Я гражданин Советского Союза (стр. 2 )

_________________________________________________________________

*”Поджег” (ударение на первом слоге) изготавливался из медной трубки, забитой свинцом с одного конца. Если её прикрепить к деревянной рукояти, получался пистолет. Немного пороха, пыж, одна дробина и можно стрелять по воронам. Пацаны варили их на костре и с удовольствием ели. Бабушка с Люсей этого не знали, а я Димину тайну не выдавал.

Когда начался урок Нфёд достал *трубочку и незаметно для учительницы стал обстреливать сидящих впереди ребят. Мы с Чижиком раньше никогда не заискивали прежде перед ним, и он, конечно, желая проучить нас, один раз попал в Чижика и два раза мне в голову. Хотя мне было страшно (Нефёд ведь был сильней меня), но я прямо на уроке, подошёл к нему и ударил по лицу ладонью. А дальше, сцепившись, мы уже катались по полу, а учительница, охая, нас пыталась разнять. Урок, конечно, был сорван. История закончилась тем, что пришёл директор, долго разбираться не стал и нас с Нфёдом отправил за родителями.

Родители появлялись дома один-два раза в неделю, чаще поздно вечером и рано уходили, когда мы ещё спали. Поэтому дома я никому ничего не рассказывал и уходил, как обычно, в школу, но три последующих дня пришлось провести в историческом музее ( там не требовалась плата за вход). С Чижиком мы встречались после уроков. От него я узнал, что учительница каждый день спрашивает обо мне, а Нефёда мать забрала из школы совсем. Оказалось, его отец погиб на фронте, семья очень бедствовала. Мать часто болела, и они со старшей сестрой после школы ходили продавать на базаре семечки. Нефёда было немного жалко, как будто в этом была часть моей вины.

За три дня музей опротивел, нужно было найти выход из трудного положения. Однако, всё решилось само собой. Возвращаясь из “школы”, у дома встретил Люсю.

- Иди, там тебя отец ждёт,– сказала она с ехидной улыбкой.

Отец действительно ждал, врезал мне пару раз ремнём по заднице и уехал на работу. А вместо родителей в школу сходила Люся с бабушкой.

С тех пор с Чижиком мы стали “не разлей вода”. Его уже никто в классе не мог обидеть, я был его щитом, а он увлёк меня книжками, шашками, шахматами и с ним мы часто делали уроки вместе, или рисовали. Но меня по-прежнему тянула “улица”, где были другие друзья. Об улице я расскажу немного позже.

Четырёхэтажное кирпичное здание школы представлялось большим, но серым и неуютным. Здесь учились от первого до десятого класса, здесь я впервые стал ощущать требования, предъявляемые нам взрослыми людьми, более важными, чем родители. Это были учителя, которые могли вызывать родителей за нашу провинность, директор школы, военрук (бывший фронтовик), физрук (тоже бывший фронтовик), старший пионервожатый (кто-то из старшеклассников).

В третьем классе дети становились пионерами, представляющие первые организованные отряды советскойдетей. Пионеры это мальчики и девочки, которые должны уже знать врагов советской власти и достойно продолжить дело Ленина-Сталина. Помню, как было жалко Павлика Морозова, когда учительница читала нам рассказ о его гибели (говорили, в женской школе одна девочка даже заплакала). Наша пионерская дружина называлась его именем.

Книгу “Тимур и его команда” и другие книги Гайдара в нашем классе прочитали многие ребята. Поэтому Тимур оставался долго нашим героем и примером настоящего пионера.

Новые пионеры-герои приходили вместе с войной. Читая книги о них, нам хотелось быть на них похожими, но только чтобы оставаться всегда живыми. Мысли эти в определённой мере дисциплинировали детей и рождали не очень понятные представления о долге в нашей повседневной жизни. Всё это заставляло в школе держаться несколько сдержанней, меньше шуметь и бегать на переменах, но вне школы о своей причастности к пионерии вряд ли кто-то вспоминал.

______________________________

*Трубочка (чаще медная) диаметром около 0.5см и длиной около 10 см позволяет выдувать пульку из кусочка жёванный бумаги на расстояние 5-7 м.

К праздникам под руководством учителей всегда готовилась, так называемая, самодеятельность: песни, стихи, маленькие пьесы, физкультурные выступления в виде “пирамид”. В “пирамидах” участвовали ребята старших классов, но я один раз тоже был в их составе – меня поднимали в положении “мостик” на самый верх пирамиды и все вместе мы кричали:

– Спасибо товарищу Сталину за наше счастливое детство.

