Утерянные ключи (стр. 1 )

Введенская Мария

УТЕРЯННЫЕ КЛЮЧИ

ПРОЛОГ

Пусть главным героем будет учитель… – подумала Фрэнни Макэванс, деля своим обычным широким, остервенело-быстрым шагом тротуар.

Только пусть это будет настоящий учитель. Да-да-да, тот, о ком бы мечтал каждый ребенок. Учитель, сделанный из обломков детских фантазий. Прекрасно звучит, небанально.

Глаза Фрэнсис сощурились, словно она наткнулась на блестящую идею, и потеряли контроль с миром. Ввиду ее рода деятельности, подобное происходило очень часто, но по сосредоточенному лицу, по ее напряженным глазам, созерцавшим глубины черепной коробки, любой случайный прохожий решил бы, что эта девушка без определенного возраста минимум автор научных трудов по квантовой физике или генной инженерии… но уж точно никак не детских сказок.

Но Фрэнни Макэванс двадцати пяти лет от роду писала именно их. Писала с самого детства, и сейчас ее больше всего на свете волновал вроде бы простой вопрос: «Из чего сделан по-настоящему хороший учитель?». Из знаний, опыта и добрых глаз… – гадала она, усмехаясь особенно нелепым предположениям. И, пожалуй, эта случайная улыбка изрядно выбивалась из общей картины, изобразившей сосредоточенный лик серьезного инженера. Миф лопался, обнажая скелет безумия, скелет писателя, скелет миллионов личностей, которые он так щедро распихивает в свои сочинения.

Не сказать, что у Фрэнсис были большие гонорары, но так как она жила со своими родителями, ей вполне хватало. Дом был большим, Лили и Эдвард Макэвансы – лучшими из родителей, а писательство – именно тем, чем она хотела заниматься. Фрэнсис была очень счастлива своей жизнью. С личным, правда, не складывалось, но она не особо расстраивалась по этому поводу, прекрасно зная, что за всё надо платить, и если цена такова, Фрэн не возражала. Это казалось вполне справедливым, если учесть всё то, что она имела.

Наверное, хороший учитель сделан из рассказов, а плохой – из одних вопросов. – подумала Фрэнни, поежившись.

Каждый встречался с таким в своё время. И Фрэнсис, когда училась в старшей школе, знавала училку с миллионом вопросов, а ответы должны были быть у них – у бездарных ничтожеств, как она их частенько называла. Её звали мисс Брэйл, хотя ученики прозвали ее иначе – Невыносимо Отвратная Старуха. Фрэнсис усмехнулась, погружаясь в воспоминания о своих школьных годах. Она хорошо проводила время, практически ничем неомраченное. Лишь несколько эпизодов, в одном из которых Брэйл приняла участие.

Она была действительно старой в глубоких морщинах и высохшей словно перекати-поле. Брэйл неизменно носила тугой пучок и вдавленные в переносицу бинокуляры – так называли её очки с толстыми линзами, из-за которых ее глаза казались маленькими. Ее визитная карточка. Но не в зависимости от почтенного возраста, ее мозг работал исправно. Мисс Брэйл никогда ничего не забывала и всегда имела кучу вопросов, на которые никто не мог ответить, тем самым заслужив лютую ненависть со стороны своих учеников. Даже самые заядлые батаны не любили и боялись ее. Они тоже приняли участие в той шутке в конце мая девяносто пятого и смеялись от души, радуясь, что Невыносимо Отвратная Старуха, наконец, получила хоть что-то и от них. Хотя бы один, но очень большой вопрос. Однако главная роль тогда почему-то досталась Фрэнни. Сейчас уже не вспомнить почему, но, тем не менее, именно она тем дождливым утром вывалила пакет, полный доверху дождевых червей, в верхний ящик стола мисс Брэйл, где обычно лежал мел. Более того, именно ей в голову и пришло это сделать. Невыносимо Отвратная Старуха визжала как свинья, и они даже испугались в какой-то момент, что ее хватит удар. Но в целом зрелище принесло всем без исключения ученикам Невыносимо Оглушительный Смех. В следующем году мисс Брэйл к ним не вернулась, и вместо нее математику стала преподавать неуклюжая рыжеволосая девчонка, только после университета. У нее не было никаких вопросов, впрочем, и рассказов у нее тоже не нашлось. Абсолютно никакая безликая девица, имя которой вряд ли осталось в памяти хоть у одного ее ученика.

Учитель должен знать миллион историй, как мои родители. – подумала Фрэнни, приблизившись к перекрестку, за которым высился ее родной дом.

