Я гражданин Советского Союза (стр. 3 )

Посёлок Красный Октябрь представлял, в основном, застройку одноэтажными домами, разбросанными на большой территории Лысой Горы, где жили семьи, возвратившиеся после войны, или остававшиеся во время оккупации. Ученики нашего класса жили в разных его местах и встречались только в школе. Она занимала четырёхэтажное здание с большой территорией вокруг, где размещался фруктовый сад и спортивные площадки. Поэтому ватаги пацанов формировались чаще по месту жительства, где мне, в соответствии с возрастом, предстояло ещё “прописаться” в своём районе.

“Прописка”, как обычно, требовала времени и начиналась тоже как обычно. Как-то бабушка послала за хлебом в магазин, отстоящий, примерно, в километре от нашего дома. Уже лежал снег, пацаны катались на коньках. Когда я выходил из магазина, неожиданно пацанов пятнадцать на коньках прижали меня к стене сразу на выходе из магазина с целью побить. Мне помогло их количество, так как они друг другу только мешали, тем более на коньках. Поэтому я отделался только несколькими ударами по голове и спине, легко прорвался через кольцо и побежал по пешеходному тротуару. За мной никто не погнался. Дня через два, встретившись в школе, Герка ехидно спросил:

–  Ну, как? – и добавил – Это за меня тебя били.

Почему за него? Что я ему делал плохого? Можно сказать, мы и знакомы почти не были. Не находя, что ещё сказать друг другу, разошлись, но я вспомнил о первом построении.

Очень скоро мы встретились лицо к лицу возле входной двери школы: я выходил, а он торопился на вторую смену. Герка был крупный мальчишка и его многие боялись, но тогда у него самого на лице, я увидел испуганное выражение и, не говоря ни слова, один раз сильно ударил боксёрским крюком. Мы стояли возле декоративной тумбы высотой, примерно, 50см и он через неё перевалился и растянулся на земле, а я пошёл не оглядываясь. Что-то он мне крикнул вслед, но уже звенел звонок. С тех пор Герка мне редко попадался на глаза и конфликт как-то само собой стал забываться под влиянием других событий и дел.

В продолжение наших отношений нужно забежать несколько вперёд. Это случилось уже летом по дороге в тот же магазин. Мне навстречу попались три парня (не из нашей школы) намного старше меня и двое из них загородили путь.

– Это ты боксёр? – спросил один.

Молчу.

- Герку знаешь? – спросил другой.

Я повернулся к нему и не увидел, как первый размахнулся и сильно ударил по носу. От удара я упал и залился кровью, а они спокойно пошли дальше. Потом я медленно поднялся и поплёлся следом за ними назад домой, прикрывая нос рукой. Что оставалось делать? Ни злости, ни обиды почему-то не было, только тупая усталость от драк ( перед этим было две в киноклубе). Похоже, был повреждён хрящ, нос долго потом болел, даже несколько покривился.

К завершению прописки следует добавить ещё эпизод, который касался Геркиных заступников.

На школьном дворе играли в футбол старшеклассники и мой брат в том числе. Я проезжал на велике и завернул к ним. Когда мяч откатился за поле, к нему подбежал тот самый, кто разбил мне нос, но он даже не посмотрел в мою сторону. Дальше всё произошло быстро и, можно сказать, бесконтрольно с моей стороны.

Эта картина до сих пор перед глазами, как будто всё случилось вчера. Парень наклоняется за мячом, в тот момент я бью его ногой в зад, от которого он падает на живот, я даже сразу не сообразил, что делаю. Вскочив и узнав меня, он несколько замешкался, а с поля уже бежали игроки и мой брат в том числе. Диме не впервой было отдуваться за меня, тем более с ним его новый друг. Они не сразу разобрались, почему я так сделал. “Базар” был большой, как удалось избежать тогда драки, вспомнить не могу. Помню только, что сам больше пострадал, отбил ногу в подъёме и с месяц ходил, прихрамывая.

С тех пор таких конфликтов, тем более драк, у меня больше не случалось. Одноклассники жили в разных местах посёлка, для них и даже для ребят из других классов, я стал своим. За мной закрепилась помимо клички Череп, среди своих, ещё одна – “боксёр” и те же самые Геркины ребята, включили в команду для встречи с *“холодногорскими”. Встреча обещала быть горячей, но выскочил мой отец и загнал меня домой, а остальных тоже разогнал, стрельнув два раза в воздух из своего пистолета. На этом коллективные драки в посёлке закончились.