Когда на тебя смотрит весь зал, невольно испытываешь чувство гордости за себя, за свою страну и за товарища Сталина, защищавшего нас от немцев.

В четвёртом классе появилось больше уверенности в манерах поведения, школьная среда уже была привычной, появилось много друзей даже из старших классов. С Димой встречались редко, у него были свои дела, да и класс мой располагался двумя этажами ниже.

Зимой мы с Женей Алмакаевым, с которым жили в одном доме, приспособился добираться до школы на лыжах и яф обычно ставил их в углу классной комнаты. Через некоторое время в этом углу появилась ещё одна пара лыж, а потом ещё две. Когда учительница нас за это похвалила, было приятно сознавать себя впереди других.

Лидерство моё в классе и дружба с Чижиком, в конечном счёте, вышли мне “боком”. Я перестал особенно напрягаться на уроках. Контрольные мне помогал делать Чижик, да и домашние задания всегда давал списывать. Он был лучшим в классе по успеваемости, его учительница ставила всем в пример. Что из этого вышло, вы узнаете из раздела 2.

“Улица”. во время войны в жизни каждого мальчишки, во многом предоставленных самим себе, оказывала большое влияние. Многие ребята остались без отцов уже в самом начале войны, а их матери работали на военных заводах иногда сутками. “Улица” учила выживать и формировала характер в среде таких же, как ты сам. Естественно, природные данные, то есть физические и умственные способности, имели в то время первостепенное значение. Как правило, для детей младшего возраста важней были физические способности, которые определяли место в кругу общения.

Круг нашего общения в посёлке им. Урицкого во многом определялся авиационными заводами, где работали родители, поэтому дети в нашем *городке хорошо друг друга знали, некоторые ещё по Воронежу, и вместе проводили время после школьных занятий. Понятно, что место своё в ”обществе” часто нужно было отвоёвывать кулаками. Я в своей возрастной категории разобрался быстро: у меня противники были не очень крутые. Диме же пришлось трудней. Самым трудным оказался Додка Белявкин, с которым ему пришлось не один раз выяснять отношения. Последняя их “встреча ” (я тогда был среди зрителей) длилась около часа, до первой крови, и закончилась в ничью. В конечном счете, они всё же стали друзьями.

Когда наши Урицкие пацаны “притёрлись”, они считались самыми сплочёнными в городе и делились между собой лишь по возрастной категории.

У Димы вначале была ещё одна компания, вне посёлка (Додка в неё тоже входил). Чем они занимались, мы, “салаги ” долго не знали. Но постепенно всплывали догадки об их уголовной направленности, что я стал отмечать по некоторым косвенным признакам.

Вот один из них. Мой ровесник Жорка Пряников был задира, умел всегда напустить страху на противника. Он, однажды, возле клуба им. Сталина, куда мы ходили в кино, задрался с пацаном с **Киноплёнки. Тот Жорку ударил, а когда я подбежал, вытащил бритву.

___________________________________________

*Наш городок заселяли семьи тех, кто имел отношение к авиазаводам, включая весь инженерный состав вплоть до директоров и тех, кто работал на конвейерах по сбору моторов и самолётов. Самое непосредственное отношение к этим заводам имели известные авиаконструкторы Туполев, Поликарпов, Ильюшин. Под пос. Урицкого мы всегда подразумевали наш городок, хотя посёлок был значительно больше.

**О Киноплёнке, соседнем районе, говорили, что там живут “одни урки”.

– Не подходи, попишу,– процедил он сквозь зубы.

Я, конечно, струхнул и замер. Но в этот момент подошёл его дружок постарше и заорал на него:

– Ты что не видишь, это Димкин брат?

И оба они стали разговаривать со мной как с приятелем, но мы с Жоркой разговор не поддержали и заторопились домой.

Стал я также замечать, что меня побаиваются некоторые пацаны постарше, что позволяло мне несколько наглеть, рассчитывая на брата. А среди своих ровесников был, можно сказать, атаманом.

Второй случай, можно сказать, напугал. Как-то на строительном складе за железной дорогой, где сторожей никогда не было видно, мы играли в прятки. Там лежали штабелями доски и валялись трубы большого диаметра, в которых удобно было прятаться. В самый разгар игры вдруг послышалось два близких выстрела в воздух. Через минуту из-за штабеля досок выбежал напуганный Дима:

– Где укрыться?– крикнул он.

И, не дожидаясь ответа, нырнул в трубу, откуда я только что вылез. Ещё через пару минут появился милиционер с наганом в руке:

– Пацаны, куда он побежал? Говорите скорей.

