладает электрическим зарядом, меньшим, чем заряд электрона. Такое утверждение станет концептуально безупречным лишь тогда, когда ученые снимут с электрического заряда электрона статус элементарности. 3) Парадоксы преодолеваются с помощью «сумасшедших» гипотез. «Сумасшедшей» гипотезой является такая, в которой предложенное решение предстаёт как разрыв с наличным знанием. Так назвал такие гипотезы Н. Бор, автор первой из них. Впоследствии научный журнал «Advantures in physics» ввёл даже рубрику «Сумасшедшие гипотезы», приглашая к публикации любого автора. Впоследствии журнал от этой затеи отказался, потому что хлынул поток таких гипотез, которые можно было назвать сумасшедшими без кавычек. 4) Выход в запределье осуществляется с помощью всех органогенов (т. е. генераторов) идеального, а не только лишь посредством такого органогена, как разум. Покажем это на таком органогене как душа. (21,23).

Продуктивность научного творчества и душа

В обыденном труде душа обеспечивает связность совместного взаимозависимого труда при временном выпадении из него тружеников, из-за потери ими достаточности человечности (20). Связность обеспечивается восстанавливающей трансляцией торжества человечности, потерпевшему, в основном, посредством лица. А теперь выясним, возможно ли посредством души сохранить связность взаимозависимого творческого труда при выпадении из него творцов из-за еще не увенчавшихся успехом творческих актов. Принципиальная новизна ситуации состоит в том, что здесь решения еще не знает никто, а значит, никто не может транслировать гарантирующее успех торжество человечности. В беспродуктивной фазе вообще создается впечатление, что заявленный труд полностью распался, ибо чувства здесь бесполезны, слова – бессильны, самосознание непродуктивно.