Дальше, как я уже говорил, жизнь для меня замыкалась на школе и, главным образом, на одноклассниках. С успеваемостью постепенно всё наладилось. Мы: Волк, Запорожец, Череп и примкнувший чуть позже Остапа, стали лучшими в классе

по матеше. Даже отличница Валя Никоненко не могла с нами соперничать, когда

решалась сложная задача. Среди нас самым способным был Волк, что никогда не

подумаешь по его глуповатому виду и манере разговаривать. Другое дело Запорожец, красивый, сообразительный и весёлый, многие девчонки имели на него виды. Мы же с Остапой тянулись больше к спорту, знания давались нам трудней, но всё же один из нас “задвигал” остальных в некоторых случаях.

Зимой мы чаще всего проводили у Волка дома. Он жил с отцом вдвоём (мать умерла, когда он был ещё маленький), не считая отцовской girlfriend Нилы, занимавшей отдельную комнату. В их доме мы были всегда желанными и своими, несмотря на то, что постоянно громко спорили и соревновались во всём, что не делали.

Волка я научил играть в шахматы, а он вскоре стал легко всех обыгрывать, в том числе и своего учителя. Я же выше других прыгал и быстрей бегал, иногда уступая Остапе. А вот на лыжной гонке 10 и 5 км быстрей меня бегал только один старшеклассник и один раз обогнал Запорожец, подцепившись за лошадь перед финишем (трасса ведь вдоль дороги в лесу!). В тот раз он помахал мне рукой и после часто любил покуражиться.

Остапа был не очень способный, но очень упрямый и этим добивался своего. Он первым потянулся к музыке и увлёк нас тоже, хотя играть на гитаре так хорошо, как он, мы даже не пытался.

Летом мы не вылазили из леса, где собирались одноклассники поиграть в футбол на нашей поляне, но в малом составе нам больше нравилось просто гонять на великах по бескрайним перелескам, собирать грибы, ягоды, или просто открывать новые места. Однажды выехали на детскую трудовую колонию в Курядже, о которой писал Макаренко в “Педагогической поэме”. Вид колонии, в отличие от описанной в книге, на самом деле ничем не отличался от обычной тюрьмы, посреди ограждённой колючей проволокой территории. Помнится, за решётками больших окон стояли на подоконниках такие же ребята, как мы, и смотрели издалека на нас, случайно проезжавших велосипедистов.

_____________________________________

*С Лысой Горой соседствует Холодная Гора, пацаны обоих районов враждовали между собой.

Наши сборища (иначе и не назовешь) у Волка иногда перемещалось из квартиры в сад, где перед самым домом росла шелковица, большая и ветвистая. Мы иногда часами висели на её толстых ветках, обсуждая планы и текущие вопросы, объедаясь сладковатой ягодой. В саду много было вишнёвых деревьев и созревание вишни для нас становилось бедствием. Мало того, что дома бабушка заставляла часа два-три её собирать, Нила для этого готовила настоящую вишнёвую компанию на весь день с перерывом на обед, для чего приходилось раздеваться до трусов. Спросите, почему до трусов? Потому, что сбор почти всегда заканчивался вишнёвой войной, после которой все мы становились с ног до головы измазанными в плохо отмываемый красный цвет. Из-за этого домой приходилось уходить поздно, в темноте. Нила часто смеялась над нами и говорила:

– Какие вы, мальчишки, дураки.

Но она не видела и другие наши единоборства, когда оба противника тянут один другого за волосы на голове до “кто первый закричит”. Тогда бы она действительно поверила, что дураки.

Мать меня иногда ругала, что я так много провожу времени у Волка, но мы тогда не представляли своей жизни друг без друга и думали так будет всегда, на что отец иногда говорил:

– Ничего, когда-нибудь разъедутся и забудут друг друга.

У нас не было лидера, как обычно бывает в таких компаниях. Правда, со стороны самым видным и интересным среди нас в классе негласно признавался Запорожец. Он считался близким моим другом, которого я иногда ревновал, как не странно, даже к девчонкам. Его отец полковник, уехал от семьи в Москву и преподавал там в артиллерийской академии. С Запорожцем мы под большим секретом планировали туда поступать, что нас очень связывало.

Волк, несмотря на своё превосходство во многих спорах, был покладистый и бескорыстно добрый, всегда готовый поддержать любое наше предприятие. С ним было спокойно, надёжно и уютно.