Мы, конечно, дружно загалдели и указали в сторону бугра, за которым начинался лес. Милиционер туда побежал, а Дима вылез и ушёл в другую сторону.

После он по секрету мне признался, что воровал с прилавка магазина рыбу, хотя знал, что за воровство продуктов питания в военное время сильно карали. Дима был исполнителем, наводчиками и на “шухере” стояли другие.

Диминой “крышей”, как я потом узнал, был Паша Епишен, сын главного технолога завода. Его мы знали по Воронежу, он жил в соседнем подъезде нашего дома. В Казани Паша уже работал и должен был в 45-м призываться в армию на войну. По складу Паша был добряк и весельчак, а я и Дима, как он часто шутил, были ему родственниками.

Иногда он сажал меня на раму своего велосипеда, и мы ехали в лесопосадки, вместе с бежавшей следом ватагой моих сверстников. Паша брал бидон пива, напивался до отключки и спал, пока мы играли в войну. Один раз, дожидаясь его пробуждения, я углем нарисовал ему усы, брови, баки, мне ведь всё позволялось. Было очень весело на обратном пути встречать улыбавшихся прохожих и, особенно, когда он завернул к своей подруге договориться о вечерней встрече.

Пути наши давно разошлись, но я никогда не мог понять, как человек, не способный, по нашему мнению, кого-то обидеть, мог быть “крышей” жуликов.

Дима много раз со своей компанией ездили в Юдино, где скапливалось много трофейного оружия. Цепляясь за товарняки и спрыгивая на ходу, Дима с друзьями привозили иногда наган, или автомат, даже один раз две гранаты. Эти *опасные игрушки были в ходу среди его ровесников. Периодически доходили слухи, что кое-кто из старших пацанов погибал от разрыва гранаты или случайного выстрела. Дима на чердаке долгое время хранил пулемёт Дегтярёва, пока кто-то его не украл, за что мне досталась оплеуха. Но, честное пионерское, это не я продал брата.

У моей ватаги были свои интересы, которые к трофейному оружию не имели отношение. Правда, поджиги были у многих из нас, так как охота на ворон входила в круг наших “дел”.

Летом мы любили играть в войну в лесопосадках, которые начинались сразу за железнодорожной линией, в лесу собирали грибы, ягоды. В посёлке бездельничать не приходилось тоже. Наиболее интересным было **огородное дело, когда нужно было пополнять запасы продуктов, съедобных в сыром виде (огурцов, моркови, подсолнухов и пр.). Для этого на “шухере” выставлялись посты и устанавливались знаки оповещения. Украденное складывалось в бункере, вырытом для этих целей за линией, и там на нашем диетическом питании можно было оставаться хоть целый день.

____________________

*В конце войны появился строгий приказ о сдачи имеющегося у населения трофейного оружия.

**Огородами вначале были засажены все свободные места в посёлке, даже дворовые площадки.

Работы в нашей компании хватало всем, а район действий был довольно обширный, поэтому часто кто-нибудь из взрослых по долгу ходил по посёлку, разыскивая своего ребёнка. Война от нас была где-то далеко, она доходила только через радио, книги, газеты и разговоры взрослых. Голод тоже нас обошёл – картошки и хлеба хватало. Что ещё нужно?

Летом совершалось один-два похода за порохом. В пяти километрах от посёлка за лесом была пороховая свалка, которую периодически сжигали, что больше походило на взрыв. Однажды в этот момент мы оказались на расстоянии ста метров и в панике кинулись кто куда. Страхов тогда натерпелись много и долго после этого за порохом не ходили.

Обычный порох нужен был для “поджигов”, но ещё нужней считался порох для “Катюш”, в виде зелёных макаронин, которые были у нас в ходу под названием “шутихи”. Если поджечь “шутиху” с одного конца, то она летает в воздухе, дёргаясь в разные стороны как живая, и, самое интересное, притягивается теплом человеческого тела. Вы бы померли со смеху, если бы увидели, как подпрыгивал и орал от страха старый дед-татарин, сторож хлебного магазина, когда мы ему подкинули “шутиху”. Эта “операция” тогда проводилась в отместку за то, что он часто прогонял пацанов с крыши склада – длинного и довольно высокого сарая на территории магазина. Залезть на сарай и прыгнуть с крыши считалось у нас проверкой на смелость.

Нужно сказать, малограмотный дед только с вида казался злым, что не сразу понимаешь. Не редко он детям помогал без очереди брать *хлеб, за которым утром выстраивались длинные очереди с 5-6 часов.