И, правда, таких рассказчиков еще поискать! Быть может, именно поэтому она и стала писателем. Быть может именно поэтому – сказочницей. Яблоко от яблоньки. Не было ситуации, для которой у Эдварда не нашлось поговорки. Он знал их все – индонезийские, датские, зулусские, эвенские… словно ходячая энциклопедия. А Лили обладала потрясающим даром выводить из них неожиданную мораль. Словно созданные друг для друга, они нашлись и воссоединились, что большая удача для современности. У них имелся свой особый семейно-родственный канал, благодаря которому Лили всегда знала, что Эдвард опаздывает к ужину, не потому что лежит переломанный в канаве, а потому что его новому начальнику мистеру Диксону не терпелось закончить проект именно сегодня. По такому поводу Лили, нарезая, скажем, сельдерей к салату, всегда говорила:

- У человека есть уйма причин не торопиться домой, и лишь одна, чтобы держать рядом с собой остальных. Одиночество с заглавной «О».

Она считала, что таких людей можно пожалеть только в том случае, если они пожалеют тебя в ответ. Это по закону неба, потому что не ты атаковал первым, а всего лишь защищался. Защищаться можно. Родители всегда учили Фрэнсис не поступать с людьми так, как она не хотела бы, чтобы поступали с ней. Потому что иначе должок вернет кое-кто побезжалостней. С тяжелой рукой и острыми зубами. Она с детства боялась этого ужасного коллектора, и требовала от себя по максимуму, считая, что живет по законам неба. Однако ж именно она вывалила пакет с дождевыми червями в верхний ящик стола мисс Брэйл. Были и другие ситуации в ее жизни, полные имен и драмы, однако, если хорошо подумать, то Фрэн не атаковала, а защищалась… но это нужно ОЧЕНЬ хорошо поднапрячь извилины, мозг писателя, так сказать, чтобы решить в свою пользу эту замысловатую задачу.

А еще Лили говорила:

- Никто из нас не свалился с луны, поэтому придется отвечать.

А потом приходил Эдвард с работы, и они садились ужинать. Все втроем… мистическая троица, которую нельзя не расколоть, не развести. Эдвард Макэванс иногда говорил по этому поводу:

- Есть кое-что покрепче самого крепкого метала.

Они были для нее вдохновением. Благодаря им, Фрэнсис и писала свои умные и так любимые детьми сказки с хорошим, как говорил отец, нравственным зерном. Вот и сейчас она работала над новой сказкой, правда пока только в голове. Про острова Неоднозначности – место, где обитали потерянные дети – и про очень хорошего учителя, который должен был их спасти. По правде сказать, это всё, что она знала о своей будущей сказке. И так было всегда – сколько бы Фрэнсис не выписывала фабулу, повествование всегда текло в своем направлении и заканчивалось весьма неожиданно даже для самой писательницы. В первую очередь для самой писательницы…. Это всегда завораживало. Это было самым лучшим, самым настоящим чудом. Возможность побывать там, где никто никогда не побывает, и увидеть то, чего никто никогда не увидит. Стать кем-то другим и дать чувствам волю. Это так здорово. По-настоящему здорово. И сейчас ее новым героем, ее оболочкой, даже альтер-эго должен был стать учитель. Она поняла это совсем недавно, возможно, даже этим утром, и идея заворожила. Настоящий хороший учитель.

Замигал красный. Фрэнсис стояла на перекрестке и глядела на пролетающие автомобили. И именно в этот момент, когда увидела на противоположенной стороне восьмилетнюю Джун Руни соседскую дочку, со своей беспородной, но очень славной собачкой по кличке Тоби, поняла, что хороший учитель сделан из маленького ребенка и больших знаний. Как Бог. Ведь говорят же, что Бог – это ребенок?

А потом совершенно другая информация проникла в ее сознание, одарив серией откровений. Всё, что должно было произойти дальше, Фрэнсис знала ровно за треть секунды. Как происходят такие вещи с людьми? В какие моменты? Неужели вот так просто, когда они стоят на перекрестках, занятые своими мыслями? Или может, когда садятся в свои машины, или забирают сдачу в Старбаксе? Кто придумывает такие правила?

Словно огретая чем-то тяжелым, Фрэнни знала наперед каждое последовавшее действие…. Вот Джун машет ей ладошкой: «Привет, мисс Макэванс». И мисс Макэванс кивает, обливаясь холодным потом. А вот Тоби беспородный, но ужасно славный пес видит соседку, и степень узнавания зашкаливает в его собачьих глазах, а хвост ходит ходуном. Видит и рвет поводок на проезжую часть к ней. И это еще не конец.

Визжат тормоза, но визг Джун глушит их. Словно привязанная, девочка срывается за Тоби, за своим самым близким другом. Она просто не может поступить иначе. Нет времени на мысли, только на дела. Так велит сердце, а может быть кто-то еще. Это ведь правильно – друга надо спасать, в какой бы передряге тот не оказался. В книжках мисс Макэванс именно так и написано.