А вот Остапа отличался повышенным самолюбием и обидчивостью, всегда стоявший за правду и справедливость, вечный мой соперник в спортивных состязаниях. Но в нашем узком кругу самолюбие не принималось в расчёт, допускались любые шутки, даже насмешки друг над другом, доходящие до издевательств. Тем не менее, ни одной ссоры между нами припомнить не могу.

Однажды мы с Волком пришли к Остапе домой. В огороде копошилась его мать.

–  А где Юрка? – спросил Волк.

–  Идите, посмотрите, он там в комнате музыку слушает.

Мы переглянулись, а у меня вырвалось:

–  Музыку? Он что, дурак что ли?

Мы засмеялись и пошли в дом. Когда открыли дверь в комнату, Остапа даже не услышал, он сидел спиной к двери. Но и мы застыли, впервые услышав Интродукцию и Рондо Каприччиозо Сен-Санса. С этого началось наше вхождение в классику. После мы много раз все четверо собирались у него слушать симфонические концерты и оперы, а также его собственную игру на гитаре.

Забегая вперёд, скажу только, что, уезжая в далёкий Казахстан после окончания ВУЗ’а, мы с Остапой, вместо многих личных вещей из одежды, везли целый чемодан пластинок классической музыки и ещё докупали их проездом в Москве.

Вернёмся снова в школу №94.

Верушка меня почему-то не полюбила. Возможно, потому, что она с самого начала нарисовала классу образ туповатого чужака, а чужак, вопреки её прогнозам, стал выправляться. К Верушке почти никто не испытывал расположение. Она, во-первых, оставалась в оккупации, что откладывалось как-то в сознании многих в классе, во-вторых, была язвительной по отношению к ученикам даже за мелкие проступки, в-третьих, часто перед классом подчёркивала математические успехи своей дочки, которая тоже была в нашем классе. Кому это может нравиться?

Поэтому на её уроках случались иногда “безобразия”. Например, из вешалки, изготовленной из полых труб (она стояла в классе) могли вылетать майские жуки, тогда весь класс их начинал вылавливать. Иногда мальчишки кололи впереди сидящих девчонок булавкам и после “ой”, в классе раздавался смех. Не раз урок срывался, тогда приходила разбираться *Лидия Ивановна. Моё исправление, похоже, Верушке тоже было не по душе. Однако, в шестом классе тройки почти исчезли в моих тетрадях, а по матеше я уже входил в пятёрку или шестёрку лучших, но отметка, как говорила Верушка, оставалась твёрдая четвёрка.

Седьмой класс во многом приблизил к “взрослости”. Преподавание стало многопрофильным, по каждому предмету свой преподаватель, и от учеников требовалось более серьёзное отношение к урокам и домашним заданиям. Седьмой класс – возраст обязательного вступления в ряды ВЛКСМ, если ты в какой-то мере успевающий ученик.

Приём в нашей школе осуществлялся в торжественной обстановке в специально подготовленном помещении, где помимо школьного комитета, присутствовал представитель райкома, а также директор или завуч.

Вся процедура приёма, по-видимому, во всех школах одинаковая. Кандидатов вызывают по одному из коридора, затем секретарь зачитывает о них сведения, включая характеристику по поведению и успеваемости.

Вопросы комиссии бывают иногда каверзные.

Вот пример.

Вопрос: – Почему решил вступить в члены ВЛКСМ?..

Ответ: – Хочу быть полезным своей стране.

Вопрос: – Разве нельзя быть полезным, не являясь членом ВЛКСМ?

Действительно. Что ответить?

– Ну, ладно можешь пока идти. Результат сообщим.

Конечно, нужно знать много важного:

- когда свершилась Октябрьская Революция;

– вождей Советского Союза;

– героев комсомольцев гражданской и отечественной войны (можно не всех);

– в чём отличие социалистического строя от капиталистического;

– некоторые сведения из последних номеров газеты “Комсомольская правда”.

Если на эти вопросы можешь ответить, считай, ты комсомолец. Но случаи, когда кого-то не принимали в комсомол, мне не известны.

Комсомольские билеты обычно вручались под аплодисменты на общем собрании школы, посвящённом знаменательным датам или праздникам.

Получил билет, теперь ты комсомолец, равноправный член активных строителей коммунистического будущего и на тебе большая ответственность. Шутки в сторону, про всякие дурачества забудь, громко смеяться и даже улыбаться становится неловко – на тебя смотрят и берут с тебя пример младшие товарищи.

______________________________________________________

*Лидия Ивановна преподавала у нас украинский язык и хорошо знала всех своих учеников.

