Утерянные ключи (стр. 3 )

Руки мисс Брэйл покоились на коленях, а лицо ее оставалось непроницаемым. По ногам что-то текло, и Фрэнсис могла чувствовать это как наяву. Поначалу она подумала, что это моча, и комок жалости закупорил дыхательные проходы. Старая учительница затуманенным взором смотрела в окно, и следовательно Фрэн, будучи только гостем, смотрела в окно вместе с ней, повинуясь чужой воле. И, тем не менее, в поле зрения попадала часть стола, и кое-что лежащее на ней, заставившее сцепить зубы, разуть глаза и убедиться раз и навсегда, что теплая жидкость, стекавшая по ногам – не моча.

На столе, укрытом цветочной скатертью, лежал кухонный нож. Фрэнсис видела лишь его ручку, но чувствовала, что это неспроста. Чувствовала, что на лезвии кровь. Та самая, что бежала сейчас по ногам, из раскуроченных запястий. Катарина Брэйл порезала себе вены и теперь умирала, а Фрэн оказалась запертой в чужом теле. Она ведь толком не поняла, что такое смерть, потому что всё произошло слишком быстро. Что ж теперь у нее был отличный шанс насладиться процессом от и до. Она так ждала колокольчик – сегодня как никогда – но он всё не звонил. Осознав суть происходящего, Фрэнсис почувствовала боль – тупую, ноющую боль в запястьях, и то, как из нее уходит жизнь… медленно-медленно, капля за каплей, стекает по ногам и уже никогда не вернется на место.

Фрэнсис билась, словно в Изгоняющем дьявола, но не могла вырваться. Она кричала от боли и сострадания, но ее никто не слышал. Так же как никто не услышал криков мисс Брэйл на протяжении всех этих долгих лет. Никто не захотел их услышать, и Фрэнсис была одной из них… каплей из всего этого моря лиц. И именно она вывалила пакет дождевых червей в верхний ящик учительского стола тем дождливым утром. Этого уже не изменишь. Каждое слово, каждое дело оставляет отпечаток где-то там… где-то здесь, и теперь пора нести ответственность за содеянное, что Фрэнсис МакЭванс и делала, медленно умирая вместе со своей старой учительницей математики, которая, всё так же, не отрываясь, смотрела в окно.

И вдруг в тот самый миг, когда сознание затуманилось, а холодеющее тело одеревенело, что-то с силой пнуло Фрэнсис в живот. Миг, и она снова оказалась у скалы среди прачек, и никакого полотна в руках. Вместо этого она лежала на боку, озираясь по сторонам, и ничего не могла понять, как вдруг новый пинок, теперь уже в спину, заставил ее кубарем перекатиться на живот.

- ПОМНИШЬ МЕНЯ, ТВАРЬ???

Фрэнсис оторвала лицо от земли, чтобы увидеть владелицу голоса, но вокруг были только прачки, яростно стирающие полотно в своем будничном трансе. Вдруг что-то схватило ее за волосы и оттащило в сторону. Господи, ну неужели во Вселенной нет места без боли??? Неужели у боли нет предела??? Неужели она бесконечна? Также как пространство, как время?

Чья-то рука дернула ее с силой за волосы, и Фрэн оказалась лицом к лицу с девушкой из прошлого. Ее сложно было узнать, потому что, когда она видела ее в последний раз, им обеим едва стукнуло по девять лет. Ее звали… а кстати, как же ее звали? Фрэнсис не помнила. Всё, что их связывало – так это летние поездки в лагерь. Они даже толком-то не дружили. С этой девчонкой вообще никто не дружил, и даже, несмотря на тот факт, что ее дядя был директором того лагеря.

Она до сих пор казалась нескладной и сутулой и обладала всё тем же забитым взглядом исподлобья, характерным для ребенка, которого все обижают – возможно, лишь поэтому Фрэн и узнала ее. И еще этот длинный острый нос, словно клюв.

Тогда в детстве Фрэнсис опекала ее некоторое время, испытывая жалость, но это длилось недолго, потому что очень скоро ее саму причислили к списку лузеров и начали доставать. Очень сложно не гнаться за стадом, когда тебе девять лет. Очень сложно набраться мужества и выйти из него, особенно ребенку. Фрэн не смогла этого сделать, очень скоро оказавшись среди тех, кто не давал этой девчонке покоя. Она частенько вспоминала ее, коря себя за подлость. Тяжело идти против большинства, для этого нужен стержень и мужество. Взрослым подобное дается легче.

- Да, помню. – четко, но тихо ответила она.

- Лжешь! – сплюнула девочка из прошлого и пнула ее ногой в висок со всей силы.

- ДА ПОМНЮ Я, ПОМНЮ! – заорала Фрэн во все легкие.

Если бы кровь текла в ее жилах, то наверняка, оказалась бы вся на лице. А этот удар в висок отправил бы её на тот свет. Но здесь всё оказалось иначе. Здесь можно причинять боль, не опасаясь последствий.