Глядя широкими напряженными глазами на собаку и девочку, каким-то чудом избегающих колеса машин, Фрэн поняла, что очень скоро чудеса закончатся, и что момент, когда собака прыгнет на тротуар, станет для Джун – ее самой главной почитательницы – последним. Потому что она расслабится. Увидит, что Тоби в порядке, и расслабится, так и не поняв этого.

Всю свою жизнь Фрэнни Макэванс была непримиримой, и, пожалуй, это ее самая точная характеристика. И она могла бы победить этот мир врукопашную, если бы не всякие там дурацкие мелочи и стечения обстоятельств. Если б не события, которые возникали, словно кто-то был против нее. Вот и сейчас она не желала примиряться. Глаза охватили весь спектр движения. Она видела лицо маленькой Джун, ее разметавшиеся пшеничные волосы, ее наморщенное побелевшее лицо, ее испуганные до смерти глаза. Я попалась, правда? Нет… пока нет. Она видела маленького пятнистого Тоби, который совсем скоро прыгнет на тротуар, поджав хвост, и попытается униженно спрятаться. А еще она видела черный Кадиллак, вывернувший на полном ходу из-за угла. Все фишки расставлены. Счет на секунды.

Целый и невредимый Тоби запрыгнул на тротуар. Улица потонула в сигнальных звуках, раздраженных и напуганных не меньше пса водителей, и в скрипе тормозов. Фрэнсис знала, что нужно делать… спасать потерявшихся детей, и это ее задача на данный момент, ее последняя сказка. Она знала, когда именно сорваться с тротуара… знала, когда именно загорится этот гребаный зеленый… знала, что не сможет подтянуть Джун к себе, потому что видела… просто видела все возможные углы столкновения с Кадиллаком, который в свою очередь просто жаждал пролететь этот перекресток, пока мигает светофор, и гнал со всей силы. Фрэнни знала, что сделает всё правильно. Полное осознание грядущих событий заняло несколько секунд, разделяющих Тоби, сидящего на противоположенной стороне, и Тоби, дрожащего у ее ног. На то, что произошло дальше, ушел всего лишь миг, а больше и не требовалось.

Фрэнсис Макэванс ринулась с тротуара, оттолкнула Джун, загорелся зеленый, и наступила тишина… самая темная тишина из всех.

А в это время в большом доме, что высился напротив, Лили Макэванс разбила тарелку. Не так чтобы случайно. Она просто с силой бросила ее на пол, как будто только и делала, что мыла тарелки всю свою жизнь, и теперь сыта этим по горло. А потом села на пол и разрыдалась.

1 часть

…И представил себе я рай, похожий на библиотеку…

(Хорхе Луис Борхес)

- I -

Фрэнсис мотнула головой, пытаясь прийти в себя. Она стояла на тротуаре, на том самом перекрестке, где находилась секунду назад. Бывают же чудеса… – подумала она, осматривая себя сверху донизу. Ни царапинки, ни синячка. – Выходит, успела вернуться на тротуар?..

Завизжала Джун. И этот отчаянный вопль словно дал старт и другим звукам, от которых Фрэнсис временно отключилась, пока была сконцентрирована на собственных ощущениях.

По-прежнему гудели машины, проезжавшие мимо, пытаясь преодолеть образовавшийся затор в крайнем правом ряду. Но сделать это было довольно сложно, потому что многие просто останавливались или вылезали из своих брошенных автомобилей, чтобы идти куда-то вперед… с взволнованными лицами или неспешно, словно боясь быть первыми. Джун не боялась. Она бежала, выкрикивая:

- Мисс МакЭванс! Мисс МакЭванс!

Слезы заливали ее миловидное личико, тронутое загаром. Она совсем забыла про Тоби, своего друга, который растерянно трусил за Джун. Он чувствовал, что натворил бед, что всё это из-за него. И ему хотелось, чтобы маленькая хозяйка забыла о нем, позволив времени стереть это примерзкое чувство стыда, вырвать его с корнем.

- Эй, Джун! – крикнула Фрэнсис, заметив, что колени девочки разодраны. Наверное, поранилась бедняжка, когда та оттолкнула ее. – Джун! Я в порядке!

Но девочка не повернула головы, словно не услышала.

- Джун! – крикнула Фрэнни еще раз и довольно громко, однако реакция была такой же.

Что-то странное, похожее на яд начало просачиваться в ее клетки, в ее сознание. Тяжесть и пустота. Иногда подобное случается ни с того ни с сего. Словно кто-то прошелся по твоей могиле. Преодолевая это мерзкое чувство, Фрэнсис поплелась за общей толпой. Она попытала счастье еще раз, окликнув соседскую дочку, но безрезультатно и поняла, что совершенно не хочет знать, куда, словно зомби, идут все эти люди. Что-то было не так…. Откуда этот холод? Леденящий ужасом холод?

- Да что там случилось?! – раздосадовано крикнула Фрэнсис, но никто даже не посмотрел в ее сторону.

