Утерянные ключи (стр. 2 )

- Это хорошо, что тебе ясно. – хмыкнула Айрис, окунувшись глазами в записи.

- Дэбби сослужила тебе добрую службу, девочка. Если бы не она – ждать бы тебе год с лишним по земному времени, а так… – блондинка с пухлыми розовыми губами оторвалась от журнала и безразлично уставилась на Фрэн. – У тебя часы есть?

Прежде, чем та успела понять суть вопроса и, к кому он, собственно, был обращен, Фредди грубым рывком схватил ее многострадальную кисть и вздернул над столом, показывая Айрис изящные золотые часики, подаренные матерью на восемнадцатилетние.

- Отлично.

В толпе снова поднялся недовольный ропот, и Айрис, раздраженно поворчав, вернулась к Фрэн, хотя теперь она говорила быстро, четко и остервенело.

- Значит так, здесь работает земное время. Небольшие сдвиги, наверное, есть, но они незначительны.

- Во вселенском значении… – хихикнул Фредди, и Айрис смерила его строгим уничижительным взглядом.

- У нас нет часовых поясов, поэтому здесь работает, так называемое, срединное время. И как только ты попала сюда, твои часы стали его показывать.

Фрэнсис тупо уставилась на всё еще сжатую мертвой хваткой проводника собственную кисть с часами. Она редко на них смотрела и уж тем более забыла о них на момент аварии. Было утро. Ну, может быть часов двенадцать – это всё, что Фрэн могла сказать о времени. Сейчас ее часы показывали пять.

- Они не остановятся и не сломаются, пока ты здесь, – продолжала Айрис. – Если ты их, не разобьешь, конечно. На случай замены батарей в корпусе Б есть часовщик. На этом всё. Если у тебя остались вопросы, а я уверенна, что это так. – нервно усмехнулась она. – Ты сможешь задать их старшей по этажу завтра.

С этими словами Айрис взяла ручку с наконечником из розового пуха и маленькими буквами написала Фрэнсис Макэванс над перечеркнутыми Дэбби Улис.

- На следующей неделе в пятницу. – сказала она, не поднимая головы. – 6:15 утра.

Фрэнсис принялась судорожно проговаривать указанное время про себя. Единственное, что теперь казалось важным. Жизненно важным…. Именно жизненно, потому что эти цифры стали ее синонимом, последней и единственной связью с жизнью. Теперь Фрэнни продержится на плаву еще какое-то время, потому что свет был. Свет в конце тоннеля. Он зажегся.

- И Фредди, – Айрис утомленно вздернула брови. – Ты проводи ее, ладно? А то потеряется ведь, не дай Бог.

- Да уж… – протянул тот недовольно, и прежде, чем он успел попрощаться, Айрис натужно и злобно выкрикнула:

- Следующий!

В ту же секунду Фрэнсис бесцеремонно оттолкнули в сторону, и мужчина в сером костюме с серьезным лицом заполонил собой всё пространство. Его подопечный испуганно смотрел вслед Фрэнсис, которую безжалостно вытягивали из толпы словно игрушку на веревке, словно пасту из тюбика. Он был пухлым, но казалось, за время пребывания в этом зале, в этой абсурдной очереди он сбросил добрый десяток кило, потому что кожа лица, как и одежда, висели на нем, создавая мученическое выражение… образ брошенного бассета хаунда.

Наконец, Фрэнсис оказалась на лестничной площадке. Не говоря ни слова, Фредди поволок ее наверх, обещая оставить на кисти отпечатки его пальцев навечно. Боль здесь была, но не играла особого значения. Есть боль и посильнее. Миновав пролет, Фредди остановился на холодной лестничной площадке второго этажа, напротив раскрытой двери, ведущей в коридор.

- Сказать по правде, я не имею ни малейшего желания провожать тебя до двери. – сказал проводник. – Они все пронумерованы, и я не знаю, кем надо быть, чтобы не найти свой номер. Так что давай-ка расстанемся здесь, ладно?

Фрэнсис посмотрела на него и сдавленно ответила: «Ладно».

Она не знала, уместно ли это, требовался ли от нее ответ, но эта сдавленность в ее голосе, в ней самой нашептывала самые неприятные и жалкие словечки. Это не она. Это не с ней. Под звук удаляющихся шагов своего крокодилоподобного проводника Фрэнсис вошла в проем.

Доминирующим цветом коридора, открывшегося ей, был белый… ослепительный безликий белый. Стены тянулись куда-то вдаль, уводя за собой вереницы белых простых прономерованных дверей. И еще в этом коридоре царила чистота. Пугающая, тошнотворная чистота. Чистота этих белых простых форм. Хотелось плакать, что собственно Фрэн и сделала… в раз эдак трехсотый за этот отвратительный день.

Как было глупо, – думала она, плетясь сгорбленной каргой по этому бесконечному коридору. – Как же неисправимо глупо было называть какие-то дни отвратительными. Как может быть что-то отвратительным, если ты жив?