- А что ты помнишь, Фрэнни Макэванс? Разве ты можешь помнить, что я тогда чувствовала?

- ДА ОТСТАНЬТЕ ВЫ ВСЕ ОТ МЕНЯ!!! – проорала ей в ответ та и вскочила на ноги. – ОТСТАНЬТЕ! Я БОЛЬШЕ НЕ МОГУ! ЧЕРТ ТЕБЯ ДЕРИ! НЕ МОГУ Я БОЛЬШЕ! ТЫ ПОНЯТИЯ НЕ ИМЕЕШЬ, ГДЕ Я СЕЙЧАС БЫЛА И ЧТО ЧУВСТВОВАЛА! ТЫ ПОНЯТИЯ НЕ ИМЕЕШЬ! ЧЕРТ ТЕБЯ ДЕРИ… ОТСТАНЬ!

Словно одержимая, Фрэн побежала вверх по холму обратно в корпус, выкрикивая на ходу гневные тирады. Рабочий день еще не закончился, но ей было плевать. У нее нашлось дело поважней, с которым необходимо закончить, потому что так больше не может продолжаться. Не может.

Фрэн ворвалась в комнату и, не обращая внимания на пляску черного и белого, бросилась прямо на середину, упав на колени. Она знала, что ждать придется не долго, потому что бросить работу было настоящей провинностью, а к провинностям здесь относились очень и очень серьезно.

Дверь открылась, и Катарина Брэйл вошла в комнату.

- Каким образом, мисс Макэванс, вы оказались во время… – но она не успела договорить, потому что Фрэн, сидящая в центре комнаты, вся на пружинах, словно ожидая стартового выстрела, бросилась ей в ноги.

- Простите меня, мисс Брэйл! ПРОСТИТЕ! Я не знала! Господи, я так виновата перед вами! ПРОСТИТЕ! – запричитала она, сцепив ноги своей учительницы мертвой хваткой, на тот случай, если та захочет вырваться. – Простите за дождевых червей! Я была просто ничтожеством! Если бы я только знала, какую жизнь вы прожили, я бы никогда… НИКОГДА…. Простите! Я не знала! Мне так жаль!

Фрэн проговорила всё это на одном дыхании, чувствуя, что на душе постепенно становиться легче, потому что слова шли из самого сердца. Искренность – это хорошо. Работает. Помогает снять груз.

- Поднимись с колен, Фрэнсис. – попросила Катарина Брэйл. Ее голос звучал чуть мягче. – Давай вставай.

И та послушалась, еле расцепив руки. Она медленно поднялась, и с некоторым волнением заглянула в глаза своей бывшей учительнице.

- Простите… – сказала она еще раз и по-детски утерла слезы рукавом. – Я всё видела вашими глазами, и это было так страшно… так ужасно. Простите меня, пожалуйста. Я оказалась частью того, что разрушило вашу жизнь….

- Все мы рано или поздно оказываемся частью того, что разрушает чью-то жизнь…. И все мы рано или поздно оказываемся на месте тех, чью жизнь разрушают. – спокойно сказала мисс Брэйл. – Такова жизнь.

- Простите… – покачала головой Фрэнсис.

- Ладно. – ответила та буднично, а потом добавила. – Когда я попала сюда впервые, то нашла черный маркер в столе. У тебя тоже есть такой. Так вот, если отметить крестиками места, где цвет для тебя оптимальный, то жизнь здесь не будет казаться такой уж паршивой. И еще один совет – прими душ.

Та посмотрела в ответ озадаченно, но потом благодарно улыбнулась и ответила:

- Спасибо…

Катарина Брэйл кивнула и вышла из комнаты, в которой больше не жил ее враг. И никаких брусничных поло.

☠ ☠ ☠

Разметка комнаты заняла где-то два часа. По прошествии этого времени черные крестики отмечали пол, стены, и даже плед на кровати. И впрямь теперь все стало намного проще. В глазах не рябило, не сводило с ума, не пугало, и Фрэн могла передвигаться по своим крестикам, где прятался серо-жемчужный. Но вообще эти два часа дались нелегко, ведь чтобы поймать нужный оттенок, надо было пройти через все круги черного и белого, которые будоражили сознание своей резкой сменой. Потом, как посоветовала мисс Брэйл, Фрэнсис пошла в душ. И да, это оказался самый великолепный и щедрый совет из тех, что она когда-либо получала, потому что, включив воду, и встав под струю, она поняла, насколько ничтожны все ее жалобы и недовольства. Здесь вода имела совершенно иное предназначение, по-прежнему смывая грязь, но грязь иного рода. Всё уходило: тяжесть, дурные мысли, ужасы, негативные воспоминания. Фрэнсис вдруг перестала чувствовать себя безропотной рабой в этом месте, она почувствовала себя легкой словно перо, способной взлететь. Показалось, что нет ничего такого, чего она не в состоянии совершить. С водой пришел огромный поток сил, и когда позже Фрэнсис вышла прогуляться, ей в голову пришла мысль, что очень мало здешних обитателей используют подобную практику. Это видно по их измученным лицам, по их униженному виду. Зачем мертвому вода? Они не знают ответа, поэтому никогда не использовали ее, хотя в каждой комнате, наверняка, всё устроено одинаково. Это так странно – порой, твоё единственное спасение находится под носом, а ты смотришь куда угодно только не в нужном направлении…. Фрэнсис была счастлива, что нашелся тот, кто указал ей на него, указал верное направление.