И тут она поняла, что не так. Поняла еще до того, как подошла к черному Кадиллаку, водитель которого с отвисшей челюстью набирал своими толстыми пальцами 911. Одними пальцами…. Ни один орган не принимал в этом участия кроме пальцев. Всё остальное было обращено к красному Плимуту, неуклюже вросшему в проезжую часть в пяти ярдах впереди. На его пробитое заднее стекло…. На то, что торчало теперь наружу циркулем. Нелепая в своей комичности ситуация, порожденная ужасом. И, пробежавшись по лицам зевак, можно было заметить настоящее столкновение двух противоположностей …. Даже в лице Джун. Фрэнсис бы тоже осторожно и смущенно хихикнула бы, зная, что не к месту. Зная, как это ужасно и бездушно. Но ничего бы не смогла с собой поделать, если бы не одно «но»… если бы ноги, одетые в джинсы цвета красной смородины и черные кеды, которые почему-то не слетели, торчавшие циркулем из заднего стекла красного Плимута, были не теми же самыми ногами, на которых стояла сейчас Фрэнсис. Отчаяние и растерянность накрыли ее с головой, как будто дементор пролетел поблизости. Безнадега и холод.

А вдруг она жива?! Надо что-то делать! – полыхнуло в мозгу, но потом Фрэн заметила вмятую радиаторную сетку черного Кадиллака, будто тот врезался в стадо слонов, и поняла, что вряд ли была бы здесь, если бы тело… ТЕЛО (о, Боже!!!) – было живо. Но вдруг это не она? Мало ли подобно одетых девушек? Фрэнсис цеплялась за каждую из возможных соломинок здравого смысла, пытаясь закрыть глаза на ощущения. Душа знала, что произошло.

На джинсах цвета красной смородины расплывались красные пятна, в том месте, где стекла, торчащие зубьями, впились в ноги. Точно такие же пятна темнели сейчас на обоих бедрах Фрэнсис.

- Нет… – пискнула она. – Я не хочу…

А как же родители?! – подумала Фрэнни с ужасом, и новая волна пустоты, безысходности на уровне паники, бессилия и снова пустоты накрыла ее. Краем глаза она увидела свой дом. Краем…. Это все, на что она могла себе позволить сейчас. Фрэнсис просто не могла смотреть на место, к которому была так сильно привязана, и понимать, что больше туда не вернется, больше не будет его частью. Больше не станет писать и никогда не задастся вопросом – из чего сделан хороший учитель…. Всё закончилось. Ужас разрастался, и края его пропадали из поля зрения с каждым мгновением. А вдруг ее мать увидит толпу на дороге и выйдет посмотреть, в чем дело? Фрэнсис не хотела на это смотреть. Не хотела присутствовать, приблизительно нарисовав возможную картину.

- Я не хочу… – повторила она.

- Мало ли кто чего не хочет. – проговорил масляный надменный голос, и что-то грубое тяжелое упало на ее плечо, причиняя немалую боль. От неожиданности Фрэнсис вскрикнула.

Перед ней стоял лысый громила в светлом льняном костюме, чем-то похожий на Питера Стормаре. У него были остекленевшие широкие глаза и неприятная крокодилья ухмылка в обрамлении глубоких носогубных морщин. Он смотрел на нее, как на свою собственность.

- Вы кто? – слабым голосом спросила Фрэнсис. Не своим голосом.

Лысый осклабился, обнажив крупные зубы, тем самым забирая призрачную надежду, что он просто очередной мертвец. Последнюю надежду.

- С твоим складом ума, девочка, мне странно, что ты задаешь такие вопросы… – Он был весь какой-то скользкий и змеиный: его улыбка, глаза, неприятный голос. – Ты ведь вроде с богатым воображением?

Но Фрэнсис молчала. Она была с богатым воображением… она поняла, что была. А еще она призналась, что никогда не воображала таких, как этот… Таким персонажам не могло быть места в ее сказках. Ее фантазии несли свет и надежду. А перед ней сейчас стояла тьма и безысходность собственной персоной.

- Вы смерть?

Тот смерил ее уничижительным взглядом и громоподобно расхохотался прямо в лицо. Всё это походило на одно сплошное издевательство.

- Зови меня Фредди. Я твой проводник. – сказал лысый, отсмеявшись, хотя в его тоне просквозило разочарование. – И, кстати, у меня еще дел по горло, так что давай-ка поторапливаться.

При этих словах линия горизонта, с уходящим вдаль шоссе, забитая машинами, домами, деревьями, подъездными дорожками и прочими атрибутами жизни, расплылась, открывая совершенно другой пейзаж. Инородный и печальный. Пейзаж, который заставил Фрэнсис во второй раз усомниться…. А собственно в чем? Может быть, в Боге?

Ее глазам предстала черная скала, вырастающая из бесконечных темных вод спокойного океана, и сотни женщин в свободных зеленоватых костюмах, столпившись у подножья этой скалы, что-то там полоскали.