Итак, во-первых, даже невольной трансляцией души в мыслительной отрешенности (особенно это наглядно у ученых) связность сохраняется (коллег притягивает друг к другу «прекрасная мыслящая человечность» на лицах, стимулирующая предложить что-нибудь еще для решения проблемы; это было бы не так при трансляции усталости, безнадежности, неверия в свои способности, капитуляции перед сложностью и т. д.: одним словом, трансляцией не превосходства, а немощи жизнеутверждения. К тому же такая трансляция действительно тонизирует уставших, вселяет оптимизм в усомнившихся, и т. д. : одним словом восстанавливает достаточность человечности. Во-вторых, поскольку функциональность органогенов идеального прямо пропорциональна степени человечности окружающего гомеостата (в самом деле, среди умных, стремишься быть умнее, среди умелых, - умелее, и т. д.), то с повышением последней она возрастает (в том числе с эффектом регенерации), и это может оказаться для открытия решающим. В-третьих, поскольку в познании субъект активен, то гносеологическое значение приобретают все задействуемые при этом субъективные средства, а значит и душа. И если в полной мере еще не ясны ни конкретика активности, ни формы гносеологического значения эволюционных предшественников души (хотя предложено здесь немало, начиная, например, с интеллектуальных эмоций (Платон. См.14) и кончая, например, научной страстностью (М. Полани.67) и субъективными актами первовместимости, как формами нашего «хотения видения» познаваемого объекта (.48)), то применительно к душе такие разработки еще не начаты. И, тем не менее, можно утверждать, что поскольку любой «невыключеный» органоген модулирует любой адресно функционирующий другой, то «невыключенная» душа модулирует разум и, соответственно, - совершение открытия. Формы модуляции весьма разнообразны и разнообразятся еще более множественностью конкретных состояний души (например, программы исследования одного и того же объекта окажутся различными в зависимости от того, предназначено ли ожидаемое познание, например, к пресечению или к компенсации жизнеутверждения). Все это может послужить сохранению связности творчества и, тем самым, повышению продуктивности последнего (например, в беспродуктивной фазе возможно «разбегание» исследователей по разным программам, модулированным разными душевными установками, с последующим синтезом достигнутого в рамках единой душевной установки: приемлемой или классической). В-четвертых, поскольку в открытиях участвует так называемое подсознание, «заявляя» о себе, по крайней мере, через интуицию, то уже на основании лишь этого можно утверждать о влиянии души на подсознание в творческом процессе. И хотя механизм этого влияния пока и близко не просматривается, (немудрено: душа еще и не «ухвачена» психологией, а подсознание не смотря на обилие попыток концептуального охвата и даже психотерапевтических технологий все еще теоретически не демонстрировано), если в функционировании подсознания и сознания есть инварианты (что, вероятно, так и есть), то влияние души на подсознание возможно, как имплантация жизнезначимости смысла, творческой установки, целокупности вбираемой творцом информации. Все это может быть использовано для сохранения связности творческого процесса. В-пятых, для искомой связности может послужить ненарочитость души. За этим кроется следующее. Ум – открыватель нарочит по крайней мере способностью выдвигать в данной фазе «безумные», по выражению Н. Бора, идеи. Принять или нет их к рассмотрению, и если – да, то – как, ибо они и «безумны» потому, что научная интерпретация их в момент выдвижения отсутствует? В содержании данной “безумности”, помимо прочего, входит то, что можно было бы назвать жизненностью эвристической инновации. Жизненна ли, т. е. «привязана» ли к человеческой жизни в действительности или возможности эвристика «безумной» идеи? - вот расшифровка этой инновации. Поскольку душа ненарочита, т. е. фиксирует лишь данность превосходности жизни, то идентификация эвристики с установкой души может выявить подлинную значимость или незначимость эвристики для превосходства жизни ученого в данной ситуации, а, значит, и для зреющего открытия. (Похоже, что знаменитое народное: «не лежит душа», применимо и здесь, например, в такой редакции: «не лежит у меня душа к данной «безумности» данной идеи»). И тогда возможна специфическая связность ученых, как, по меньшей мере, обсуждение «лежаний-нележаний» здесь их душ на предмет выявления, например, наименьшего «нележания». Возможности души для связности творчества вышеизложенным не исчерпываются, но этого достаточно для заключения о том, что лишь при учете души в творческом процессе возможно ликвидировать фазы беспродуктивности, как его разрыва, и сделать его непрерывным. Уже одно это принципиально повышает продуктивность творчества. Однако на этом не остановимся и присмотримся к тому, во что превращаются фазы беспродуктивности, ибо ясно же, что речь не идет здесь о превращении процесса творчества в процесс неотвратимо-непрерывного наступления открытия.

Поскольку в беспродуктивной фазе душа, в принципе, не может подменить собой разум и стать непосредственным орудием открытия, то ее значение здесь видится в том, что с ее решающей помощью здесь создается нечто, вроде термостата, то есть организованная стационарная локальность, в которой сохраняется связность творчества. Вдохновившись аналогией с названным прибором, назовем эту сферу эвристатом (стало быть, кратко, эвристат – это устройство, в котором стационарно сохраняется и непрерывно осуществляется творчество). Итак, с помощью души фазы беспродуктивности можно превратить в эвристаты, и стартовая проблема может теперь быть конкретизирована как

Продуктивность души в эвристате

Данная конкретизация имеет смысл, ибо в ней – в силу того, что душа здесь демонстрирует не свои связующие возможности, а свою производительную творческую силу, - раскрываются новые стороны исходной проблемы. Рассмотрю в основном исходный пакет их, продвигаясь от простого к сложному; в результате должны выкристаллизоваться стартовые основные принципы продуктивности души в эвристате; увы! – пока лишь стартовые, неизбежно феноменологичные, ибо глубина и динамизм ее влияния пока скрыты от исследователя. Я попытаюсь извлечь их из выдающейся ситуации, очевидцем которой я был.