В жаркие дни многие мальчишки бегали на “клубское” озеро – небольшое и не очень чистое, располагаемое возле клуба им. Сталина, недалеко от дома. На озере даже

имелась бесхозная лодка без вёсел, с которой можно было понырять, если умеешь плавать. Моим учителем плавания, как я потом узнал и Диминым тоже, был Козёл–Садист (Женя Козлов, парень лет 16-ти из нашего дома). Его метод можно назвать одноразовым, он своих учеников выбрасывал из лодки и с улыбкой следил, чтобы только не тонули окончательно. Что подразумевается под словом Садист, я не знал, но догадался, когда увидел как Козёл, схватив кошку за хвост, бил ею об угол дома.

Более солидным местом для купания считался всё же “карьер”, представлявший глубокий и обширный котлован, где брали песок для строительных нужд. В стороне от работавших экскаваторов и временных построек в котловане образовался довольно большой водоём с родниковой водой и высоким берегом с одной стороны. Прыгать голым в воду с этого берега, а потом поваляться на горячем песке для мальчишек было большим удовольствием.

Из нашего посёлка туда нужно было идти вдоль железнодорожной линии километра три, что представлялось довольно большим расстоянием. Уходили обычно, на весь день и брали с собой кусок хлеба с огурцом. На “карьере” собиралось иногда много незнакомых пацанов с разных мест, поэтому нужно было хорошо следить за своей одеждой. Хотя единственные трусы на теле трудно назвать одеждой, но следить приходилось всё равно, иначе какие-нибудь “шутники” зароют их в песок или завяжут в смоченный водой узел. Не каждый сможет потом развязать этот узел.

Такую шутку однажды сыграли со мной. Пропали трусы, мне пришлось голым бежать вдоль линии до самого дома, прячась от редких пешеходов в кустах. Хотя в подъезд заскочил никем не замеченным, в квартиру на третий этаж подниматься не решился, боялся встретить соседей. В этой ситуации ничего лучшего в голову не пришло, как загородиться дверью подъезда. Сколько я так простоял, сказать не могу, но долго, пока с “карьера” не вернулись остальные ребята и Женя Алмакаев, мой дружок с первого этажа, не позвал бабушку.

_____________________________________________________________

*Хлеб, как все продукты, выдавали по карточкам. Просроченные или утерянные карточки не восстанавливались. Хлеб на прилавках не лежал, его привозили два раза в неделю и утром разбирали.

По окончании третьего класса я, вместе с Люсей и Димой одну смену провели в пионерском лагере на берегу Волги. Люся, как пионервожатая, уехала на несколько дней раньше. Поэтому мы с Димой сами добирались последним пароходом и уже в темноте пришли в лагерь. Люся нас весь этот день ждала, поругала за позднее прибытие и уложила рядом с собой в палатке своего отряда.

Утром мы с Димой проснулись из-за того, что вокруг нас хихикали девчонки, Люси уже не было. Оказалось, в палатке были одни девочки и мы, как ужаленные, выскочили из неё в одних трусах под общий хохот. Дима тогда очень ругался с Люсей, но я на неё не сердился. Подумаешь, девчонки! Ну, что тут такого?

В лагере была жизнь очень интересной и необычной для детей моего возраста. Наш отряд в шутку назывался малышовым, но мы, как все в лагере, вставали рано по горну и бежали на зарядку, потом умываться на ручей и на построение перед завтраком, обязательно в белых рубашках и с красным галстуком. Старший пионервожатый после принятых рапортов от отрядных вожатых громко выкрикивал:

–  Пионеры, за дело Ленина-Сталина будьте готовы!

И все отряды также громко и дружно отвечали:

–  Всегда готовы!

После этого отряды по очереди заходили в столовую на завтрак.

Старший отряд ходил два раза в походы с ночёвкой, а мы без ночевки, но тоже интересно. “Старшаки” уже бегали за девчонками, а “малыши” по вечерам за ними следили и смеялись, рассказывая друг другу, “кто за кем и кто как”. Запомнился один эпизод на эту тему. Один из “старшаков” оказывал много внимания девочке другого отряда, но однажды перед ней опозорился. За обедом, когда все ели суп-лапшу, он чихнул, а из его носа вылезла лапшинка. Вся столовая взорвалась от смеха, смеялись тогда не только пионеры, но и вожатые. После этого парень, не выдержав позора, сбежал из лагеря домой. Вот что делает любовь, хоть и детская.