Если бы раньше Фрэнни только знала, что ее ждет этот белый коридор. Если бы знала, что ее вывернут наизнанку, надломят голос и превратят в ненавистное и постыдное для себя самой же существо. Если бы она только знала, что именно там, на другой стороне –то бы поостереглась в словах. Бог видит, она бы поостереглась.

Временами казалось, что стены сдвигаются, и рано или поздно раздавят ее своими белыми дверями, размажут в ничтожное месиво и незаметно поглотят пятно красного (или какого там теперь?) своим тошнотворным доминирующим белым. Что может быть страшней безликого белого? Хотя разве не это самое логичное завершение такого отвратительного дня? Может быть даже долгожданное….

Фрэнни МакЭванс остановилась напротив белой двери с номером 238 и тускло взглянула на уходящий вдаль коридор, который и не думал заканчиваться. Она мешкала, не решаясь вставить ржавый затертый резной ключик в скважину под белой шарообразной ручкой. Не хотела входить, потому что боялась того, что может ждать ее внутри. Но и в коридоре оставаться полное безумие. Вот бы застрять посредине между белым и неизвестностью, но это всегда решает проблему лишь на время. Такая позиция требует движения. И чем больше ты простаиваешь, тем сложнее и болезненней решиться на это движение. «Движение – не бывает назад, – говорила Лили. – Оно просто либо есть, либо его нет.

Фрэн вставила ключ в скважину, повернула и, крутанув шарообразную ручку, толкнула дверь. Чего она боялась? Белого… безумного белого? Но то, что предстало ей в проеме белым не было… хотя оказалось куда большим безумием, нежели коридор. Поначалу создалось впечатление, что открывшееся пространство черное, но, сделав еще четверть шага внутрь, Фрэн поняла, что цвет стен движется. Еле-еле, но он становился светлее.

Она захлопнула дверь, и сделала еще один шаг, позволив уже серому проглотить ее с головой. Потом еще шаг и еще. Остановившись в самом центре комнаты, она поняла, что если двинется еще хотя бы на йоту, то позволит сияющему белому, которого она так боялась, свести себя с ума. А сейчас за шаг до безумия, окутанная жемчужно-серым мягким светом, Фрэнсис, наконец, позволила себе успокоиться и осмотреть место, где ей, похоже, придется встретить и провести вечность. Казалось, что стены оклеены голографическими обоями, постоянно двигаясь, меняя форму…. И, похоже, она нашла единственное место, где цвет был наиболее приемлемым и не заставлял балансировать и без того притупленное сознание на острой и опасной грани.

Можно ли здесь сойти с ума? – подумала Фрэнсис и обрадовалась тому, что не утеряла эту способность. – Ведь безумие – это душевная болезнь, а это значит…. Ведь значит же? Она оттолкнула от себя эту мысль словно омерзительную тварь, грозящую и неотвратимую… но не сейчас. Еще пока не сейчас.

Комната оказалась маленькой с единственным окном, из которого не хотелось выглядывать. Пейзаж вообще-то был готически прекрасен: грозовое небо, темно-изумрудные долины, громадная черная скала, словно мистическое изваяние, и темный бездонный спокойный океан. Да, это поражало зомбирующей и мрачной красотой, но по логике души всего этого быть не должно… особенно прачек, самозабвенно стирающих полотно.

Комната была практически пустой. Напротив окна стоял простой деревянный стол с одним единственным выдвижным ящиком, и плотно задвинутый деревянный стул. Слева вдоль стены располагалась кровать не больше метра шириной, туго затянутая грязно-голубоватым пледом, словно на ней спал военный, затюканный муштрой до маниакального состояния. Небольшой отрезок правой стены, отгороженный угловатой жестяной перегородкой, образовывал небольшое квадратное помещение, над которым прямо с потолка свисал душ, а пол под ним был отмечен чем-то наподобие стока. И это всё. Ничего больше. Пожалуй, лишь за исключением неподвижной фигуры в центре комнаты, так удачно дополнявшей эту тоскливую обстановку.

Фрэн стояла столбом и боялась сдвинуться, боялась даже моргнуть. Почему-то эти перепады цвета на стенах вызывали резкое отторжение и панику. Она грустно пялилась на кровать и больше всего на свете сейчас хотела в нее лечь. Она так устала. Так невыносимо устала за этот дерьмовый день, что еле-еле могла стоять. Фрэнсис знала, что не заснет, потому что здесь на другой стороне вообще не спят. Может, она сможет забыться? Сделать то, что делают все эти прачки, вернувшись в свои комнаты? Забыться – вот она единственная отрада потерянных детей. Единственное, что у них у всех есть. Шанс на личность и на крохи собственного мнения. А можно ли забыться, стоя? – подумала Фрэнсис и позволила гнетущим мыслям о том, какой она была раньше, прожевать себя и переварить.