В 1970 году в Дубне, в Объединенном институте ядерных исследований, на авторитетной конференции по философским проблемам физики слово для сообщения на тему «Материалистическая диалектика и парадокс Гиббса» было представлено сотруднику ОИЯИ, доктору физико-математических наук Подгорецкому. Выступающий рассказывал о том, как они с сотрудниками, «бившиеся» над парадоксом Гиббса, решились в беспродуктивной фазе на преднамеренное осознанное, предваряющее построение теоретических конструктов, применение диалектики, и как это сдвинуло проблему с мертвой точки. На доске появились формулы, из массы участников конференции буквально бросились к выступающему 4-5 маститых физиков, не являющихся сотрудниками его лаборатории, и завязался буквально ожесточенный научный спор. Спорили по принципу: «Лови момент, пока не поздно», осыпая при этом друг друга нелицеприятностями (вроде «А у Вас, батенька, что, - уши ослиные?!»). Спорили, напрочь забыв о регламенте (в результате он был перерасходован втрое), о конференции, об остальных ее участниках (их было человек триста), не слыша протестующих реплик с мест; председательствовавший доктор физ.-мат. наук Тяпкин, остававшийся в президиуме в одиночестве, в один из моментов повернул голову к доске и с той же экспрессией, покинув президиум, присоединился к спорящим, так что на время конференция осталась без руководства и, вообще, без президиума. Спорили, лихорадочно борясь друг с другом за мел, за кнопки управления конвейерной доской. Каждый входил в дискуссию яростно, патетично; в моменты размышлений душевная экспрессия не исчезала полностью, - она обнаруживала себя в характере звучания произносимых слов (даже сугубо научных терминов), в специфике взглядов (попытайтесь представить себе взгляд, в котором высокая адресная интеллектуальная отрешенность смешана с неукротимой решимостью добраться до истины и непререкаемым самомнением, - так они смотрели друг на друга). Никто из вошедших в этот круг не вышел из него, «утолив свою любознательность»; никто не остался в нем хоть на миг отключившимся. Когда говорил один из них, облик других напоминал облик затаившегося тигра перед решающим прыжком; когда говорили вместе, перебивая друг друга, то охотно, но ненадолго уступали эфир друг другу, - борьбы за эфир не было. Быть может, они были равноавторитетны друг другу, быть может, - нет, но авторитетность не присутствовала как фактор дискуссии. Они не отвлекались ни на что постороннее и не занимались ничем другим, даже связанным с обсуждаемым. Они обращались друг к другу мерцательно-этикетно (например, то «на Вы», то «на Ты»), но без панибратства. На нелецеприятностях никто не префиксировался. Поисковая напористость была высочайшей. В результате через 67 мин. (вместо 20 мин., отведенных регламентом) директор ОИЯИ, академик поздравил доктора Подгорецкого и всех присутствующих с открытием: «Отныне парадокса Гиббса в термодинамике не существует».