В том случае с жуками она пришла и сразу спросила:

- Кто принёс жуков?

Класс затих, минуту длилась полная тишина и тут встаёт Остапа и говорит:

- Я.

Вот так Остапа! Молодец! Принял всё на себя, но ведь жуков в трубы напихивали мы все вместе.

Пришлось сознаваться нам тоже, Лидия Ивановна честностью детей осталась довольна.

Мне сразу дали общественную нагрузку пионервожатого 4б класса, за которую я рьяно взялся. Два раза приходил проверять, кто как учится, и один раз, чтобы рассказать о герое гражданской войны Чапаеве. Один мальчик в конце нашей беседы спросил:

– А почему в книжке у брата зачёркнут Блюхер? Он враг народа? А что он наделал?

Я не смог ответить ничего вразумительного, чем, как мне показалось, несколько разочаровал класс. Нужно было придумать что-то, чтобы проявить себя с хорошей стороны и предложил:

- Давайте пойдём в лыжный поход в воскресенье. Кто хочет?

Класс, можно сказать, взорвался от возбуждения, все хотели, записалось 19. Пришлось на помощь звать Волка, но в поход пошло только двенадцать человек вместе с нами. Хороший был поход, но, к сожалению, без ЧП не обошлось. На небольшой горке один мальчик Коля при падении ткнул себя палкой в глаз и на лыжах идти не смог. Нам с Волком пришлось его на себе тащить километра два и сдавать родителям, встретивших нас, как понимаете, не очень радостно.

После этого случая в походы больше ходить не захотелось, но двух-трёх ребят из 4б, включая пострадавшего Колю, мы с Остапой и Волком иногда брали на свои лыжные прогулки. Эти трое вообще стали к нам “лепиться” и не только зимой. Они оказались очень активными, постепенно приобщаясь к нашей манере поведения, даже велосипеды приобрели к лету.

Общественная работа вожатого незаметно затухла сама собой. Жизнь заполнилась делами в той или иной форме связанными с формированием класса, как коллектива, под влиянием отдельных учителей и нашего взаимного влияния.

Антонина Григорьевна, учитель математики, часто предлагала на уроке решить какую-нибудь мудрёную задачу, устраивая состязания на скорость. Для меня это была азартная игра и соревнование, в основном, с Волком и Запорожцем, реже включались Валя Никоненко и Остапа. Однажды после одной моей победы Антонина Григорьевна сказала во всеуслышанье:

– Я вот думаю, Черепинский, кто лучший математик, ты или твой брат? Пожалуй, ты.

Слышать похвалу было по многим причинам приятно. Во-первых, своим друзьям нос утёр, во-вторых, можно было похвастать перед братом, а, в-третьих, мне тогда очень нравилась *Валя Никоненко, в глазах которой хотелось выглядеть героем. Однако, на городской олимпиаде я выступил плохо и перестал в них участвовать.

Уроки истории веселили многих. Историю вёл **директор, бывший фронтовик и фанатичный большевик. Не обладая достаточной эрудицией и образованием, он часто неверно излагал материал, и исторические события преподносил с позиций большевика-ленинца. К примеру, взять восстание рабов за своё освобождение под предводительством Спартака. Почему оно было подавлено? Потому, что тогда не было ещё партии большевиков, рабы были недостаточно идейно подготовлены, чтобы объединиться со всем трудовым народом. Часто ученики, зная плохо урок, заканчивали свой ответ подобным образом, независимо от того, касалась ли тема древнего Рима, Средневековой Европы, или крестьянских бунтов в России. Это помогало иногда избежать двойки за ответ.

Русский язык и литературу вела Лидия Эдуардовна, красивая женщина лет тридцатипяти. Её уважали все без исключения не только за интересное изложение материала, больше за добрый характер. Она вела вместе со своим мужем, преподавателем украинского языка, литературный кружок и некоторых из нас увлекла русскими классиками.

________________________________

* Я ей тоже нравился, но всегда мы это друг от друга тщательно скрывали. Уверен, Валя и Остапе нравилась. Расклад этот, так я думаю, мы чувствовали, но для всех из нас он был “табу”, никто никогда не касался этой темы.

**Директора боялись не только мы, но и учителя. По складу это был грубый и мрачный человек (подверженной запоям), но имевший много боевых наград.

Темы сочинений ею выбирались с расчётом на самостоятельное мышление учеников относительно содержания и героев прочитанных книг. Проявить себя мне иногда удавалось, но хороших отметок почти не было.