Дима был “фигурой” среди старших: хорошо играл в футбол, волейбол, быстро мог бегать, далеко кидал гранату и я, конечно, гордился своим братом и тянулся за ним.

Хотя мы были в разных отрядах, я часто спал рядом с ним, так как наши палатки стояли близко входами друг к другу. У него пустовало много свободных коек, и можно было с них взять матрац, чтобы дополнительно укрыться во время холодных ночей. Однажды я проснулся, когда Дима ночью, плохо соображая, отдавал своё одеяло соседу, а утром чуть не подрался с этим соседом. Долго даже мне не мог поверить, что сам отдал одеяло.

Из лагерной жизни запомнился ещё один день, когда приезжали ко многим детям родители. Было празднично и весело в лагере, а мне пришлось скрываться в овраге за палатками, даже на обед не пошёл. Перед этим я побил одного мальчика и боялся, что его родители теперь меня везде ищут. Но вечером на катере приплыли отец с матерью и мы всей семьёй поужинали на берегу Волги. Я вспоминал потом этот вечер, как большой праздник, и то чувство гордости, наполнявшее меня оттого, что у меня есть такой сильный отец, мать, сестра и брат и можно никого не бояться. Родители отплыли поздно, а мы, проводив их, уже в темноте отправились по своим палаткам.

В лагере была веселая и насыщенная событиями жизнь, рождавшая такие понятия как коллективизм, мальчишеская честь и дружба. Помнится, нас троих “малышей” директор собирался исключить из лагеря, если не сознаемся, кто ещё бегал с нами купаться ночью на Волгу. Он даже показал приказ об отчислении, а потом вдруг сказал:

–  Ну, ладно, ребята, я вас оставлю, если пообещаете не ходить на Волгу без вожатого.

Конечно, мы пообещали, а директор добавил:

–  А что других не выдаёте, хвалю.

И мы больше не бегали и другим не давали, ведь нам оказали доверие. В те времена дети нередко тонули в Волге.

С Димой у нас было много общих воспоминаний из лагерной жизни: нам больше всего нравились спортивные игры и песни под баян вечерами после ужина. У Димы был хороший слух, а у меня плохой. Он был среди исполнителей, а я среди слушателей и часто просил спеть мою любимую песню “На рейде морском ” Соловьёва-Седого с будившими воображение словами: “...пусть нам подпоёт седой боевой капитан”. Почему-то морской рейд представлялся в виде волжской пристани, а капитан суровым героем войны, похожим на начальника пристани.

Время в лагере проскочило быстро и не хотелось расставаться, особенно, “старшакам”. Многие из них договаривались о встрече в городе и о твёрдом намерении приехать в следующем году. А пока, прощай лагерь!

Лето лучшее время года, особенно, для мальчишек, потому, что в это время над ними не весит главная обязанность учиться. Летом проходила основная наша жизнь, связанная с интересными занятиями и приключениями. Война не сильно отражалась на детской психологии, даже тех ребят, в чьи семьи приходили похоронки. Этот груз ложился на взрослых, а материальная нужда стала привычной как для взрослых, так и для детей.

Помнится, очень много взрослых и детей собралось на похоронах отца Вадика Каркадинова, известного *лётчика-испытателя. Все шли за гробом, перед тем, как его увезли на заводское кладбище. Мать Вадика, обессиленную от горя, вели под руки две женщины, а Вадик (он был старше меня на два года) даже не плакал. Через пару недель он вместе с нами уже участвовали в операции “отдай топор”.

Вообще, Вадик был особых способностей мальчик. Он прочитал много книг, но никогда этим не хвастал. Его превосходство все мы ощущали за самостоятельность в суждениях на любую тему и невольно уважали. Днём Вадик возвращался из школы и оставался один до прихода матери вечером. Когда мы с Чижиком первый раз пришли к нему в гости, нас удивляло большое количество книг в книжном шкафу. Его отец был не только испытателем, но и **специалистом в области самолётостроения.

Главным преимуществом Вадика перед всеми была способность дальше и выше всех прыгать. В этом с ним никто даже из больших мальчишек не мог сравниться.

Немного расскажу про “отдай топор” – любимое развлечение в тёмное время.

Соседа Вадика по подъезду слесаря Гошу, который жил на первом этаже, мы частенько видели пьяного и дразнили, называя разными словами. Многих из нас Гоша запомнил. Один раз он, подойдя сзади, схватил меня за шиворот и после того, как я закричал от страха, швырнул в куст. Других ребят он тоже так пугал и мы всё время

думали, как ему отомстить. Научил Дима.