Итак, что же принципиально важное отсюда следует? Во-первых, душевные (не совсем удачное прилагательное от слова «душа», но другие еще неприемлемей. Так что буду пользоваться им, делая ставку не на контекст «душевной, значит приятный во всех отношениях», а на контекст «душевный, значит с задействованной душой»), проявления должны быть адекватны сущности конкретного жизнеутверждения. Для лиц позжевходящих данная адекватность есть пропуск для входа. Во-вторых, душа должна модулировать собой непосредственно и исключительно тот органоген идеального (органоген чувственности, мыслитель, саммер), которому предназначено быть ведущей, производительной силой. В науке, как было видно, таковой является специализированный мыслитель. В-третьих, душевная продуктивность возрастает, если с помощью души в эвристате удаётся создать дух. Я верифицирую дух как одно из специфических проявлений души, а именно, как виртуально-трансцендентальный анонимный континуум порывов превосходности жизни, всепроникающе функциональный по отношению к своему создателю как его внешняя ему информационная наличность, возникающий как инвариант создаваемого человеком при его жизнеутверждении бумерангового информационного поля. (Подробнее о духе см. в 22). Продуктивность выше, хотя бы потому, что дух инерционнее других проявлений, а, значит его влияние стабильнее. Вследствие последнего, эвристат душами самоуправляем, а духами управляем. Для его продуктивности лучше, если дух в нём один, а других проявлений души множество. Из вышеизложенного следует, что в эвристате должен действовать (но не господствовать!) лишь дух творчества в форме наивысшей цивилизованности, без авторитаризма и чуждых побочностей (например, духа наживы). В-четвёртых, поскольку душа вариабельна, необходимо знать, имеет ли это значение для продуктивности выхода из беспродуктивной фазы. Здесь несколько аспектов: а) вариабельность души относительно процесса открытия; б) вариабельность души относительно «рабочей формы» его участников; в) вариабельность души относительно возможности открытия. Рассмотрим их. а) Репрезентантом этого аспекта может служить введенная Полани (см.67) научная страстность. Как возможна ее вариабельность, что это, собственно говоря, означает и как она сказывается на продуктивности души в эвристате? Полагаю, что это не страстность, выражаемая эмоциями (там, действительно, ее вариабельность наглядно демонстрируема). Думаю, что все еще неадекватна попытка Полани конкретизировать ее как ответственность за открываемую истину перед своим здравым сознанием или как акт надежды или как стремление исполнить долг в рамках познавательной ситуации (см.67, с.101-102). (Хотя все это проявилось у участников вышеприведенной ситуации). Научная страстность должна рассматриваться не иначе, как имманентно научному поиску, и здесь она не тождественна ни силе чувства, ни силе ума, ни амбициям творца. Целостно научная страстность – это, пожалуй, самозабвенная неустанная безрасчетная охота за открытием посредством интеллектуального соответствующего ума. И измеряться как таковая она должна, быть может, степенью изощрения этой охоты. Поскольку творчество – процесс нелинейный, то и изощренность должна быть, по крайней мере, адекватна этой нелинейности. А это значит, что продуктивность творчества в эвристате может быть повышена прежде всего не интенсификацией каких-либо конкретных творческих усилий, а изощрением самой охоты за открытием. Рассмотрим, далее, ее же, т. е. научную страстность и в двух остающихся аспектах, т. е. в б) и в в). б) Изощренность творческого охотника «прорывается» к соучастникам в продукции с этой же меткой. Воспринять ее чрезвычайно трудно (в народном опыте это отражено, например, в выражении «заумные слова»). Требуется насыщение научной страстности чувственностью (в чем же еще – подсказки, расшифровки, ассоциации и т. д.?), но это выключает из работы первую. Противоречие разрешается выбором специфического способа включения чувственности в научную страстность, а именно, эпатажа, так что научная страстность периодически становится эпатажной. Эпатажный вызов эффективен потому, что подсказывает, расшифровывает и т. д. в «кричащей» форме, а на содержащиеся в нем нелицеприятности поглощенный творчеством просто не реагирует, потому что либо не успевает, либо, зная свою самоценность творца, им не верит. (Например, в ответ на «дурака»: «как это – я компетентно «штурмующий небо», вдруг – дурак?!»). Однако, нелицеприятность обязательно должна быть сразу же или впоследствии нейтрализована. У физиков в вышеописанной ситуации так оно и было: после триумфального финиша они бурно и цивилизованно выражали своё искреннее восхищение друг другом. в) В процессе открытия реализуются такие возможности, которые творец, априори, как таковые не идентифицирует. («Что, возможно, ведёт к открытию: то или это?»). Это может существенно затормозить открытие и даже стать источником трансляции ложных следов. Не найдётся ли в преодолевающем это комплексе действий места и научной страсти, и если – да, каким может быть здесь её значение? В экстенсивном плане научная страстность, по Полани – это акт самоотдачи…, стягивающий множество вещей к единому фокусу; это познавательное усилие личности, направленное на реализацию избранного плана действий, помогающее включить в деятельность все элементы ситуации (см.67, с. 97). Поскольку отвергнуть это у меня нет оснований, то очевидно, что чем выше научная страстность, тем выше возможность открытия, носящая нелинейно-стохастический характер. Последнее для нас означает, что возможность открытия устанавливается здесь без априорной её идентификации. Но есть ещё интенсивный план, когда гипотеза подвергается интенсивному логическому обоснованию. Как далеко это может зайти? Полани считает, что последний рубеж – это убеждения творца: «если требуется достичь предельного уровня логического обоснования, я должен провозгласить мои личные убеждения» (Там же с.278). Научная страстность здесь предстаёт как стремление «узнать, во что я действительно верю» (Там же с.278). Как видим, здесь априорная идентификация возможности открытия осуществляется. Однако, её следует усилить по крайней мере для того, чтобы, во-первых, элиминировать личные предрассудки, а, во-вторых, для того, чтобы не впасть в заблуждение из-за того, что, подчас личные убеждения при открытии не могут служить априорным идентификатором, так как сами должны быть при этом видоизменены. Что касается первого, то здесь научная страстность, изощряя обоснование гипотезы личным убеждением, способствует выявлению и выбраковке таких фрагментов этого, интерпретация которых редуцируется к мистике (Например, если бы данная процедура была проведена с гипотезой о мировом эфире, последняя была бы отклонена на старте). Что касается второго, то здесь и в этом научная страстность способствует выявлению парадоксов обоснования; переключившись на трансформацию убеждений, устраняющую парадоксы, она способствует выработке надёжных априорных идентификаторов. (Нечто подобное произошло с М. Планком, введшим сначала квант действия для устранения математических, а не физических парадоксов в уравнении закона излучения. См. об этом в 66). Таков эскиз значимости души для повышения продуктивности творчества. Полагаю, что он может быть полезен и как плацдарм для дальнейшей разработки методологии творчества, и как средство повышения эффективности творчества.