Однажды ее отец Эдвард сказал:

- Тут что-то не так, знаешь? Ты словно ружье – чуть что не по тебе, и тут же стреляешь. Причем не важно, были ли у тебя с этим человеком хоть какие-то отношения, тянулись ли они десятками лет и зарекомендовали ли себя доброй дружбой…. Неважно. Ты все равно тупо спускаешь курок. А как же свобода? Как же право на ошибку, Фрэнни?

Фрэнни не знала. Она была сгорбленной и жалкой. Она не знала теперь, что такое свобода вообще, и что такое ошибка. Всё перепуталось теперь: ценности, принципы, нравственность. Зачем все это нужно?

Она украдкой глянула на часы. Было десять. Странно, но пейзаж за окном ни на йоту не изменился по цветовому диапазону. Вечные грозовые сумерки. И когда стоять она больше не могла, потому что не было ни сил, ни желания, то зажмурила глаза крепко-крепко и в несколько шагов добралась до кровати. Упала в нее мешком, отвернулась к стене, поджав к подбородку колени, и канула в забытье, так и не раскрыв глаз.

Теперь все стало очевидно. Теперь ей было всё ясно. Ясно место каждого. Ясны все позиции. Позиции из двух слов. Я ЗДЕСЬ. Всё. Это что ж… единственная правда? Фрэнсис думала иначе раньше. Мы все думали иначе…. О, как мы были глупы? Здесь другая реальность, и нет мысли, потому что она накрывает тебя с головой. Ты просто тонешь в этих двух словах, понимая, что вот она – Вечность, которая укладывается в эти два слова. Я ЗДЕСЬ. А дальше… дальше ничего нет. Просто ты, который здесь. Вечно.

- II -

Она лежала и никак не могла увернуться от тьмы. Ее голова еле заметно двигалась по подушке в надежде найти то единственное место, где не было страшно. Но тьма наступала, словно опускаясь сверху, вылизывая языком стены и выкрашивая их в цвет мглы. Голова Фрэн соскользнула с плоской подушки вниз, и живой черный, сделав еще один липкий шаг, застыл уже в полуметре от ее вжавшегося в постель тельца. Это что-то значило. Это не было помутнением или прихотью, не было капризом или синдромом паники. Это просто что-то значило. Что-то очень плохое. Фрэн понимала, что эти два цвета – абсолютно белый и абсолютно черный - служат одной цели. Они только действуют по-разному, но цель-то у них одна. И так было всегда… не только здесь, не только сейчас. Эти голографические стены великолепно довершали место действия. Они служили хорошую службу. В том плане, что сложно себе представить лучшее средство контроля. Из этой комнаты очень сложно сбежать. Как же это удалось Дэбби Улис? Здесь можно только замереть и не двигаться. Найти себе место, где ни белое, ни черное не проглотит тебя, и замереть.

Казалось, что Фрэн так и сделала, но мгла все равно приближалась. Она почти добралась до ее тощего тельца, сжатого словно засохший жук. Лишь глаза оставались подвижными, то расширяясь, то… расширяясь еще больше. Другого здесь, видимо, просто не дано. Наверное, какая-то непостижимая игра света… хотя свет здесь остался на том же уровне – вечные грозовые сумерки.

Очень хотелось посмотреть на часы, но Фрэнсис понимала, что это будет ее последним движением, прежде чем тьма сожрет ее. Но с другой стороны это все равно случится, потому что она продолжала свое медленное наползание. Ожидание против решения, но с одним единственным «ровняется». Ровняется неотвратимости. Что же выбрать? А главное – кто будет выбирать? Старая Фрэнни, которая победила бы этот мир врукопашную? Или новая, представляющая собой жалкую тень бессловесной рабыни? Она рывком, словно копируя манеру Фредди, поднесла часы к глазам, и уже в следующую секунду с воплем слетела с кровати на пол и закрыла голову руками, потому что мгла коснулась ее. Коснулась в буквальном смысле слова. Возможно, это были первые признаки безумия, но черная лапа дотронулась до нее, до ее тела, разнося липкое мрачное уныние по всему естеству. Но было и другое. Что-то, имеющее больше власти, чем страх и безумие. Восемь часов, вероятно, утра и лежащая на полу знала это. Она дрожала и закрывала голову от невидимых ударов, но, тем не менее, и пока еще… она могла самостоятельно принимать решения.

☠ ☠ ☠

Дверь хлопнула, и скрипучий, где-то на подкорковом уровне даже знакомый голос произнес:

- Почему я нашла это в скважине?

Фрэн осторожно подняла голову, обнаружив себя, окутанную мягким жемчужно-серым светом. Но не это было главным сейчас…. На пороге комнаты стояла не такая старая и высохшая, не совсем морщинистая и скукоженная, но в целом все та же… мисс Брэйл.