- Добро пожаловать в рай. – ухмыльнулся Фредди и повел рукой в приглашающем жесте.

Вот оно третье и самое сомнительное, самое неподходящее слово. Фрэнсис была писательницей, и поэтому знала много историй – реальных, не выдуманных, хотя разница небольшая, ведь даже сказки имеют реальную основу. Больше всего ее привлекали случайности жизни и стечения обстоятельств, дарующие чудесное спасение или знаковые встречи. То, как происходят подобные вещи, поистине магия. И еще поразительно, как много может быть задействовано персонажей в свершении чьей-то судьбы. Иногда всё складывается самым неожиданным и непостижимым образом. С Фрэнсис случалось нечто подобное, особенно, когда дело касалось жизни. Всегда, словно неведомая сила спасала ее. Однажды, будучи четырехлетним ребенком, она и вовсе выпала из окна своей спальни, и ни царапинки, ни синячка. Все только руками разводили. Многое случалось, и Фрэнсис всегда выходила сухой из воды. Она даже как-то не очень боялась за свою жизнь, чувствуя себя под чьим-то присмотром. да и вообще, порой люди балансируют на грани, чтобы выкарабкаться из безвыходной вроде бы ситуации и вытаскивают себя чуть ли не за волосы. А грани бывают такими узкими и шаткими, а последние соломинки сухими и жухлыми, но люди всё равно грезят о спасении, перекраивают собственные жизни, лишь бы остаться. Фрэнсис всегда поражалась этой способности людей к выживанию, их внутренней силе, хоть никогда и не слыла человеколюбом. Сейчас бредя в этом тусклом депрессивном пейзаже, она, похоже, поняла, почему люди так неистово борются за жизнь. Лишь бы оттянуть момент попадания сюда…. Жизнь действительно ценнейший дар. А сожаление самоубийц, наверняка, безгранично. Какая ошибка с их стороны….

- Подожди… – воскликнула Фрэнсис, испугавшись слабости своего голоса. Какой-то визгливости даже. Таким голосом не задают серьезных вопросов, а жалобно поскуливают за спинами более сильных особей, к которым раньше себя относила Фрэнсис Макэванс. Но это было раньше….

В лице Фредди появилось некоторое раздражение.

- Что?

- А как же мои родители? – запинаясь, пролепетала та. – Они же… просто не выдержат!

- Ну а это уже не твоя проблема. – безразлично ответил проводник и ткнул ее указательным пальцем в грудь.

Фрэн отшатнулась, испытав ноющую боль, расплывающуюся по всему организму, и получила новый тычок. А потом ещё и ещё. Фредди доставляло явное удовольствие причинять ей боль. Он делал это с выражением детского интереса – а что произойдет, если… и Фрэнсис терпела. Она была слишком напугана и обесточена, понимая что он тыкает пальцем в раны, полученные той… уже другой и пустой. Тыкает в ее сломанные кости. Отсюда и боль. Но ничего не могла с этим поделать. Не могла противостоять ему.

Наконец, Фредди надоело издеваться, и он, пританцовывая, двинулся в сторону черной скалы, возвышающейся словно мираж. Замешкавшись на миг, Фрэнсис, похожая на провинившегося Тоби, словно привязанная поплелась следом. Она поняла, что теперь ее реальность – этот крокодилоподобный жлоб, которого лучше не злить, и черная скала с прачками. Поняла по его тычкам, по крепости рук, по унижению и бессилию, которое чувствовала очень остро. Фрэнни вообще-то была очень понятливой девушкой, и это сослужило ей хорошую службу.

До границы двух миров оставалось не более пяти шагов, но этого вполне хватило, чтобы она в полной мере осознала, что это никакая не шутка и не ошибка, она действительно умерла. Слово, произнесенное про себя, но так четко и громко, вышибло остатки самообладания. Не кома, не шизофрения, а просто… смерть. Самая настоящая. Единственная и неповторимая. Фрэнсис, случалось фантазировать на эту тему… на тему другой стороны, она посмотрела много фильмов, прочитала уйму книг. В общем, ей казалось, что там сбываются фантазии, и люди получают по заслугам: хорошие – то, о чем мечтали; плохие – то, что заслужили. А что теперь? Теперь Фрэнни поняла, что и те, и другие стирают бок о бок в одной воде. Это что? Шутка? Нет, – ответил бы ей Фредди – Это рай, который заставил бы тебя, ценить свою прожитую жизнь в сотню раз больше. Если бы она только знала, что ждет ее за дверью с надписью «Выход»…. Только вот поезд уже ушел. А ты стоишь, как дура, на платформе и понимаешь, что другого поезда уже не будет…. И плевать тебе на его проетые клопами сиденья, на ржавые столики и унитазы, видевшие миллиарды задниц. Всё это неважно, потому что этот поезд был твоим миром, а теперь его у тебя просто нет. И всё, в конечном счете, оказалось неважно.