Влияние науки на общество

Сегодня наукой пронизаны все стороны жизни людей. Слившись с их жизнью, став необходимым способом современной жизни, она едва ли не как демиург влияет на общество, диктуя необходимые изменения последнего. И для оптимизации влияния науки на общество необходимо это влияние философски осмыслить.

Наука, пронизав собой производство и превратив его в производство наукоемкое, саентифицировала, т. е. пропитала научностью взаимоотношения тружеников в процессе труда. Но это еще не всё. Труженики, оказавшись после рабочего дня в гуще жизни, не могут не саентифицировать её, по крайней мере, потому, что ищут высокоинтеллектуальных контактов. И они, находя их, не только создают более влиятельные группы для интеллектуализации, но и расширяют их, интеллектуализуя окружающих людей, податливых к этому. При этом ученые люди должны отдавать себе отчет в том, что грандиозное, удивительное, манящее явление под названием «жизнь людей» возникло до возникновения науки, обзавелось собственными законами и существует независимо от того, саентифицируется оно или нет. Считаясь с этим, 1) наука должна саентифицировать жизнь людей, не уничтожая саентификацией её уникальной привлекательности, а сохраняя и усиливая её.

Продукция наукоемкого производства, насыщая быт, в известном смысле, саентифицирует и его, так что создаётся полноценная система для интеллектуализации на работе и дома. Но, поскольку человек в своём быту остается самоценным сувереном своей жизни, то 2) наука саентифицирует быт так и в той мере, в какой это здесь и сейчас устраивает человека как суверена своей жизни. Подчеркнем, что речь идет не о праве человека на «антинаучный» бытовой каприз (например: «у всех в доме телевизоры, а я у себя дома его не хочу»), а о праве тонкого гармоничного обустройства своего быта («я не заведу у себя телевизор, поскольку это мешает моим домашним творческим занятиям»).

Пронизывая собой социальное управление, наука интеллектуализирует политиков и управленцев, в результате чего качество и возможности управления обществом возрастают. Но 3) саентификация политиков и управленцев должна быть способом повышения их квалификации, а не способом их выбраковки.

Наука, для которой естественно не только объяснять, но и предсказывать, побуждает политику не только выдвигать проекты социальных преобразований, но и научно обосновывать их. Но 4) научное обоснование и прогнозирование социальных явлений должно усиливать и возвышать пристрастность жизни, а не ликвидировать её.

Наука, постигая человека, радикально способствует сохранению и улучшению его жизни, здоровья, судьбы. Но 5) научным знанием о человеке надо пользоваться недемонстративно и неперсонифицировано, чтобы не ликвидировать человеческий суверенитет.

Наука, расширяя и углубляя везде и всюду поле своих исследований, создаёт неисчерпаемое поприще для торжества жизни. Но 6) она не должна ликвидировать при этом сам внутриорганизменный генератор торжества жизни.