Она носила свой вечный пучок, и один из скучных коричневых костюмов, разбавленный зеленоватым шарфом, который, перекинутый через плечо. Место бинокуляров занимали аккуратные очки-половинки, но все это было очень слабой маскировкой, потому что на деле есть сотни и других признаков, по которым угадываются Невыносимо Отвратные Старухи.

Но в этот миг она вовсе не казалась отвратной для Фрэн, которая видела перед собой сейчас единственного знакомого… да практически родного человека. Забыв о движении белого и черного. Она вскочила на ноги и бросилась к своей бывшей учительнице по математике.

- Мисс Брэйл!!!

Но едва ее руки коснулись плеч женщины, как она тут же была отброшена назад довольно болезненным ударом в грудь.

- Почему я нашла это в скважине? – повторила свой вопрос мисс Брэйл, так быстро вернувшаяся к образу Невыносимо Отвратной Старухи.

Перед глазами все поплыло. Пока Фрэн пыталась подняться и сфокусироваться на предмете, который тыкали ей в нос, столь незатейливо появившейся из кулака, ударившего в грудь, словно молоток. Цвета черный и белый лихорадочно сменяли друг друга, и Фрэн, будто маленький зверь, которому ради опыта или забавы дали наркотик, ворочала головой и тыкалась в разных направлениях, чтобы найти свой серо-жемчужный или жемчужно-серый… свою единственную возможную среду обитания. Она бы делала это еще очень-очень долго, если бы не тяжелая оплеуха, поставившая ее на место. Щека пылала, грудная клетка ныла. Здесь была боль. Не было плоти – она осталась торчать из красноватого Плимута, но боль каким-то образом перекочевала в это место. Может она всегда жила только в сознании? Может.

- Почему я нашла это в скважине? – повторила свой вопрос Невыносимо Отвратная Старуха в третий раз.

- Я забыла… – пролепетала Фрэн, увидев, наконец, маленький ключик в ее руке. Цвета, слава Богу, перестали двигаться, образовав необходимый оттенок.

- Еще раз забудешь, останешься в коридоре, поняла?

- Да. – сразу же ответила Фрэн, опасаясь следующей оплеухи.

Видимо удовлетворившись ответом, мисс Брэйл надменно вскинула брови и, обогнув свою бывшую ученицу, подошла к столу и положила ключ.

- Ты будешь работать прачкой с остальными женщинами из этого корпуса у скалы. Вот твоя новая одежда. – После этих слов, что-то шлепнулось на измятый плед.

Словно робот, Фрэн повела головой, боясь, что краски снова собьются, но этого не произошло. На кровати лежало то, что она сначала ошибочно приняла за зеленоватый шарф, перекинутый через плечо мисс Брэйл. Пока сложно было понять, но Фрэн не сомневалась, что это типовая одежда, которую она видела вчера на прачках.

- Когда ты вошла сюда вчера, кровать была застелена так же? – издевательски спросила мисс Брэйл.

- Я… не успела. – сбивчиво выдала та, отчетливо понимая, на что теперь будет похожа жизнь.

- Я – старшая по этажу. – подтвердила эту мысль мисс Брэйл. – И я не потерплю такую мерзкую неряху. Если ты не успеешь еще раз, я сделаю тебе больно.

Фрэн содрогнулась. О да… она будет… будет убирать эту чертову кровать, как сумасшедший военный, только бы эта старуха больше не прикасалась к ней!

- Рабочий день начинается в девять и заканчивается в семь. Отбой в одиннадцать. Все понятно?

- Да. – с готовностью ответила Фрэн, и невольно подумала: Этот рад услужить.

Невыносимо Отвратная Старуха смерила ее уничижительным взглядом:

- Неужели…. Интересно, а если я попрошу тебя повторить…

Фрэн заколотило. Она запомнила только – отбой в одиннадцать, но старуха не стала продолжать эту тему, ограничившись любимой фразой: Вы все бездарные ничтожества.

- Так же я обязана тебя проинформировать, что через две недели ты будешь иметь право встать в очередь обратно.

- Куда? – не поняла Фрэн и быстро опустила глаза, осознав, что вопрос звучал слишком дерзко, и это было недозволительно с Мисс Брэйл, как до, так и после.

- На землю, идиотка! Или куда там тебе захочется… – выплюнула та и развернулась на каблуках, чтобы уйти.

Мысль об этом вспыхнула в голове, придав сил, и в то же время опечалила, напомнив, что даже если Фрэн вернется, но не домой, потому что то, что она считала домом и своей семьей утеряно безвозвратно. Но все таки… обратно обозначало – не здесь, а это ровнялось очень многому для нее, невзирая даже на то, что катастрофа ее жизни случилась всего лишь вчера. Также этот разговор напомнил ей о другой, не менее важной очереди, и Фрэн осмелилась еще на один вопрос.

- Мисс Брэйл… - хрипловато позвала она.