Поначалу, появилась идея прогуляться вдоль корпуса и вообще посмотреть, есть ли у него конец, но потом взгляд сфокусировался на черной скале, чем то похожей на акулий плавник, разрезающий темную гладь океана. Это место тянуло своей таинственностью и спокойствием. Серое с желтыми подтеками полотно – одинокое, брошенное – колыхалось на мягких волнах, и сверху так походило на гигантскую медузу. Несколько чаек рассекали небо, горланя свои одинокие позывные.

А чем они провинились? – подумала Фрэнсис с усмешкой.

Это был первый вечер, когда после работы она не упала в постель, накрывшись подушкой, и проваливаясь в забытье, где давала мечтам о своей прежней нормальной жизни волю. Мечтательница с мощнейшим воображением, создающая миры и людей в них. Выстраивающая обстоятельства, в которых и сама хотела бы оказаться. И не смотря на все это, Фрэнсис любила свою реальную жизнь, ни разу не оказавшись аутсайдером. Она просто могла себе позволить жить на два мира, частенько задумываясь о том, что там на другой стороне… однако до такого ее фантазия не дошла. То, что происходило здесь, скорей походило на страшный сон.

Обогнув черную скалу справа, Фрэнсис увидела нагромождение валунов. Они, словно кривые зубы, облепленные налетом из водорослей и острых ракушек, тянулись в воду беспорядочной изломанной линией. Спиной к Фрэн кто-то сидел. Худенькая, ссутуленная фигурка девушки. Ее жидкие бесцветные волосы чуть развивались на легком соленом ветерке, а футболкой цвета яичной скорлупы обтянула узкую спину с выпирающими лопатками.

Откуда в ней взялось столько силы? – подумала Фрэнсис, неистово роясь в памяти в поисках имени. И, наконец, оно поднялось на поверхность. Это оказалось не так сложно. Забывать – куда сложнее. Просто теперь голову не таранил комплекс вины по отношению к мисс Брэйл, и память поддалась. Память вообще всегда поддается тем, кто хочет вспомнить. Рано или поздно, но она открывает окно.

- Энж… – позвала Фрэн, стоя прямо за спиной девушки, и та вздрогнула, но головы не повернула. – Можно я посижу с тобой?

Энжелин промолчала, и Фрэнсис приняла это за согласие. Она с трудом взгромоздилась на черный валун плечом к плечу со своей соседкой и уставилась вдаль…. Туда, где темные воды сталкивались с грозовым мрачным небом. Это было очень красиво… не весело, но красиво. В конце концов, пора найти здесь хоть что-то хорошее, ведь похоже, что Фрэнсис застряла здесь надолго. Так что надо приспосабливаться, а иначе… иначе просто невозможно. Осознание и прощение придали ей сил, и Фрэнсис поняла, что не место играет ключевую роль, а то, как она к этому месту относилась. И еще она почувствовала силы вернуть себя прежнюю. Просто нужно время. Подавленность и слабость постепенно сходили, оголяя те качества, которые она в себе ценила и испугалась до черта, попав сюда, что потеряла. Но нет… на самом деле, движения назад – не бывает. Так говорила ее мать. Оно либо есть, либо его нет совсем. Это просто надо понять, а главное принять, и всё будет хорошо.

Через полчаса молчаливого созерцания океана, Энжелин, наконец, нарушила тишину. Фрэнсис была готова к этому, чувствуя, что рано или поздно это произойдет. Может, не сегодня, может, не завтра, но рано или поздно им придется поговорить, ведь здесь всё служит единой цели – подводить итоги и ставить точки.

- Ты помнишь мое имя… – тихо сказала Энж.

- Да, конечно. – ответила Фрэнсис и посмотрела на нее, улыбнувшись.

За этот длинный, острый и чуть вздернутый нос они обзывали ее Пиноккио. Странно, но лицо было таким узнаваемым. Практически тем самым, что Фрэн сохранила в памяти.

- Ты хоть знаешь, что я чувствовала тогда? – еще через минуту спросила та. – Ты ведь была единственной, кто защищал меня от других. Ты дала мне надежду, а потом вдруг отвернулась…. За что? Я, конечно, чувствовала, что это ненадолго, и чудес не бывает, но все равно не ожидала тычка в спину. Я поверила тебе, а ты вдруг приняла другую сторону. Помнишь, как ты сказала, что крошки на моей простыне – это маленькие жучки, которые будут пожирать меня ночью, и когда я начала прыгать от ужаса на кровати, вы все смеялись как ненормальные?