Простое приспособление с использованием иголки, к которой на короткой нитке

привязывается маленький груз (винтик или гаечка), а от груза идёт уже длинная нитка. Если иглу воткнуть в верхнюю часть рамы над стеклом и дёргать за длинную нитку, то груз будет ударяться о стекло. В темноте приспособление не видно, а длинную нитку можно тянуть издалека, хоть из подвала противоположного дома.

Теперь представьте операцию “отдай топор” с самого начала. Ритмичный стук в стекло и свет в окне гаснет. Небольшая пауза и снова ритмичный стук. Потом видим, как Гоша крадётся , чтобы ыглянуть из-за угла. Выглядывает. Никого нет и стука нет. Он уходит в дом и зажигает свет, стук возобновляется. Всё повторяется с самого начала.

____________________________

*При заводах лётчики-испытатели делали облёт всех самолётов перед отправкой на фронт

**Отец Вадика был из бывших политзаключённых, как и авиаконструктор Туполев.

в

В следующий раз Гоша уже не крадётся, а выскакивает из-за угла с топором. Опять никого не обнаружив, он долго стоит рядом с окном, соображая. Ждать надоедает, мы уже нагло стучим при нём. Гоша, как лунатик, начинает шарить по стёклам рукой, потом снова стоит, думает. Отходит немного от окна и случайно цепляет нитку, идущую к подвалу. Теперь атас! Мы выскакиваем из подвала с другой стороны дома и наутёк, кто куда. С тех пор такая операция при повторном использовании стала называться в честь Гоши “отдай топор”.

Зимой “улица” забирает, по понятным причинам, меньше времени, чем летом. Основное время связано со школой, чтением книг, играми за столом. Я часто бегал к Жене домой на первый этаж, где мы иногда часами рисовали после школы, пока с работы не приходила его мать. У Чижика, он жил в другом доме, мы тоже часто задерживались допоздна и после сделанных уроков до прихода матери обычно играли в шахматы.

На улицу в мороз не часто тянет. Кроме того, для зимы требуется определённое снаряжение, которого во время войны было мало и не каждому по “карману”. Лыжи мы с братом делали сами из тонких досок, носки которых, смоченные водой, загибали в отопительной батарее, оставляя так на одну-две ночи. Бабушка, видя наши труды, однажды дала мне три рубля на лыжи, и я планировал с Женей Алмакаевым поехать за ними в город. Под гарантию этой покупки Ваня Котов, мальчик из нашего класса, разрешил мне прокатиться на его лыжах. Представьте себе, я делаю первый спуск на нашей горе возле линии, падаю на трамплине и Ванина лыжа сломана. Обидно, конечно, но что поделаешь? В город пришлось ехать уже с Ваней и новые лыжи отдавать ему, а поломанные Ваня отдал мне. Дима отломанную часть скрепил куском жести, которая, правда, немного тормозила при скольжении, пока снова не отломилась.

На фабричных лыжах катались “богатые” ребята, а коньки – снегурочки были почти у каждого. Они довольно просто привязывались к валенкам, что позволяло катиться на них даже по плотному снегу на дорогах, зацепившись за грузовик. Почему грузовик? Да потому, что шофёрам грузовиков трудней замечать зацепившихся.

Этот “вид спорта” оказался самым популярным среди детей разного возраста. Кроме коньков, нужен был длинный крюк, чтобы не держаться за грузовик руками, а зацепиться за борт даже на ходу через головы других ребят. Хорошие крюки такие, как у моего брата, изготавливались из скоб, скрепляющих железнодорожные рельсы на стыках, и путевым обходчикам было много беспокойств зимой по поводу вредительства на линии.

Наша основная трасса от поселкового магазина до “трамвайки” составляла около двух километров по прямой дороге. Естественные повороты вначале и в конце трассы позволяли легко цепляться и отцепляться. На этих двух поворотах обычно и стояли наготове “спортсмены”, иногда довольно большими группами. Но и шофёры грузовиков тоже были на чеку, никто из них не хотел, чтобы ненароком покалечить пацанов, что не раз случалось. Иногда они останавливали машину и кого-нибудь из “спортсменов” ловили, тогда пара затрещин ему всегда обеспечивалась.

Ещё больше следовало опасаться верёвки, которую какие-нибудь шутники натягивали поперёк дороги на небольшой высоте. Машина проезжала, а все зацепившиеся падали. Такая шутка в иных случаях без травм не обходилось тоже.

Поэтому удачно зацепиться, остаться незамеченным для шафёра и вовремя увидеть верёвку требовал опыта и даже мастерства.