- Ну что тебе? – остервенело отозвалась старуха, уже приоткрыв дверь.

- Дело в том, что пятнадцатого… - несмело начала Фрэн, и была грубо перебита.

- Послушай детка, я работаю старшей по этажу десять лет. Как ты думаешь, за этот срок я научилась хорошо делать свою работу? - Невыносимо Отвратная Старуха буравила ее издевательским взглядом.

- Д-да… - заикаясь, ответила Фрэн, не зная – требуется ли от нее вообще что-либо говорить.

- Я тоже так думаю. – осклабилась та. – Так вот «право на один звонок» – неоспоримое правило, которое было придумано задолго до тебя, меня или вообще кого-то. А так как я отвечаю за все, что происходит на этаже и уже, если ты помнишь, десять лет, то должна понимать своим бездарным мозгом, что все это МОЯ ЗАБОТА! А твоя забота – СТИРАТЬ! Все остальное… – с издевкой заявила она. – Позволь мне взять на себя. Будь так любезна.

С этими словами мисс Брэйл вышла, оставив Фрэнсис одну, судорожно вспоминающую – во сколько начинается рабочий день.

☠ ☠ ☠

Постоянно оглядываясь, Фрэнсис Макэванс, облаченная в зеленоватые свободные шаровары и мешковатую рубаху, в которых она была так похожа на узницу Освенцима, кралась вниз по холму к черной скале, у которой уже несколько десятков прачек стирали все то же исполинское полотно. Местами всплывающее, местами ушедшее под темные воды, оно было похоже на утопленника. Фрэн пыталась казаться незаметной тенью, потому что не знала… не понимала до конца, как здесь все устроено. Должна ли она была идти сюда самовольно, или следовало дождаться кого-то в комнате, чтобы ее проводили. Она не знала, имеет ли право начинать работу без какого-то сигнала или еще чего-то. Не знала, где взять мыло, и вообще нужно ли оно. Пожалуй, единственное, в чем Фрэн не сомневалась, так это в том, что маленький резной ключик не торчит из скважины, а свободно гуляет по просторному карману брюк…

Еще раз забудешь, и останешься в коридоре.

…и то, что если кинуть монетку на ее кровать, то она непременно отскочит от туго натянутого пледа.

Если ты не успеешь еще раз, то я сделаю тебе больно.

Внезапно Фрэн услышала приглушенный шум за спиной и, обернувшись, увидела небольшую группу женщин в таких же зеленоватых одеждах. Они только что покинули корпус А и теперь неспешно спускались вслед за ней по холму. Они, кажется, разговаривали, но скорей всего просто перекинулись парой фраз. У Фрэнсис на душе чуть полегчало, и ощущение, что она всё делает не так, постепенно сошло на «нет».

Приблизившись вплотную к прачкам, она увидела, что ни мыла, ни других чистящих средств те не используют. Просто трут полотно сероватого цвета в воде. Трут с остервенением. Трут, вцепившись в него так, что побелели костяшки…. Их лица были сосредоточены, а губы плотно сжаты, что казалось, будто у них во рту стиснуты намертво зубы, чтобы не кричать. Их остекленевшие глаза не отрывались от полотна, но видели совсем другие картины. Клоны…. Клонированные прачки, ничем не отличные друг от друга.

Поначалу Фрэнни хотела спросить, куда ей можно присесть – ведь черт знает, как у них тут все устроено – но потом быстренько поняла, что ее вопрос останется без реакции. Они даже не моргнут. Они где-то за пределами восприятия тупых вопросов никчемной новенькой. Пока что можно лишь утверждать, что женщины остаются на берегу, но когда им не хватит места, прачки прямо в одежде зайдут по колено или по пояс в океан и продолжат свою работу. Вчера их было очень много, но каждой достался свой кусок полотна.

Увидев, что группа женщин, шествовавшая следом, приближается, Фрэн опустилась на колени практически вплотную с другой прачкой. Места на берегу хватало, но она хотела быть максимально близко к кому-то, чтобы не оплошать. Конечно, вряд ли она получит какие-либо ответы, но зато сможет наблюдать или даже подсматривать, как делала в школе.

Кусок сероватого с желтизной полотна колыхался на темной воде спокойного океана. Неужели ее работа – просто тереть эту дурацкую ткань? Боже, как глупо! Не зная, с какой стороны подойти, Фрэнсис украдкой взглянула на соседку, но, не увидев никакой особой техники, вновь уставилась на свой отрезок полотна. В этот момент слева от нее на довольно приличном расстоянии присела женщина и, недолго думая, принялась стирать. В тот же миг с ней начали происходить изменения – глаза остекленели, скулы напряглись, и лишь руки продолжали механически тереть ткань. Руки были единственной живой частью ее неживого организма.

Ладно, – подумала Фрэнсис. – Вcё лучше, чем сидеть в сумасшедшей комнате.