- Конечно, помню. – ответила Фрэн и чуть улыбнулась.

- Вот видишь, тебе и сейчас весело…

- Вовсе нет. Просто мне на ум пришла другая история – как мы с тобой нашли в лесу кукушонка, выпавшего из гнезда. Потом выхаживали его, выращивали и даже научили летать.

- А потом дворник наступил на него. – добавила Энжелин. – И выбросил в мусорное ведро.

- Эту часть воспоминаний я предпочитаю не воскрешать в памяти. – заметила Фрэнсис.

- А я помню. Помню, как мы плакали…. У меня случилась настоящая истерика.

- Да уж… – кивнула та. – Мы столкнулись с самой темной стороной человека, с самой отвратительной. Это было настоящее убийство.

- А на следующий день всё изменилось. – сказала Энжи. – Тот птенец оказался единственным, что нас объединяло. Наш маленький секрет. Он делал нас особенными. Нет птенца, и ты не задержалась. Скажи… в чем моя вина? Я до сих пор ломаю голову, что со мной было не так?

- Да ничего! – ответила Фрэнсис. – В этом-то вся и штука. НИЧЕГО. Выбирают не того, кто толще или беднее, или имеет родимое пятно на пол лица. А того, кто доверчив и любим в своей семье, что просто не готов к агрессии со стороны. И еще знаешь, что интересно… – вдруг заметила она. – Я сейчас не испытываю какой-то жуткой вины. Раньше – да, но не сейчас. Будто камень с души упал. Знаешь, я вообще-то часто тебя вспоминала.

Энжелин удивленно вскинула брови.

- Да – подтвердила та. – На самом деле я ужасно жалела, что обошлась с тобой так. Ведь у меня, в сущности, никогда не было хороших друзей, а ты могла бы стать таковой, если бы я не отвернулась. Но знаешь, вот мы сидим здесь с тобой, болтаем, и все обиды, вся вина становится невесомой… призрачной. Я помню только наш секрет, и время, которое мы провели с птенцом. Лишь это по-настоящему важно. Мы научили его летать, помнишь? Мы действительно научили его летать.

- На самом деле… – вставила Энжи. – И курица взлетит, если ее подкидывать в воздух в течение недели с таким остервенением и преданностью к делу.

Фрэнсис усмехнулась:

- И, тем не менее, именно это я помню. Именно это связано в моей голове с тобой, и ничто другое. И именно этого мне не хватало. А если у тебя до сих пор пунктик из-за того, что я не была на твоем месте и тому подобное, то я могу тебя успокоить…. Не далее как сегодня я побывала в шкуре человека, которого жизнь травила от рождения и до самой смерти. И эта жизнь тянулась очень-очень долго, заметь. А потом знаешь ли, и меня обижали в детстве. Я вообще думаю, что каждый хоть раз в жизни побывал тобой при жизни, и даже твои обидчики. Сегодня один умный человек сказал мне, что все мы рано или поздно оказываемся частью того, что разрушает чью-то жизнь…. И все мы рано или поздно оказываемся на месте тех, чью жизнь разрушают. – Фрэн посмотрела на Энжелин и тепло улыбнулась. – Я просто хочу, чтобы ты помнила то, что нас объединяло. Помнила только хорошее.

- А ты сама-то сможешь? – спросила та. – С теми, кто тебя обидел?

- Не знаю. – вздохнула Фрэнсис. – Если вспомню хоть что-то хорошее, то смогу… наверное. А если нет, то буду очень рада от мысли, что этим гадинам придется кое-что постирать.

Энжелин усмехнулась.

- Я виновата в том, что мы не стали друзьями. И я тоже наказана за это. Мне очень жаль. Прости. А так… кто знает – может из Плимута торчали бы четыре ноги, а не две….

Та сощурено улыбнулась и сказала:

- Не знаю, о чем ты, но… я скучала по тебе.

- Я тоже, Энж.

И две одинокие фигуры, сидящие на черных валунах, обнялись.

- Прости за то, что ударила тебя.

- Не ударила, а побила. – усмехнулась Фрэнсис.

- Да уж, если бы я так умела в девять лет, у меня бы не было проблем, знаешь ли.

- Если бы так умела в девять, у тебя бы здесь была куча других проблем и нестиранного белья.

- И ты ужасно права. – кивнула Энжелин. – Прости за то, что побила тебя.

- Ладно. – буднично ответила Фрэн, копируя мисс Брэйл. – Я заслужила.

Какое же это удовольствие – прощать. Дорога, ведущая в рай. Почему это так несоизмеримо тяжело сделать при жизни? Одни думают, что их извинения уже даром никому не нужны, а другие загоняют свои обиды так глубоко, что делают вид, будто и не обижены вовсе. Хотя, не сломленных – нет. Есть те, кто смогли завинтить пару-тройку болтов, и те, кто думают, что сделали это.