Наука, движимая не материальной выгодой, а профессиональной любознательностью ученых, является не только самым кардинальным, но и самым бескорыстным усилителем жизни. Но 7) бескорыстие научного усиления жизни не должно стать маргинальным.

Когда-нибудь человечество увидит воочию, как наука, предотвратив нависшую над Землей космическую катастрофу, не только спасёт род людской, но и сделает человечество бессмертным.

Жизнь и работа ученых хоть и специфична, но развёртывается в мире людей. Вследствие этого, не только наука в целом, но и отдельные ученые могут влиять на общество. Закономерности влияния ученых на общество. 1) Ученому, даже если ему некогда, необходимо лично участвовать в пропаганде своего открытия, ибо никто не проникся им лучше, чем его первооткрыватель. 2) Ученый должен предупредить о неправильном, чреватом опасностями, использовании своего открытия, несмотря ни на какое давление или угрозы; он при этом защищён тем, что вещает истину. И если за это он подвергнется расправе, то это будет ни чем иным, как тяжким преступлением против человечности. 3) Ученый не должен подыгрывать религии; в самом джентельменском проявлении он должен её молча игнорировать. 4) Ученый не должен подыгрывать шоу-бизнесу, даже, если он приглашен в его передачи. 5) Ученый должен проектировать человечность только средствами своей науки и анонимно. 6) Ученый может стимулировать (обличать, мобилизовывать и т. д.) людей не иначе, как трансляцией истины.

Сегодня, когда начали складываться социальные отношения становящейся единой планетной цивилизации, полезно направлять их уже апробированным в истории неким ансамблем отношений, способным служить чем-то вроде стандарта, образца для подражания. Из всего множества социальных отношений в качестве такого стандарта могут служить

Взаимоотношения ученых.

Ученые ищут истину, ценят её, лелеют её. Состояние её поиска – процесс вдохновенный и безобидный. Если она не даётся исследователю, то это для него мука, но не та, при которой жизнь становится невыносимой, а та, при которой хочется жить. Если для овладения истиной требуется совершенствовать исследование, то это не мука, а наслаждение, оборачивающееся совершенствованием не только исследования, но и исследователя. Если открытие свершилось, то открыватель ликует, испытывая вершинное, дивное счастье, к тому же полезное для здоровья (ученые живут долго). Открытие может согревать (и даже кормить) долго (в отличие, скажем, от полученной зарплаты), ибо оно неисчерпаемо и нетленно. Честолюбивым стоит стремиться к открытию, ибо оно как награда дороже всяких орденов и является бессрочным не символически, а сущностно. Если открытие совершается коллективно, то каждый в коллективе, независимо от должности, таланта и положения стремится содействовать ему, потому что, вследствие его неделимости, участвовать в нём, значит быть открывателем. Открываемая истина не только не позволяет открывателям соперничать друг с другом (а, тем более, враждовать), но напротив, объединяет самых честолюбивых и нетерпимых как в коллективе, так и в индивидуальном поиске. Вот почему ученые, не чуждые расчетливости, эпатажа и честолюбия, если «ввязались» в совместный поиск истины, то должны забыть об этих своих чертах (в противном случае они просто автоматически, за неспособностью делать дело науки, выбывают из него, - хотя бы на время). Если ученые завидуют друг другу, то только «белой» завистью. Если ученые конфликтуют друг с другом из-за истины, то, подчас, при яростной, оскорбительной, даже издевательской по форме дискуссии никогда не становятся врагами. Если ученого постигла неудача, то коллеги не только не злорадствуют, но, напротив, приветствуют его, потому, что отрицательный результат - тоже результат. Во взаимоотношениях ученых нет и не может быть низкопоклонства, угодничества, неискренности и лживости. В их поисках все равны (разве не счастье для аспиранта – чувствовать себя равным с академиком) и все в то же время индивидуальны. Все ученые в поиске истины свободны, нравственны, гуманны, справедливы, - да что там!, - лишены всех человеческих недостатков. И если они подчас не таковы, то не истина в этом повинна, а общество.