Она взяла в руки кусок полотна, который на ощупь оказался словно тесто. Странное ощущение, но оно длилось не дольше пары секунд, потому что в руках Фрэнсис было больше не полотно…. Она издала еле слышное «ах», окрашенное ноткой восторга. Сколько ж лет прошло? Лет десять не меньше? Потом она куда-то исчезла…. Может, Лили отдала кому-то, а может она просто канула в безвременье чердака? Во чрево, забитых доверху коробок, где разделила участь с плюшевыми игрушками, старыми книжками и прочей заношенной одеждой. Это была брусничная кофточка-поло с белым воротничком и маленьким кармашком на груди. Ох, как Фрэн ее любила! Просто обожала. Она часто меняла одежду, но к этой вещи намертво прирастала. Ее любимая одежда в течение двух последних лет в школе. Но умиление довольно быстро прошло, когда Фрэнсис заметила отвратительное расплывшееся грязное пятно в самом низу. Так вот что она должна стирать! Теперь ясно, что делают остальные прачки, и почему они в трансе. Они с упоением пытаются отстирать свои старые вещи. Какой же в этом смысл?

Пятно казалось столь отвратительным и так не к месту на этом чудном брусничном поло, что Фрэнсис тут же начала его тереть, и не сказать, что без остервенения. И в этот же самый миг обстановка изменилась… почти так же, как вчера, когда ее улица расплылась на фоне черной скалы, океана и прачек. Сейчас это была школьная аудитория, со стенами, увешанными портретами великих математиков. Фрэнсис стояла у доски, а напротив, за партами сидели все ее бывшие одноклассники, и с едва заметными ухмылками смотрели в ответ. Поначалу, она не поняла, почему стоит здесь, а не сидит на своем обычном месте, а потом увидела себя в брусничном поло, за последней партой у окна, за которой просидела много лет. Сосед Джефф-кажеться-Милсон заговорщически поглядывал на нее. А в это время другая Фрэнсис, стоящая посреди класса у доски поняла, что слышит у себя в голове совершенно чужие мысли. О Господи, как она ненавидела их всех! Этих бездарных ничтожеств! Этих неумех! Этих жестоких кретинов!

Я презираю вас! – вопило ее сознание. – Вы еще можете что-то изменить!

И Фрэн всё поняла – она находилась внутри мисс Брэйл. И было это в тот самый день, когда они сыграли над ней шутку. Только с одной единственной разницей – Фрэнсис Макэванс находилась в ее шкуре, и испытывала все те же самые чувства, доминирующим из которых оказалась ненависть…. Она смотрела в эти издевательские лица и видела в них детей из детского дома, в котором выросла. Они кричали ей, они называли ее Вонючей Сукой и кидали в нее грязью. Она видела их ноги, которые словно в замедленной съемке приближались к ее уже расквашенному лицу, и видела их руки, рвущие её волосы и единственное платье. Они лапали за ее еще не оформившуюся грудь. Они выкручивали ее длинные пальцы.

А потом, когда детский дом остался за спиной, мисс Брэйл попыталась найти своих родителей, и через год ей удалось отыскать мать. Мать, которая не пустила ее даже на порог. И сейчас, глядя в глаза девчонки в брусничном поло, она видела тот самый взгляд, с которым встретилась, заглянув в лицо женщины, выродившей ее. Это было выражение лица богатенького ребенка, который методично издевался над уборщиком, источая пренебрежение, и как будто крича: Ты ниже меня! Убирайся с моего газона! Ты пачкаешь его! Глядя в черствые, безразличные глаза своих одноклассников, и в том числе, свои собственные, Фрэнсис плакала…. Она теперь всё видела под другим углом. Говорят, у каждого своя правда. Что ж, глядя на жизнь глазами мисс Брэйл, Фрэн понимала, сколь ничтожна была её собственная правда за той партой в конце класса. Впрочем, как и правда каждого, кто находился в этом классе.

А потом весной сорок пятого она встретила Чарли, и жизнь ей впервые улыбнулась. Через год мисс Брэйл родила девочку, которую назвали Бридж. А еще через пару дней, когда они трое счастливые и полные радужных надежд ехали домой из больницы, Чарли не справился с управлением на скользкой дороге, и въехал в дерево на полном ходу…. В следующем месяце они собирались пожениться, но так и не успели этого сделать, а Катарина Брэйл – единственная выжившая в той катастрофе так и осталась «мисс» до конца своих дней.

И сейчас все эти дети напоминали ей о Бридж… напоминали ей о семьях. Они стали пыткой, которую ты ненавидишь, потому что нестерпимо больно, но от которой уже никогда не откажешься, считая вполне заслуженной. Сердце Фрэн разрывалось в клочья. О, если бы она только знала тогда….