- Так чего ты там говорила про Плимут? – спросила Энжелин отстраняясь.

- О, дружище, это увлекательная история. – театрально произнесла Фрэнсис и рассказала, каким распрекрасным образом попала сюда. – Ты бы видела их лица! Они давились со смеху. Люди глотали его как касторовое масло, боясь, показаться друг перед другом негуманными или ненормальными. Хорошо, я была в джинсах, Энж.

Та рассмеялась.

- Так значит, ты здесь недавно?

- Знаешь, я плохо ориентируюсь во времени… но недели, кажется, еще не прошло. – ответила Фрэн. – А ты здесь уже сколько?

- Лет пять.

- И как же ты попала сюда?

- Кошелек или жизнь. – загадочно ответила Энжелин.

- Только не говори, что ты выбрала кошелек! – всплеснула Френсис.

- О, конечно, нет! Просто он решил забрать и то, и другое. Такое случается.

- Ох, бедная моя, это ужасно! – воскликнула Фрэн.

- Это было ужасно и к тому же давно. – отмахнулась та.

- И, позволь спросить, как ты отнеслась к этому месту сначала? – сощурившись спросила Фрэнсис.

- Я приняла это как должное. – просто ответила Энжелин. – Заслужила, наверное.

- Ты… ты просто убиваешь меня! Такое смирение… – покачала головой та. – Ты что, грабила пенсионеров?

- Конечно, нет. – засмеялась Энж. – Но я не была и пай девочкой, Фрэнни. Я сделала очень многое, чтобы меня не обижали. И как заведено среди не очень умных и дальновидных людей, я сама стала нападать на других в память о том, что когда-то делали со мной. Круговорот воды в природе.

Фрэнсис скривилась.

- Слушай, но ты ведь не стираешь больше, на тебе сегодня не было этой дурацкой одежды… – она дернула себя за штанину.

- Я отработала прачкой три года. – объяснила Энжи. – А сейчас присматриваю за детьми. Работа непыльная.

- А дети, полагаю, не стирают. Им, вроде, нечего стирать.

- Дети играют. – многозначительно заметила та. – И ты, наверняка, припоминаешь, что именно дети – одни из самых жестоких существ.

Фрэнсис смущенно хмыкнула и пожала плечами.

- А моя работа просто сводит меня с ума.

Она вспомнила мисс Брэйл, истекающую кровью и то, как она спокойно прощалась со своей не принесшей ничего, кроме боли и унижений жизнью, и поежилась.

- Это очень тяжело…. А главное, никогда не знаешь, когда это закончится. Не знаешь, сколько ты там наворотила.

Энжелин кивнула и сменила тему. И смерти не стало, ну хотя бы на некоторое время. Они сидели и болтали, как ни в чем не бывало, будто подруги, не видевшиеся десятки лет. Конечно, за один такой разговор, всю жизнь не перескажешь, но впереди у них было еще много таких вечеров. Фрэнсис чувствовала себя счастливой от того, что теперь не одна, и каждый день сможет надеяться на кое-что хорошее. Они обе снова смеялись, а смех бесценен, особенно в таких местах. Его практически не может быть.

- Вы все писатели немного того. – заключила Энжелин. – Живете в нескольких мирах одновременно. Можете спрятаться в любой момент в одном из них, чтобы восстановить силы. Но в этом есть и проблема, Фрэнни. Вы не можете жить полноценно нигде, в том числе, и в реальности. Вы знаете, чего хотите. Имеете возможность проецировать все свои фантазии в своих выдуманных мирах. Можете посмотреть их в работе, можете оценить все за и против, проследить будущее – любые его повороты. Но реальность никогда не отдает подобное творение, потому что где-то в другом месте оно уже живет. Поэтому фантазеры никогда не получают то, чего хотят.

- Забавно. – хмыкнула Фрэнсис. – Но тогда рождается логичный вопрос…. Где, если не здесь, подобное место может быть?

- И вправду логичный, мой друг, – улыбнулась Энжелин с досадой. – Но никто не знает на него ответ.

- А вдруг здесь что-то не так? – предположила та и надо сказать, не без удовольствия.

- Я не знаю.

На этом они обе замолчали, каждая в своих мыслях, но ненадолго, потому что вскоре Энжелин сказала, что сейчас уже десять, а до корпуса Б, где она жила, идти около часа. Они договорились встретиться здесь же в семь часов завтра, и на этом с неохотой распрощались.

А что, если и впрямь здесь что-то не так?.. – подумала Фрэнсис.

Что за обнадеживающая мысль. Вдруг та девчонка… кажется, Дэбби поняла это и попыталась бежать? Поняла, что не должна быть здесь, что всё неправильно. А еще Фрэнсис прочувствовала другую странную вещь – всё, что говорила Энж, не было для нее новым. Она всё это знала. Просто забыла. Да и не особо задумывалась при жизни, почему не может иметь то, что хочет. И все это навело ее на следующую мысль – а сколько раз она вообще здесь бывала? И сколько сокрытых знаний таится в ее сознании? Ведь не может… ну не может быть так, чтобы Послесмертие ограничивалось этим…. А значит, есть что-то еще. Много всего.