Такое интересное занятие для меня длилось недолго и оборвалось в результате случая, о котором я не могу не рассказать.

Как-то после уроков я выскочил из дома, чтобы прокатиться на коньках с Диминым крюком. Бабушка видела мою экипировку, что-то крикнула вслед, но я не расслышал. На нужном повороте никого не оказалось и сразу же удалось зацепиться за полуторку. Хорошо доехал и довольный собой отцепился перед трамвайкой. В этот момент за шиворот меня кто-то схватил. Кто-то оказался милиционером, мильтоном по-нашему. Он пару раз дал пинка под зад и повёл в отделение, до которого нужно было проехать один пролёт на трамвае. Так получилось, что к остановке подошли два трамвая в обе стороны. Мильтон немного зазевался, чем я воспользовался и резво шмыгнул на другой трамвай, который уже тронулся. Теперь все в порядке, можно было помахать мильтону ручкой. Для возвращения в посёлок мне уже перехотелось из-за переживаний цепляться и я потихоньку покатил на своих коньках. И вдруг от сильной оплеухи полетел в сугроб на обочине дороги. Надо мной ревел разъярённый мильтон, выражаясь известными словами. От страха я даже написал в штаны.

– Если ещё побежишь, гадёныш, прибью, – предупредил мильтон.

В этот раз он привёл меня в отделение и с силой швырнул в стенку полутёмной комнаты, где на полу сидели и лежали несколько молодых ребят и пьяный мужик. Не стану описывать своего состояния в тот момент, думаю, не так уж трудно представить, что в таких случаях чувствует девятилетний мальчик, которому грозит, как я думал, тюремное заключение.

Потом в комнату несколько раз заходил другой милиционер, что-то у кого-то из нас спрашивал и надолго ушёл. Я уже засыпал, когда в соседней комнате услышал голос Люси и тут же встал с пола, а минут через десять меня вывели и отдали Люсе с бабушкой. Дома уже глубокой ночью, когда бабушка меня мыла в корыте на кухне, пришёл отец с матерью. Отец, конечно, тоже рявкнул и даже газетой хлопнул по голове, но было уже не так страшно после всего испытанного в этот день. Да и бабушка заступилась, вытолкала отца из кухни за дверь.

А Дима даже не проснулся, он только на другой день узнал о случившемся, немного посочувствовал мне, а на крюк махнул рукой..

Этот случай, по-видимому, заставил родителей купить нам с Димой по паре лыж и мы оба “завязали” с коньками. Прыжки с трамплинов на лыжах оказались более привлекательными, чем коньки. Дима даже прыгал с большого трамплина на “карьере”. Я тогда стоял внизу и очень за него боялся, ведь на том трамплине не многие могли прыгать.

Для меня Дима был эталоном настоящего парня, на которого мне хотелось быть похожим. Может быть, я тоже постепенно приобщился бы к его друзьям, некоторые из которых навсегда связали жизнь с уголовным миром. Через много лет Дима часто рассказывал, что его спасли девчонки нашего двора. Одна из них, Рита Скоробогатова ему очень нравилась. С некоторых пор он и ещё трое ребят его возраста стали часто проводить время в нашем дворе, где организовали площадку для волейбола на месте бывшего огорода. Постепенно двор стал похож на детско-молодёжный клуб, где собиралось много мальчишек и девчонок из других дворов. Шумные игры иногда беспокоили жителей, из-за чего приходилось уходить на школьный двор (моей прошлой школы), или в рощу возле леса. Теперь, когда играли в войну, нас было не 10-15 человек, как раньше, а 20-30 да ещё несколько судей.

В нашей квартире заработала секция бокса. В конце войны мы стали жить получше и отец, зная наши наклонности, купил две пары боксёрских перчаток. В Люсиной комнате было попросторней и когда Люси не было, мои друзья там развивали свои боксёрские способности по методике “кто что знает”. Другими словами, лишь бы подраться, но между нами тогда уже были отношения, не позволяющие ссориться.

Запомнилась ночь 9 мая 45-го года. Мне казалось, что на нашем дворе тогда собрался весь посёлок, дети и взрослые. Все мы были одна советская семья, все одинаково радовались победе и концу войны. Эту радость передать словами невозможно, но, думаю, она понятна многим людям.

В Казани мы прожили ещё два года, полных надежд на счастливое будущее. В нашей семье появился новый член – брат Володя и вскоре мы переехали в Харьков. Люся со своим женихом уехала раньше и жила там у маминой сестры тети *Веры.