Лидия Эдуардовна обычно говорила так:

– А это сочинение мне понравилось больше других.

И начинала читать моё сочинение, которое я с замиранием слушал, пока другие пытались угадать автора.

– Но, – она делала паузу и, посмотрев на улыбающихся учеников, отдавая мне тетрадь, добавляла,– много ошибок, в результате – тройка.

А Запорожец, вызывая смех, тоже что-нибудь скажет, вроде того:

- Ему Матвиенко в спину дышала, мешала сосредоточиться.

сидела за партой, следующей за моей.

Муж Лидии Александровны состоял в Союзе писателей и с украинской литературой он не мог нас не заставить дружить, но за грамотность плохие отметки получали многие в классе. К нашему классу он имел расположение и даже написал книгу, которая так и называлась “Десятиклассники”. Книгу мне прочесть не довелось, она была издана позже, когда я уже учился в институте и своего книжного образа так и не узнал.

Химия для большинства учеников считалась самым скучным предметом. Однако, на уроках было интересно из-за остроумного преподавателя Михаила Константиновича, любившего поговорить на отвлечённые темы, не связанные с химией, и подшутить над нашими ответами на уроках. Михаил Константинович был партизаном, имел награды, которые никак не увязывались с его окладистой бородой и постоянной улыбкой на лице.

С ним мне довелось познакомиться случайно во время лыжных соревнований, за год до уроков химии. Морозы тогда держались градусов до 10-15. Я после финиша забежал в спортзал и судорожно стал расстёгивать штаны, чтобы отогреть свой гульфик. Затемнённые окна не позволили мне сразу увидеть весящего на перекладине человека. Им оказался бородатый дед, который весел на одной согнутой руке, в другой держал надкусанную булку. Увидев моё смущение, дед весело сказал:

- Не робей, спасай, вещь нужная.

Но я поспешил выскочить из зала. В школе потом, когда я с ним здоровался, он всегда хитро улыбался и подмигивал.

Висеть на одной руке было “коронкой” Михаила Константиновича, чем он завоевал уважение многих из нас. Он тоже меня отличал, как лыжника, и часто делал поблажки, натягивая отметки до четвёрки.

Уроки физкультуры всегда оставались желаемыми почти для всего класса. Виталий Константинович, наш преподаватель, на уроках часто проводил разные игры и соревнования, в которых участвовали и девочки тоже. Конечно, мальчишкам всегда хочется отличиться при таком окружении. Вообще, физкультура во всей моей жизни занимала много места. К тому времени я уже ходил с Остапой и Лёвой Малаховым во дворец Железнодорожника на спортивную гимнастику, зимой на школьном дворе играли в хоккей, для чего старшие классы с Виталием Константиновичем заливали каток, летом футбол, волейбол, лёгкоатлетические соревнования. В июле я и Дима с матерью уезжали в Крым на Чёрное море и плаванье всеми стилями мы с ним освоили неплохо. Но лыжи в школе оставались главным видом спорта, что объясняется её близким расположением к лесу. Уже с первым снегом можно было прокладывать трассы, к нам иногда приезжали лыжники даже из города. Лыжи мне удавались хорошо. Уже, будучи студентом последних курсов, я случайно с друзьями зашёл в школу посмотреть на стене фотографии прежних лет. Среди них была и моя, снятая во время гонки с подписью: “Он бегал как лось”. Запорожец, правда, тогда карандашом слово лось исправил на слово баран. Шутка - шуткой, но такая замена, может быть, больше подходила в моём случае.

В девятом классе некоторые мальчишки, в том числе мы с Запорожцем, были некоторое время влюблены в Нели Владимировну – нового преподавателя английского языка. Языком мало кому нравилось заниматься, но Нели Владимировна была молодая, красивая и большой книголюб, поэтому приходилось иногда учить английские слова, чтобы не выглядеть перед ней совсем тупым. Не могу ручаться за своих друзей, но к чтению меня приспособили уже с раннего детства. Ещё в Казани мать меня записала в библиотеку клуба Сталина, где каждые десять дней нужно было менять книжки. Здесь же новая обстановка, насыщенная событиями не оставляла время на чтение, кроме книг по программе. Но с приходом Нели Владимировны многое поменялось.

Случилось это так. Переводили какое-то изречение Бернарда Шоу. Имя автора вызвало шутки в классе.

- Вы не знаете такого писателя? – спросила Нели Владимировна.