На самой границе Фрэнни обернулась, чувствуя тепло от асфальта, и саму жизнь в последний раз, чувствуя до слез, и испуганно посмотрела на свой дом. Никто пока еще не бежал, не рвал на себе волосы и одежду, не грыз асфальт – и это было хорошо. В глубине души Фрэнсис была рада, что не увидит своих родителей, не увидит истерики. Это уже слишком. Она просто не выдержит. Хотя, в этом выбора у нее, кажется, больше нет. Фрэнсис Макэванс больше не часть этого мира, и ей следовало это понять еще в тот момент, когда Джун не услышала ее и не увидела. Она перестала быть частью этого мира, и это уничтожило ее. Не так, как ту, чьи ноги нелепо торчали из Плимута, но тоже не менее фатально.

Больными рабскими глазами, одна из еще недавно сильных духом смотрела на толпу зевак в последний раз. Она горбилась словно старуха… словно побитая псина под весом несправедливости и неотвратимости. Под весом другой стороны, и она не имела сейчас ничего общего с миловидной девчонкой без определенного возраста, которой была еще совсем недавно. Девчонкой, которая победила бы мир врукопашную. Потому что здесь действовали совершенно другие правила, и откуда-то Фрэнсис знала это. Знала, что всё оказалось зря. Змееподобный сказал: «Добро пожаловать в рай», но нет, пожалуй, он ошибся. Добро пожаловать домой.

Вдруг улицу ее бывшего мира наводнили сирены машин скорой помощи. Фрэнсис, испуганно посмотрела на свой дом, ожидая увидеть мать, но той, слава Богу, пока не было видно, хотя это лишь вопрос времени. Хотя уже не Фрэнсис. Какой-то антипод.

- Эй, ты! – окликнул ее Фредди, и та, вздрогнув, обернулась к нему и к самому нежеланному пейзажу в мире. – Это уже не твоя проблема….

Он ухмыльнулся, словно гиена, и требовательно выставил руку, пропуская вперед. И Фрэн, так непохожая на себя сейчас, перешагнула границу, потому что он ждал этого, хотел, ведь у него была еще тьма таких, как она.

Шум сирен потонул в совершенно других звуках – тишины, нарушаемой лишь криками чаек, рассекающих грозовое небо, и плеском волн о песчаный берег. Фрэнсис обернулась и не увидела ни намека на знакомый мир, лишь безграничные изумрудные долины и абрис простого угловатого здания на холме. Трясущейся рукой она прикрыла рот, и слезы покатились по щекам.

- Ой, ну только не это! – с отвращением промямлил Фредди. – Что ж вы все ноете?! Хватит уже! Давай, топай за мной. У меня работы невпроворот. – с этими словами он схватил ее за руку и рванул за собой словно осла, словно самую непослушную собаку в мире. – Ты скоро привыкнешь. Вы все рано или поздно привыкаете.

Она, спотыкаясь, летела за ним, за своей, вырывающейся из сустава рукой, и плакала от беспомощности. Тропинка, по которой они поднималась на холм, проходила в непосредственной близости от прачек, и Фрэнсис видела молчаливое смирение на их лицах. Их было много, но они почти не разговаривали друг с другом. Они стирали и стирали… стирали одно единственное гигантское полотно, расплывшееся грязным пятном по водам. Они казались полностью поглощенными своим делом, и лишь у некоторых подергивались губы. Фрэнсис решила, что это новенькие отпускают проклятия своей новой жизни. Рабскому существованию.

У ее матери и отца имелась особая поговорка на тот случай, если кто-то вдруг разочаровывал, или просто оказывался гнусным по своей натуре.

- Почему люди не могут сиять вечно? – спрашивала Лили, а Эдвард отвечал ей:

- Оставь это для рая.

Интересно для какого? – думала Фрэнсис теперь, задыхаясь от слабости, и глядя на лица, отображающие те же чувства и немощь.

Внезапно она вспомнила еще одну присказку родителей. Забавную и преисполненную какого-то неясного знания. Нельзя убивать ос и змей. Они злопамятны. За каждую смерть они платят ядом. Надо же в свое время ее так потрясли эти слова, что она действительно перестала трогать ос, и как ни странно с двенадцати лет Фрэнни не получила ни единого укуса. А еще отец говорил, что динозавры вымерли, потому что их время прошло. Всё просто. Никаких заумных слов, но самая лучшая школа из всех. Фрэнсис вымерла, потому что ее время прошло…. Никогда не срывай яблоко, если не собираешься его есть. – говорила Лили, а Эд добавлял. – И не бросай огрызок на землю, иначе он упадет тебе на голову с другой стороны. Что ж в этом крылась истина. Только… сколько ж надо накидать, чтоб отхватить такое???