Переезд открывал качественно новую страницу в моей жизни. Полагаю, что это связано не только с окончанием войны, но и с возрастными изменениями, которые можно было бы отнести к юности.

_______________________________________________

*У тёте Веры два ребёнка умерли в детском возрасте, а сын Володя ушёл на фронт, когда ему было 18 лет и погиб. Тётя Вера осталась вдвоём с мужем-героем войны, который в составе казачьей дивизии генерала Даватора участвовал в рейдах в тыл врага. Оба они были очень привязаны к нашей семье

II. КОЕ-ЧТО О ЮНОСТИ

2.1. Школа–Улица

В Харькове мы жили на Лысой Горе в посёлке Красный Октябрь, за которым тянулись леса и перелески до самого Курска. Наш дом, точнее половина дома, состоял из трёх небольших комнат, кухни и закрытой галереи. К этому нужно добавить небольшой сад с несколькими фруктовыми деревьями.

Пожалуй, рассказ о юности нужно начать со школьной линейки, где построили учеников перед началом занятий учебного года. Почему-то я оказался первым в колонне своего 5б класса. Во время выступления завуча Лидии Ивановны я почувствовал лёгкий щелчок по уху. Обернувшись, я посмотрел на стоящего за мной мальчика с кривой улыбкой на лице и опять стал в прежнее положение. Но щелчки по уху не прекратились. После третьего я обернулся и сильно толкнул обидчика. От неожиданности стоящие за ним стали падать друг на друга, вследствие чего колонна была нарушена. Что же дальше? Дальше, меня вывели из общего построения как нарушителя дисциплины, причём в первый день своего пребывания в школе № 94. Причин своего плохого поведения объяснять я отказался и инцидент, не помню как, “замяли”, а моё вызывающее поведение кое-кем было воспринято как оскорбление. Когда пошли в класс Артур Тарасов, тот, кого я толкнул, сказал, что это не он меня щёлкал по уху, а Герка Дмитриев из рядом стоящей колонны 5в класса.

Про Герку пришлось на некоторое время забыть. Нужно было вживаться в новые условия школы и посёлка. Здесь странным образом “Школа” и “Улица” объединились в одном понятии: ученики нашего класса оставались одни и те же до десятого класса и самые близкие мои друзья тоже были одноклассниками.

Проблемы мои начались со школьных занятий и успеваемости, как в математике, так и в русском и украинском языках. Явным это стало после первых контрольных работ и диктантов. Классный руководитель Вера Александровна (Верушка по-нашему), она же учитель математики, помнится, принесла тетради после контрольной по геометрии и стала подводить итоги, отмечая лучшие и похуже. Когда очередь дошла до моей тетради, она, подняв брови и закатив к небу глаза, воскликнула:

- А это,– и помахала тетрадкой, – дикий ужас и фиолетовый кошмар. Просто не знаю, что делать.

Для своего возраста я уже прочитал немало книг, чтобы представить свой образ в глазах Верушки и класса, было стыдно. Дома я никому не говорил про свои дела и подолгу сидел над уроками, тупо глядя на учебники из-за переживаний. До конца четверти оставалось мало времени. Где же выход?

Помог случай. Ещё задолго до проверочных работ в классе я катался один в лесу на велосипеде и встретил Артура, жившего на отшибе у самого леса. Когда я остановился возле него, он как-то неуверенно спросил:

– Прокатиться дашь?

Велосипед в то время был большой роскошью. Мой велик перешёл к нам с Димой от сестры, подаренной ещё в Казани её будущим мужем, но постепенно оказался полностью в моём владении, поэтому я молча слез с него и также молча дал Артуру. Покатавшись с полчаса Артур вернул велик и мы, почти не разговаривая, разошлись. Но слух о том, что Череп даёт свой велосипед, пошёл дальше. Подходил Алька Запорожец, Лёва Малахов и ещё один-два одноклассника.

Через пару дней после моего позора на перемене Виталька Волков (Волк) сказал:

–  Приходи ко мне, будем вместе уроки делать.

Запорожец стоял рядом и идею Волка поддержал:

– Правильно, Волк, я тоже с вами буду.

Я понял, что они меня признали и берут надо мной шефство, что, конечно, нельзя было не оценить. После этого, мы вместе почти каждый день стали решать задачи и писать под диктовку тексты, а я учил их играть в шахматы. В результате первую четверть мне удалось кое-как дотелепаться, а Герку (того самого) перевели в 4Б.

Вторая четверть пошла гораздо лучше, но это уже следующий этап моего “выздоровления”. Здесь хочу прерваться, чтобы рассказать о моих уличных делах.