☠ ☠ ☠

Прошло еще несколько дней. Несколько тяжелых дней. Фрэн оказалась абсолютно права, сказав, что никогда не знаешь, сколько ты там всего наворотила. Она и понятия не имела, что причинила боль стольким людям. Теперь за один рабочий день в ее руках могло перебывать до десяти различных видов одежды. Это могли быть незначительные, но болезненные обиды, нанесенные родителям, друзьям, да и вообще самым разным людям. Для кого-то они не играли вселенской значимости, а для кого-то были последней каплей. Так что, послав к черту какого-нибудь мерзкого таксиста, нельзя быть уверенной до конца, что потом он не слетел с моста, потому что именно твое оскорбление переполнило чашу его терпения и довершило процесс многолетнего самобичевания и неудовлетворенности собственной жизнью. Кто-то разрушает твою жизнь, но и ты разрушаешь чью-то. Об этом надо всегда помнить. Возможно, одно только понимание уже является спасением из многих ситуаций.

Единственной отрадой тех тяжелых дней были встречи с Энж. Они, правда, не говорили больше ни о чем серьезном, потому что у Фрэнсис просто не находилось сил. В основном они обсуждали отвлеченные темы, касающиеся жизней, которые имели. Правда, однажды Фрэнсис затронула тему одного звонка, потому что чувствовала – пятнадцатое не за горами. Энжелин отреагировала без энтузиазма, сказав, что это было очень тяжелое испытание, как для нее, так и для ее родителей. Также она объяснила, что все звонки в основном организуются таким образом, чтобы они приходились на время сна тех, с кем связываются. Но вообще, всё происходит в зависимости от того, к чему готова принимающая сторона. Если уклад психики позволяет прямой звонок, значит, так и происходит. Фрэнсис еще спросила про медиумов, но Энж отмахнулась, сказав, что медиумы лишь настраиваются на уклад психики клиента и говорят по сути то, что скрыто в его же черепной коробке.

Тогда… – подумала Фрэнсис. – Это лишний раз доказывает, что человек, где-то там, обладает всеми необходимыми знаниями о своей судьбе.

Вообще она не верила в судьбу. Ведь, в конечном счете, судьба и право выбора – далеко не противоположенные друг другу вещи. Потому что, сколько бы не было у человека альтернативных дорог, он сам выбирать по какой идти. Очень часто Вселенная подсказывает, какая линия лучше, но она никогда не давит, не заставляет. Единственное, всегда хочется думать, что есть все-таки некоторые неизменяемые точки, как например встреча со своей любовью, рождение ребенка или смерть. Ведь мысль о том, что можно остаться до конца своих дней одинокой из-за своей глупой ошибки выбора – кажется просто невыносимой и абсолютно несправедливой. Хотя с другой стороны, не это ли реальность?

А еще через день произошла одна очень удивительная и приятная вещь. После тяжелейшего рабочего дня, наводненного лицами и случайными ошибками, Энжелин дала Фрэнсис электронные часы с двадцатичетырехчасовым форматом и датой. Было четырнадцатое – отметила она с замиранием сердца, а это значило, что завтра в 6:15 утра произойдет самое важное событие ее теперешней жизни. Право на один звонок. Один звонок домой. Подумать только, она услышит голоса своих родителей!

Энжелин сказала, что эти часы – подарок Часовщика. И это было так необычно, особенно здесь, где всем друг на друга, вроде, плевать, что Фрэнсис пообещала себе сходить в корпус Б и поблагодарить его. Теперь тонкую кисть украшали целых две пары часов.

Той ночью Фрэнсис не впала в забытье, не пыталась даже отдохнуть – просто села на кровати, прислонившись к черному крестику, поставленному ею на стене, и принялась ждать. Когда ты ничем не занят, и сознание не блуждает по закоулкам воображения, время тянется ужасно долго. Оно чувствуется на ощупь, хотя по идее, дела здесь должны обстоять совершенно иначе. Фрэн всегда думала, что на другой стороне, время не играет никакой роли – только Вечность, но она не нуждается в том, чтобы отсчитываться секундами, минутами или часами.

Фрэнсис практически не отрывала глаз от часов… от обоих сразу. Из-за этого время тянулось еще медленней, а паранойя распахнула свои удушающие объятья. Может, надо было накануне подойти в регистратуру и напомнить, что у нее в 6:15 будет звонок? Или сейчас надо куда-то идти? А что если она проворонила свой единственный шанс связаться с матерью и отцом? Шанс успокоить их – сказать, что с ней все в порядке? Но с другой стороны мисс Брэйл была тогда так убедительна, сказав, что это всё – ее забота. А вдруг она сказала как-то по-другому? Вдруг Фрэнсис ее неправильно поняла? Вдруг мисс Брэйл просто забыла? Всё… так продолжаться не могло! Эти мысли делали из нее психопатку.