Потом был год беспробудного пьянства и слез, и рыданий, криков по ночам. Она не могла понять, как Бог может быть так жесток? Как жизнь может состоять из одних лишений? Как вообще это могло случиться? Стандартный набор вопросов тонул в бесчисленных стаканах бренди. И вместе с ними тонула и Фрэнсис, которая каждой жилой… каждым своим нервом ощущала, что чувствовала тогда мисс Брэйл…. Мисс Брэйл, которая именно тогда стала такой, какой ее знали. Стала Невыносимо Отвратной Старухой. Она уничтожила свою жизнь. Она не стала предпринимать попытки начать всё сначала. Не стала фальшиво улыбаться. Не стала заводить друзей или хотя бы собачку. Она не стала лелеять несбыточных надежд. Она не стала врать ни себе, ни кому-то еще. Осталась честна. Вот и всё.

Летом сорок седьмого мисс Брэйл продала дом, в котором они жили вместе с Чарли, и переехала в Британскую Колумбию, а с сентября начала работать в местной школе, где и проработала до конца своих дней. Ей было только тридцать два, но горе состарило ее, замаскировав под старую стерву.

И сейчас Фрэнсис Макэванс, она же Невыносимо Отвратная Старуха стояла перед классом, глядя в их жестокие глаза и понимала, что они не пожалели ее. Никто не пожалел. Да, они и не знали…. Но, простите, лишь полный идиот не способен догадаться, что всему всегда есть причина. Такими не рождаются…. Но детей это не интересовало – это не их заботы. Они лишь бездарные ничтожества, не способные к состраданию, не способные к обучению, хотя от них большего она и не просила. Никогда. Вместо этого они подкладывали кнопки, лепили стикеры на спину, мазали ее скучные костюмы мелом. А когда мисс Брэйл обнаруживала эти мелкие пакости, всегда держалась очень достойно. Ее было невозможно пробить, но лишь Фрэнсис теперь знала, что с ее реальными чувствами, заколоченными в гробу и закопанными под футами земли, это не имело ничего общего. Из груди рвались крики… рвалась истерика: « ДА ЧТО ЖЕ ВЫ ДЕЛАЕТЕ, СВОЛОЧИ!!!» И из груди Фрэнсис рвались крики и истерика, потому что она видела руку старой учительницы на ручке верхнего ящика стола.

- НЕ ДЕЛАЙТЕ ЭТОГО! НЕ ДЕЛАЙТЕ ЭТОГО! – вопила она, зная, что там. Зная, потому что сама их туда вывалила…. Дура! Никчемная дура! Как ты могла?!

Но мисс Брэйл не слышала этих криков, потому что это всего лишь шоу. Шоу уродов и для уродов. Она схватилась за ручку и отодвинула ящик, чтобы взять свой мел и написать тему урока на доске в миллионный раз. Сколько раз она делала это? Сколько раз она записывала на доске эти никому не нужные слова? Но вместо мела мисс Брэйл увидела омерзительное копошение могильных червей. Это был ящик доверху набитый червями. Кажется червями…. Нет, они не могли так поступить. Лишь на миг она взяла себя в руки и сжала зубы, но сегодня это не помогло. Там среди склизкого копошения этих тварей, мисс Брэйл отчетливо увидела мертвое, сгнившее лицо Чарли. А так же личико Бридж, которое она сохранила в памяти, как фотографию, не смотря на двухдневное знакомство. И трагедия выплеснулась наружу. Катарина Брэйл завизжала во все легкие. Кажется, она кричала: «ВСЁ, ХВАТИТ!» – но ее ученики не разобрали ни слова, сравнив между собой ее визг со свиным. Они потешались над старухой, хотя в какой-то момент даже испугались, не откинет ли та копыта, ведь тогда придется отвечать, потому что неминуемо встанет вопрос о причине этого визга и его последствий. Конечно, они могут убрать этих дурацких червей, но рано или поздно придется выкручиваться, ведь, наверняка, в соседних классах отчетливо слышно происходящее. А еще – и Фрэнни теперь точно знала это – где-то в организме жила-была совесть, которая сожрала бы ее гораздо раньше, чем авария, случись ее учительнице умереть в тот день. Сожрала бы своими способами. Сожрала бы всех виновных, и здесь на другой стороне ей было бы в миллиарды раз хуже. Совесть и душа… – говаривала Лили. – Одно и то же. Просто разные названия и ничего больше. Но что важно – наличие одного доказывает другое.

Вдруг рыдающая навзрыд Фрэнсис Макэванс отчетливо услышала колокольчик, который поначалу приняла за звонок с урока. Но этот казался мелодичней и тоньше, словно перезвон хрусталя. Окружающий ее класс исчез, как и кошмарная картина из ее жизни. Вместо этого появилась снова черная скала в океане и прачки, словно очнувшиеся ото сна. Они неуклюже поднимались и брели по направлению к корпусу.