Мы притихли, а она вдруг покраснела. Не могу объяснить почему. Возможно, её смутило наше невежество, но это послужило своеобразным толчком к чтению книг иностранных авторов. Мы с Запорожцем ходили к ней домой, брали две-три книги и по очереди прочитывали их узким кругом желающих. Лидия Александровна знала об этом, иногда на её занятиях мы обсуждали некоторые из этих книг. Домашние уроки я начинал с чтения, для чего клал книгу в несколько выдвинутый ящик письменного стола. Если в комнату кто-нибудь заходил, ящик можно было задвинуть животом и склониться над тетрадкой, лежащей на столе. По этой причине “уроки” приходилось делать очень долго.

Пожалуй другие учителя мало входили в жизнь нашего класса и они не оставили заметного следа в моей памяти.

Постепенно наша четвёрка “мушкетёров” стала обрастать одноклассниками: Витя Северилов (Север), Малахов Толик, Першин Петя, Артур Тарасов и другие потянулись; размещаться у Волка дома стало неудобно. Теперь многие встречи и мероприятия стали проводиться в школе, которая стала для нас старшеклассников, можно сказать, родным домом. Кроме литературного кружка, была художественная самодеятельность, включавшая постановку пьес и хоровое пение. В школе приходилось иногда проводить много времени, особенно в праздничные дни. Класс наш отличался сплочённостью и активностью во всех этих мероприятиях. Мы по разным поводам собирались у кого-нибудь в доме на вечеринки и праздники, где весело проводили время.

Появлялись симптомы полового влечения. Хотя Валя занимала все мои мысли, я её очень стеснялся и поэтому избегал. Но вот Люду Таран я не стеснялся, любил с ней танцевать и немного прижиматься. Конечно, это волновало, но Люда грустила по Запорожцу, а он уже бегал к Лильке Матвиенко и подолгу “ошивался” у неё дома.

Нужно сказать, наши мальчишки были далеки от интима, даже в мыслях. Исключением, возможно, мог быть только Запорожец. Эта тема оставалась закрытой в кругу нашего общения, об “этом” было стыдно не только говорить, но даже думать, хотя, воображение всё чаще рисовало волнующие ситуации и картины, связанные с “этим”.

В жизни семьи мне трудно что-либо выделить особенное. Люся переехала с мужем в Москву, у Димы была своя жизнь, Володя совсем малыш при бабушке. Родители тоже жили своей жизнью, связанной с работой в городе, куда нужно было долго добираться, они ежедневно рано уходили из дома, приходили поздно. Много времени у них занимал уход за садом, ремонт дома, где не редко приходилось и мне выполнять какие-то работы. Обычно такие работы появлялись, когда нужно было уезжать куда-нибудь на велике в лес или купаться в Лозовеньки. Мать, не любившая безделье, сразу находила работу: например, копать яму под уборную, колоть дрова, чинить крыльцо и пр. Обычно, мы с друзьями втроём или вчетвером справлялись с заданием за короткое время и могли уезжать хоть на весь день.

Последние школьные годы омрачились серьёзной болезнью, о которой нельзя умолчать, так как она внесла поправку в линию жизни и намечаемые планы.

В девятом классе в конце учебного года я стал отмечать постоянное недомогание и рассеянность на уроках. Успеваемость заметно снизилась.

- Черепинский, что с тобой происходит? – спросила однажды Антонина Григорьевна. Класс затих, а я опустил голову и ничего не смог сказать.

Виталий Константинович тоже был недоволен результатами на тренировках.

– Скоро городские соревнования, а с твоим временем на десятке выступать не имеет смысла, – говорил он не раз.

После очередной тренировки, ночью из горла пошла кровь. Отец тут же вызвал скорую. Врач, осмотрев и прослушав, пошёл на кухню писать приговор – туберкулёз, подозрения на диссеминированную форму, необходима срочная госпитализация. Я слышал дрогнувший голос отца, спросившего о последствиях, и глухой голос доктора о возможных вариантах. По художественным книгам мне уже было кое-что известно об этой болезни, а ответы доктора ничего радостного не прибавили.

Через пару дней я уже был в лечебном отделении научно-исследовательского туберкулёзного института, в палате для тяжелобольных. Из девяти больных шестеро имели диагноз, как у меня. В отделении было более 40-50 человек с разной формой заболевания. Многие из них лежали подолгу, по месяцу и больше, некоторые по второму или даже третьему разу. В нашей палатке размещались молодые ребята несколько старше меня, любившие поговорить. В больничной обстановке быстрей и больше узнаёшь о болезни и лучше можешь представить своё положение: диссеминированная форма туберкулёза является наиболее опасной и отличается быстротечностью. Одного мальчика вскоре после моего “поселения” унесли на носилках и его больше мы не *видели.