Наконец, обе пары ее часов показали шесть, и впереди остались самые долгие пятнадцать минут за всю историю Ожидания. Ее уши находились в колоссальном напряжении. Фрэн была готова выбежать в коридор и ждать там, но вряд ли ее учительница отнеслась бы к этому с воодушевлением, а расстраивать ее не хотелось совершенно. И вот он долгожданный момент! Фрэнсис услышала отдаленные шаги… уверенные громкие – так ходила ее бывшая учительница математики. Обычно, заслышав их, школьники врастали в свои стулья и вытягивали спины, словно струны, а лица напряженно выражали внимание.

Дверь отварилась, и вошла Катарина Брэйл, держа в руке красный старомодный телефон. У них в семье тоже имелся похожий, но только синий – правда, это было очень давно. Странно, но за этим телефоном не тянулось длинного провода.

- Доброе утро, мисс Макэванс. – поздоровалась та и положила телефон на кровать.

- Доброе утро, мисс Брэйл. – облегченно и радостно отозвалась Фрэн.

- Максимальное время разговора – десять минут.

- Десять минут… – разочарованно повторила та.

- Не забывайте, Фрэнсис, что ваши родители сейчас спят, а во сне за десять минут можно пережить события целого дня. Да и вам вполне хватит отпущенного времени, чтобы сказать самое важное.

- Наверное. – приветливо улыбнулась Фрэн. – Мне просто набрать номер?

- Да. – кивнула Брэйл. – Просто наберите номер. А я тем временем подожду вас за дверью.

- А я смогу поговорить только с кем-то одним?

- Да. Только с тем, кто снимет трубку. – увидев озадаченное лицо своей бывшей ученицы, она пояснила. – С тем, кто в большей степени настроен на вашу волну.

- Ясно. – кивнула та, нервно поглядывая на телефон.

- Я должна проинструктировать вас о правилах, но я думаю, вы поймете и согласитесь с ними. Вы не имеете права разглашать любую информацию о месте, где вы сейчас находитесь. Разговор будет незамедлительно прерван, а вас накажут.

- То есть разговор прослушивается? – не поняла Фрэн.

- Ваше сознание, мисс Макэванс, часть одной огромной системы. Вы сами себе цензор. Ваша совесть контролирует его, и именно она не позволит вам сделать необдуманный шаг… она же потом вас и накажет. Вам понятно?

- Вроде… – задумчиво ответила та, понимая теперь, как правы были люди, говорившие обидчикам, что причиненное останется у тех на совести. Ах вот оно как всё на самом деле устроено?.. Вечно взведенный курок внутри, и дуло во рту.

- Вам бы лучше поторопиться, Мисс Макэванс, сейчас ровно 6:15. Вы тратите ваше же время.

- Да-да, конечно. – отозвалась Фрэн, схватив трубку и спешно набрала номер на диске красного телефона без провода.

Катарина Брэйл покинула комнату, оставив свою бывшую ученицу в одиночестве. Раздались гудки, и Фрэнсис затрясло от напряжения и неизвестности, но в то же время и от радости. А вдруг никто не возьмет трубку?

- Пожалуйста… пожалуйста… – шептала она себе под нос, вертя вокруг пальца крученый провод, соединяющий трубку с самим телефоном.

- Я вас слушаю… – проговорил сиплый замедленный голос. Создалось впечатление, что его обладательницу разбил инсульт, и она теперь с трудом восполняет утерянные функции.

- Мама?! – не узнала Фрэнсис, а потом крикнула, словно бы что-то очень долго копилось у нее внутри, и теперь набрало достаточно мощи, чтобы вырваться наружу. – МАМА!!!

☠ ☠ ☠

Лили Макэванс с трудом представляла, как пережила эту неделю. Эдвард помогал, как мог… хотя ему самому была нужна помощь. Он взял отпуск, и когда Оливер Диксон начал что-то возражать, ссылаясь на какой-то гиперважный проект, Эдвард просто ударил его. Ударил так, что его начальник пролетел полкомнаты и разбил головой монитор компьютера. Вряд ли Эд мог рассчитывать теперь на возвращение, но ему было плевать. Он не надеялся даже на возвращение к жизни. Они с Лили просто заперлись в своем доме и тихо ждали, что будет дальше. Раньше такие слова, как смерть, морг, крематорий и кладбище были под негласным запретом в их доме. Теперь же они закружили их в своем тошнотворном водовороте. Макэвансы никому не сказали о трагедии в их семье и никого не позвали на похороны. Ну а сами, скорей тупо и безэмоционально, простояли церемонию и потом поспешно вернулись домой, чтобы запереться и тихо ждать. Ни один из них не понимал и не принимал суть происходящего. Всё это было не более, чем самая страшная галлюцинация во Вселенной. И они оба относились к тем редким людям, которым легче провести жизнь в сумасшедшем доме, нежели смириться с тем, что преподнесла жизнь. И это не слабость, а наоборот, жажда действовать, жажда бороться и пусть даже с ветряными мельницами. В конце концов, всё это – большая и чужая иллюзия.