Все эти мысли уничтожили ее еще больше, потому что крутились вокруг самого больного, единственного, что у нее было. Вокруг родителей. Она знала их лучше всех. Знала их жизни вдоль и поперек, и не было более несправедливой мысли, чем возможность их попадания сюда… чем неминуемость их попадания сюда. К тем, кто не сияет и уже никогда не будет. А ведь Лили и Эдвард сияли. Они были созданы друг для друга. Познакомились, когда оба учились в выпускных классах – такие красивые, молодые, полные жизни – и больше уже не потеряли друг друга из виду ни на секунду, никогда не расставались. Вот так вот просто нашлись, и это оказалось настоящим. И теперь представить их, стирающими чье-то белье или делающими еще какую-нибудь работу, с лицами, лишенными цвета и света – казалось еще большим отчаянием, чем находится здесь самой. О Боже, как там они? Знают ли уже? Эта мысль разорвала сердце Фрэнсис в клочья (если, конечно, разумно говорить о сердце в ее теперешнем положении), но она чувствовала это, чувствовала всё так, как раньше… даже дышала. Фрэн представила, как лицо матери умирает на долгую минуту, как мысли совершают круги в ее голове и добираются до сердцевины. А потом она, возможно, падает в каменные руки Эдварда, чьи пальцы, словно когти медведя, торчат, готовые впиться в чье-то горло. А, возможно, несется, разбивая колени об асфальт, неуклюже падая, но ничто не может служить преградой к ее дочери, торчащей из красноватого Плимута.

- Да прекратишь ты, в конце концов, всхлипывать или нет!?

Фрэнсис вздрогнула и схватила ладонью рот и нос, чтобы заглушить плач. Она, правда, не могла прекратить. Ссутуленная, почти горбатая, тень поднималась на холм, придавленная весом собственной ничтожности. Надо же какой у нее большой вес…. Как же хотелось проснуться, Господи! Как же хотелось, чтобы это было сном.

Смотри на вещи реально, Фрэнни. – сказала бы ее мать. – Тогда и они начнут воспринимать тебя всерьез.

А так ли уж важно это здесь? Возможно ли вообще? Вряд ли… достаточно посмотреть на прачек. Обездвиженные лица, пустые глаза, опущенные головы. Они где-то далеко в своих мыслях. Возможно, где-то там глубоко ищущие оправдания этой полутьме.

Наконец, Фрэнни, увлекаемая рукой своего проводника, оказалась на холме. Ее рот приоткрылся, но не от удивления, а от тоски. Белесое двухэтажное здание с плоской крышей местами потрескалось и облупилось, а квадратные окна без штор казались пустыми глазницами. Но самым тоскливым безусловно было то, что оно тянулось бесконечной змеей за горизонт, куда-то за изумрудные холмы и долины под мрачным грозовым небом.

Фредди отпустил ее руку, и та бессильно шлепнула по бедру. Затем он потянул на себя ржавую металлическую дверь с надписью корпус А подъезд №1, и та нехотя с ужасным скрипом отварилась. Не говоря ни слова, проводник вошел внутрь во тьму, и теперь захлопывающуюся дверь приняла на себя Фрэнсис, чуть ли не раздавленная в проеме. Перед ней поднималась лестница, ведущая где-то впереди к первому этажу, свет из которого служил единственным освещением. Каждое здание имеет свой собственный запах, здесь пахло больницей, что наводило еще большую тоску. Запах болезни и одиночества. Самый грустный запах в мире.

Бодрым шагом Фредди вошел в проем и свернул налево. На негнущихся ногах Фрэнсис поспешила следом, боясь остаться совсем одна. Перед ней открылся просторный ярко-освещённый холл, с длинной поделенной на сектора дугообразной стойкой регистрации. Но было совершенно не видно тех, кто сидел за ней из-за огромного количества людей в холле. Все напуганные, как и Фрэн, горбились, словно пытаясь скрыть лица и не смотреть по сторонам. Многие плакали даже мужчины. Она заметила старого пастора, который непрестанно плакал и молился. Здесь все… – вспомнила она свою мысль. – И праведники и грешники.

Фрэнсис попятилась, было, обратно к лестнице, чтобы спрятаться в каком-нибудь углу, но Фредди схватил ее, словно покалеченную птаху и неумолимо потащил сквозь толпу. Проводники, сразу выделяющиеся по лицам, лишенным страха, все как один издавали недовольные возгласы, когда Фредди распихивал их в стороны со своими подопечными, расчищая себе путь к стойке.

- Здесь же очередь! – кричал один.

- Это ж Фредди! – вопил другой.

- Для него не существует этого понятия!

- Отвалите в стороны, жлобы! Мне надо! – фыркал им он, поскрипывая зубами.

- Нам всем надо, если ты не заметил!

- Хам!