Но это время совпало с началом внедрения новых средств лечения, многие больные в то время оказался первыми пациентами. Через месяц моего пребывания в институте состоялся большой консилиум в врачей, включая иногородних. Они отметили эффективность новых средств, а меня в составе немногих таких же больных там демонстрировали как показательный пример.

К этому времени я несколько повеселел, появились надежды на выживание, записей уже никаких не делал и с аппетитом съедал всё, что тётя Вера приносила почти каждый день (она жила недалеко от института). Меня перевели в другую палату, а ещё через месяц выписали совсем с рекомендациями по питанию, а также строжайшим предписанием не переутомляться, не перегреваться, не переохлаждаться и отправили на полтора месяца в специализированный санаторий в Карпатах.

Болезнь во многом изменила мою привычную жизнь. Не знаю уж как, но матери все же удалось уговорить директора перевести меня в десятый класс, который я закончил, в основном, с тройками, кроме матеши, где по старой памяти иногда удавалось проявить себя. Однако, в университет, на физмат факультет, где учились сестра и брат, путь для меня был закрыт. Мать просительно и в то же время настойчиво навязывала своё решение:

–  Только строительный институт, это легче, а будущая работа на воздухе не будет вредной для

твоих лёгких.

_____________________________________________

*Этот отрезок времени памятен мне страхом за свою жизнь, рождаемый больничной обстановкой и плохо скрываемыми переживаниями моих близких. Было жалко всех, и себя в первую очередь, как когда-то, представляя своё падение с пятого этажа. Только некому теперь для спасения закричать “да вот он я”. В то время я начал записывать свои незрелые философские размышления о смысле человеческой жизни. Через несколько лет эти записи пришлось уничтожить из-за опасения, что их когда-нибудь кто-то может прочесть.

В строительном институте мать преподавала электротехнику, поэтому поступление туда фактически было гарантировано. Для меня же было унизительным и стыдно перед друзьями пользоваться “блатом”, но преодолеть напор матери, несмотря на её мягкий характер, никому не удавалось, тем более мне в моём положении.

Так был определён мой профессиональный путь.

В десятом классе я уже не занимался никаким спортом и даже не ходил на уроки физкультуры. Можете себе представить, что это такое для парня моего склада? В силу обстоятельств я глотал книги одну за другой, какие были в доме, домашние задания выполнялись в промежутках между ними. Впервые прочитал “Тихий Дон”, который оставил сильные впечатления и который впервые заставил задуматься о событиях на Дону во многом отличных от представлений, полученных из учебников и ранее прочитанных книг.

Год окончания школы совпал с траурным событием – смерть Сталина. Всем десятиклассникам по два человека пришлось стоять в почетном получасовом карауле возле его бюста. Со мной в паре стояла Таня Томина. От волнения ли, или от напряжения стоять по стойке смирно и смотреть неподвижно в одну точку Тане стало плохо, и она упала прямо перед бюстом, потеряв сознание. Тогда волновались многие люди, на улице иногда можно было встречать людей, которые не скрывали своих слёз. Многие и я в том числе со страхом думали: “Как теперь будем выживать без вождя?” Что там впереди ждёт нас? Появилось ощущение, что детство и юность уходят, а взрослым становиться не хочется.

III. ДАЁШЬ ПРОФЕССИЮ

Несмотря на мой неважнецкий аттестат с тройками, вступительные экзамены я сдал неплохо, матери даже не пришлось ничего предпринимать. Может быть, она только так говорила. Во всяком случае, студентом я оказался успевающим. Волк пошёл в авиационный, Запорожец в автодорожный, а Остапа в университет на геологический факультет. Мы стали реже встречаться, у каждого из нас появился новый круг общения.

Начальные два курса можно считать общеобразовательными и о них нечего вспоминать, кроме непривычной обстановки, связанной с посещениями лекций в больших аудиториях и практических занятий в отдельных комнатах для каждой группы.