Однажды когда-то давно Лили читала своей дочери историю про Дон Ки Хота, и та постоянно плакала от жалости к нему. И тогда Лили пришлось сказать, что этого человека никогда не существовало, что всё это – выдумка писателя. И Фрэнни спросила – зачем же писать книжку, если та лжет, а затем добавила, что мир слишком большой, и в нем вполне может найтись место для каждой выдумки. Ей было всего лет шесть, но, тем не менее, она заставила Лили задуматься о многом тогда, как впрочем, и сейчас. Заставила перечитать все ее сказки, гадая, в какой из них сейчас Фрэн…. Всю неделю Лили листала страницы в надежде на знак, но не получила его, и это могло значить только то, что Фрэнни где-то в другом месте. Но это не стало разочарованием, а лишь небольшой отсрочкой, потому что они называли себя мистической троицей – не расколоть, не развести. Говорят – то, во что ты веришь, может ожить. А если не верить в смерть? – раздумывали МакЭвансы, продолжая искать пути и лазейки.

В округе, конечно, знали о той аварии, но помалкивали… особенно после того, как Эдвард выкинул с порога семейство Руни с их дворнягой и яблочным пирогом, пришедших выразить соболезнования.

- Да он свихнулся… – шептали люди, но очень тихо и недолго, потому что в свете последних событий, когда Эд покалечил своего Оливера Диксона, желание посудачить о Макэвансах пропало напрочь, и даже у самых смелых или глупых.

Дни давили из них соки и внутренности, но они не сдавались, потому что их было двое. Они походили на пару киборгов, попавших в сказку о синей птице Мориса Матерлинка. Они шли за ней. Смело, глупо, медленно, но они шли вперед. Ведь движения назад не бывает. И этой ночью, ложась в постель, они не представляли, что, наконец, сделают ощутимый шаг… не представляли, что все, наконец, обретет смысл.

Лежащие бок о бок Макэвансы видели один и тот же сон и равноправно участвовали в действии, вопреки словам Катарины Брэйл… вопреки вообще всему. Но они ведь были особенными, мистической троицей со своим семейно-родственным каналом.

Лили и Эдвард стояли в голубом зареве – дивной смеси неба, тумана и незабудок… целого поля незабудок. Какой красивый сон… – думала Лили вполне осознанно. Да, здесь она могла ценить красоту, хотя прошлая неделя смазала рамки между красивым и уродливым. Все стало одинаковым, но здесь… здесь все казалось действительно прекрасным.

На фоне мягкого голубого сияния вырастали полуразрушенные римские колонны и арки, но они превосходили раз в пять обычные, словно выстроенные для Гулливера. Если бы незабудки и трава не оставались нормального размера, то Эдвард решил бы, что в этом волшебном сне он превратился в кузнечика или еще какую-нибудь букашку. Он смотрел на свою жену и видел, что впервые за все это время, в ее глазах появился интерес. Она с нескрываемым любопытством бродила от одной колонны к другой, гладя ладонью по рифленой поверхности. Он был счастлив видеть ее не в ступоре, качающуюся, словно маятник над книгами Фрэнсис. Счастлив и потому что сам еще помнил, как восхищаться чему-то… этому голубому сиянию и туману, легшему у подножья исполинских колонн и арок, разрушенных почти наполовину. Они были так изумительно прекрасны. Сон и не сон одновременно. Эдвард и Лили понимали, что спят, но полностью контролируют сознание, и действительно такое бывает, но крайне редко.

Поражали цвета, потому что, на самом деле, они казались ярче раз в пятнадцать-двадцать, чем во время бодрствования. Как будто МакЭвансы всю жизнь проходили в солнечных очках с очень темными линзами, и теперь, наконец, сняли их. Этого нельзя описать, этого нельзя передать. Это можно только увидеть. Такой необычный сон! И, вдруг из-за следующей колонны появилась она…. Сначала встревоженное улыбающееся лицо, а потом и вся ее хрупкая фигурка.

- МАМА!!! – крикнула она, что было силы. – ПАПА!!!

- Фрэнни?.. – одними губами произнесла Лили и бросилась навстречу, спотыкаясь и еле удерживаясь на ногах.

- Фрэнни!!! – кричали они с Эдвардом наперебой, но как-то хрипло и слабо, как будто все силы ушли от неожиданности и изумления.

Во сне так бывает, когда тебе надо закричать, чтобы спастись от кого-то или позвать очень нужного человека, а не получается, потому что тебя вдруг подвели голосовые связки. Ты сипишь, надрываясь, но ничего больше этого предложить не можешь. Говорят, такое снится, если ты переоцениваешь свои возможности и в тайне боишься, что с чем-то не справишься. А может, у них просто от счастья дыхание перехватило….