Со звоном колокольчика закончился рабочий день. Первый рабочий день… первый для Фрэнсис. Но она не поднималась. Она обхватила голову ладонями и издавала каркающие потуги. Слез не было. Даже намека, лишь эти ужасные потуги. Как она могла так поступить? Другие женщины смотрели в ее сторону, но не пытались помочь. Каждый платит за свои. Такой здесь закон. Им тоже не сладко. Возможно, даже гораздо хуже, чем ей. Вот этой, убившей своего ребенка, приходится каждый день чувствовать на собственной шкуре, что это – любить самой чистой любовью, самой настоящей и искренней свою мать и чувствовать в ответ ненависть. Видеть каждый раз, как любимые руки держат тебя крепко над парапетом, и ты думаешь – Вот веселье! Вот игра! Ты доверяешь этим рукам, а потом они вдруг расходятся в стороны, и ты почему-то тяжелый летишь вниз… куда-то вниз, как во сне. А потом врезаешься во что-то, но не просыпаешься, а умираешь. Причем за эти несколько мгновений, что ты пролетел, ты очень четко понял и прочувствовал, что тебя предали. Предал тот, кого ты любил своей дурацкой неразделенной любовью.

А вот та женщина помогала своему мужу-педафилу воровать детей, а потом закапывала их мертвые замученные тела. Теперь она каждый день чувствует себя на месте всех своих жертв, и испытывает весь спектр эмоций родителей тех детей. А самое интересное, что ее жертвы все здесь, и они приходят к ней по ночам. Они караулят ее за каждым углом. Они навещают ее так часто, как это возможно. Они всегда с ней…. При жизни ее считали безумной, но на самом деле она просто выбрала то, что выбрала. А вот теперь… она действительно сходила с ума. По-настоящему. Ее сводили с ума. И все это обещало тянуться еще несоизмеримо долго… до тех самых пор, пока все пятна крови и спермы не будут оттерты, а это должно затянуться еще на очень долгое время… во Вселенском значении – как непременно бы добавил Фредди. Совсем скоро должен появиться ее муж, и оставалось лишь гадать, что будет видеть и чувствовать он, подметая изо дня в день двор корпуса С.

Тот, кто сказал, что знает, что есть Рай – лгун. Тот, кто сказал, что знает, как он выглядит – непроходимый болван. Потому что, в конечном счете, нет ни единого живого существа, имеющего право с уверенностью рассуждать на эти темы. Думать, мечтать… – пожалуйста. Хотя, и в этом мало смысла, потому что Рай – гораздо больше, чем всевозможные размышления на эту тему. Рай – удивит. Хочешь ты этого или нет.

- III -

В следующие несколько дней всё повторилось. Фрэнсис плохо различала правое от левого, утро от вечера. Она была полностью раздавлена болью, которую причинила другому человеку. Она пребывала в шкуре мисс Брэйл каждый день, как только брала полотно в руки и начинала стирать… всё то же брусничное поло. Пятно на нем было на йоту меньше, но вряд ли Фрэн была очень рада этому, потому что мучения продолжались, и они сводили ее с ума. Ей было жаль. Ей было ужасно жаль, но, судя по пятну, этого оказалось недостаточно. После работы она приходила в свою безумную комнату, ложилась, закрывала лицо подушкой и продолжала сходить с ума. А через полтора часа Фрэнсис поправляла плед, выходила из комнаты, шла на работу, и лишь только на полпути вспоминала, что сейчас полдевятого вечера, а не утра. Тогда она возвращалась обратно, ложилась и накрывала лицо подушкой. Так минуло два кошмарных дня.

Но сегодня всё было иначе. Сегодня, взяв полотно в руки и начав застирывать пятно на брусничном поло, Фрэнсис – она же мисс Брэйл оказалась не в классе, а у себя дома. Она сидела у окна за столом в полумраке холодной квартиры, который скрывал половину ее лица. Шел июнь девяносто пятого, минула неделя с того инцидента с дождевыми червями. Этим утром она написала заявление об уходе, и мистер Бинс – директор школы – незамедлительно его подписал. Никому она не нужна. Никому вообще. Незаменимых математиков нет. Как и людей.

Ей было грустно, но Катарина Брэйл не плакала. Когда-то давно она выплакала всё, что положено человеку на жизнь, и ничего не осталось. Ничегошеньки. Осталось лишь одно незаконченное дело. Не то чтобы у нее зрел давнишний план… нет – всему виной жестокость, эта набирающая обороты жестокость. Они – злые бездарные ничтожества – показали, где ее место, и теперь ничего не будет по-другому, потому что ничего не изменилось с детского дома. У нее был лишь проблеск той жизни, о которой она грезила. Маленький проблеск, потушенный с остервенением в пепельнице, полной вонючих окурков. Даже странно… взращивать столько лет всю эту непробиваемость, и в итоге остаться на том же уровне – на уровне избитого ребенка… на уровне избиваемого каждый день ребенка. Как так вышло? Как такое вообще выходит? Нет, она больше не займет это место. Она не позволит. Она просто не сможет пережить этого еще раз.