Оскорбления сыпались со всех сторон, но Фредди не реагировал на них. Фрэнсис же чувствовала на себе ненавистные взгляды и безумно хотела стать невидимой. Это всё будто не с ней – не с той, кем она привыкла себя считать. Наконец, Фредди достиг стойки, вдавив свою подопечную в бортик. Прямо перед ними сидела одна из семи женщин, занимавших места регистраторов. Она была довольно полной блондинкой, в розовой растянутой кофточке с глубоким вырезом и табличкой «Айрис» на груди.

- Прекрасно выглядишь. – осклабился проводник.

- Фредди… – формально поприветствовала его Айрис и скорчила недовольную гримасу, надув полные губы цвета фуксии, а потом утомленно вздохнула, доставая чистый бланк из стола, и посмотрела на Фрэнсис. – Имя?

Фрэн не поняла, что вопрос адресован к ней, и более того, напрочь потеряла голос. Айрис раздраженно вздохнула и бросила ручку. В этот момент Фредди дернул свою подопечную за руку, чуть ли ее не вырвав и причинив жгучую боль.

- Ты задерживаешь ее! У тебя есть имя??? А может ты разучилась говорить?!

- Фрэнсис. – пискнула та под шквалом унижений. – Фрэнсис Макэванс.

- Ладно, Фрэнсис Макэванс, с этим вопросом мы справились… – съязвила Айрис и зачирикала ручкой с набалдашником из розового пуха в бланке. – Возраст?

- Двадцать пять… – прохрипела через паузу та.

- Год рождения?

- Тысяча девятьсот восьмидесятый.

Айрис кивнула и заполнила сразу две графы. Видимо, год смерти.

- Причина смерти?

Фрэнни часто задышала, чувствуя, как слезы подступают к горлу. Она ощущала себя сейчас как заключенная… как невольник какой-то. Эти двое обсуждали всё это, как само собой разумеющееся. да для них так оно и было! А как же она? Как же все эти люди здесь?! Каково им это? Весь этот бред?

- Несчастный случай. – ответил за нее Фредди, снова дернув за руку. – Под машину угодила.

- Ах… – вздохнула Айрис надменно. – Эти новички…. – и снова что-то чиркнула в бланке.

- Ладно, Фрэнсис Макэванс, вот твой ключ. – при этих словах она выложила на стол маленький ржавый резной ключик. – Ты будешь жить в этом корпусе на втором этаже в комнате № 000. Сегодня отдохнешь, а завтра к тебе придет старшая по этажу и расскажет всё, что тебе нужно знать.

- Фредди… – обратилась к нему Айрис. – Ты ей про звонок сказал?

Тот покачал головой. Айрис скорчилась, показывая, что ей уже надоело выполнять чужую работу, и снова обратилась к Фрэнсис:

- У тебя есть право на один звонок, ясно?

Та, еле дыша, уставилась на пухлую размалеванную блондинку.

- Право. На. Один. Звонок. – повторила Айрис, выскабливая слова. – Ты можешь попрощаться, если тебе, конечно, есть с кем. Можешь успокоить близких. Поняла? Нет?

- А можно сейчас? – спросила вдруг Фрэн. Мысль о разговоре с родителями придала ей смелости и сил.

Фредди издал снисходительный смешок, и Айрис ухмыльнулась ему в ответ, изогнув брови.

- Нет, ну ты слышал? Они меня просто поражают.

- А нельзя ли побыстрей?! – выкрикнул кто-то из толпы, тем самым, подняв ропот других недовольных.

Айрис раздраженно зыркнула на Фрэнсис.

- Здесь можно только в очередь, девочка! Итак… – она неспешно достала журнал из стопки рядом с ней. И так же нарочито неспешно, испытывая нервы ожидающих, пролистала его до нужной страницы.

- Так-так-так… – аккуратный, но гиперболизировано длинный ноготок Айрис в тон помады, но гораздо ярче кофточки заскоблил по странице пролинованного журнала, плотно заполненного фамилиями. – Хотя подожди… – вдруг сказала она и снова зашелестела страницами в обратную сторону. – Тебе повезло, девочка… у нас, кажется, освободилось место.

- А такое бывает? – спросил Фредди с усмешкой и наклонился над регистрационной стойкой, чтобы посмотреть, чье имя было аккуратно вычеркнуто из списка. – Дэниз… Дэйзи…. Чего? Ну у тебя и подчерк!

- Чтобы такие, как ты не совали нос не в свои дела! – гневно заявила Айрис, а потом добавила. – Дэбби Улис, припоминаешь?

- А-а-а… – протянул Фредди, наморщив лоб. – Дурёха, которая попыталась сбежать.

- Во-во, именно дурёха. – закивала Айрис. – О чем они только думают – эти новенькие? Обмануть псов, никому не под силу. – При этих словах она предупреждающе уставилась на Фрэнсис, глаза которой то зажигались, то потухали. – Ясно тебе?

- Да. – тихо ответила та своим дурацким слабым порабощенным голосом.