Студентов никто не отмечал на лекциях, что позволяло их не очень внимательно слушать, делая вид, что записываешь что-то, или читать что-нибудь не связанное с темой лекции, и даже иногда с них *“плановать” в кино, или посидеть в кафе небольшими компаниями. Настраивается на серьёзные занятия при такой обстановке не просто молодым ребятам, привыкшим к школьному контролю. Не сразу начинаешь понимать, что здесь ты сам для себя осваиваешь специальность, которая станет твоей профессией. Твоя успеваемость никого не волнует и, если не успеваешь, появляются “хвосты”, с которыми оставаться очень не уютно.

Однако, на первых курсах активно работает комсомольская организация, которая все же следит за успеваемостью студентов, проводит собрания по поводу различных политических событий в стране, прилагает усилия для вовлечения студентов в различные кружки и спортивные секции, выезды в колхозы тоже в обязанности комсомольской организации курса, которые работают через комсомольские ячейки в группах. На первом курсе эта должность досталась мне, как успевающему студенту. Но я по-прежнему оставался под наблюдением диспансера и спорт для меня был закрыт, хотя на занятия по физкультуре я ходил, не посвящая в это родителей.

Летом Волк, Остапа и я поехали на море без родительского надзора, как взрослые люди. Возле Туапсе, в селе Ново-Михайловское, мы сняли комнату у деда-рыбака, бывшего фронтовика. Два его сына погибли на фронте, о них он никогда не говорил. Возможно, по этой причине они с бабкой к нам привязались, как и мы к ним. Бабка часто варила нам уху на обед или жарила рыбу и вначале говорила:

–  За это денег не надо, ешьте.

Рядом на берегу был дом отдыха харьковского политехнического института, где оказались свободные дешёвые места для студентов, о чём сообщил сам дед.

Как-то бабка зашла и сказала:

–  - Дед не велел брать с вас деньги, боится, что вы уйдёте.

Не уйдём, – лаконично заверил Волк, и мы **остались.

Дед был не очень разговорчивый, иногда ругался с бабкой, но был добрый и любил нас о чём-нибудь расспрашивать, сам рассказывал мало. На берегу стоял сарай рыболовецкой бригады, где дед часто копошился возле лодок. Ему нравилось иногда в присутствии других рыбаков загружать нас работой и учить “уму разуму”, поэтому приходилось не раз развешивать сети для просушки или помогать конопатить лодки. Нам самим иногда казалось, что мы его дети. Он нас никогда не ругал, даже не повышал голос, но однажды изменил своей манере и сильно разозлился.

Тот день хорошо запомнился. Был семибальный шторм, и никто не купался, а мы с Остапой полезли. Не буду описывать свои ощущения от такого купания, словами не опишешь. Здорово! Но с моря увидели бегающего на берегу и размахивающего руками деда, подумали, что-то случилось и поплыли назад.

______________________________________________________

*”Плановать” означает сбегать, то есть пропускать лекции

** Перед отъездом бабке пришлось деньги отдавать втихоря от деда, жили они бедно и постояльцы обходили их дом. В последующие годы к ним стали ездить и наши некоторые одноклассники, Витя Северилов и Петя Першин. Витя нашёл в Михайловке себе невесту, ставшую женой.

А когда выбросились волной на берег, пришлось улепётывать от разъярённого деда, который погнался за нами с веслом. Думаю, если бы догнал, огрел бы. Дома нам тоже досталось пара крепких слов, а бабка утром приходила объясняться, сказала:

– Дед за вас сильно испереживался, целую бутылку с вечера принял.

Деда понять было не трудно, поэтому свою вину с Остапой целый день старались загладить, ремонтируя забор. Волку деваться было некуда, он тоже работал.

Валяться на берегу днём было скучновато, но вспоминается один забавный эпизод. По берегу в поисках партнёра по шахматам часто ходил молодой парень, студент политехнического института – политех. У меня был тогда третий разряд, но я ему быстро проиграл, у него оказался первый. Случайно подошёл Волк и стал играть вместо меня. После двух проигранных партий студент спросил:

– У тебя какой разр?

- Нет у меня разряда.

- Не может быть, – не поверил студент (его звали Лёва).

После этого он ещё несколько раз появлялся с доской под мышкой, чаще всего проигрывал и однажды неожиданно исчез. Мы с Остапой всегда над ним издевались, ведь у Волка и в самом деле разряда не было. Он не хотел оформлять себе разряд, хотя в школе иногда приходил в шахматный кружок и у всех выигрывал. Приятно было, что “мы вздули Лёву”, нам, лысогорским хлопцам, не нравился он за манеру выражаться вычурно грамотно и умно. С такими почему-то всегда хотелось разговаривать лаконично и грубо.