Лосевские чтения – 2010 (стр. 6 )

Сплошным белым пятном оказывает судьба Константина Севастьяновича, начиная с 60-х годов.

В немногих критических статьях и рецензиях, кроме, пожалуй, топографической привязки биографии и указания на молодость, в плане всё той же биографии найти практически ничего нельзя.

Ни один из известных нам сборников не был сопровождён какой-либо вступительной статьёй. И лишь в книгах 1980-х годов имеются формальные аннотации[105]. Однако, кроме указания на документальность повестей и очерков, мы узнаём в них лишь о том, что автор сам был участником боевых действий в отрогах Малого Хингана в Китае.

Вторая загадка собственно литературоведческая. Первая известная нам публикация Овечкина-поэта, состоявшаяся в «Амурской правде», датируется 18 октября 1942 года. До конца 1945 года в газете было осуществлено в целом 17 публикаций «военной лирики» Овечкина. Все они вошли в составленный тематический сборник[106], вобравший в себя опубликованные в «Амурской правде» в 1941-45 годах стихотворения различных поэтов. Однако ни одно из произведений Константина Овечкина, написанных в военные годы, не вошло в поэтические сборники самого автора в 1950-е годы.

Хотя поверхностный анализ, указание офицерского звания под некоторыми стихотворениями, стилистика и образная система («Маньчжурский колорит») позволяют утверждать, что автор у них один и тот же – Константин Овечкин.

Произведения же, опубликованные на страницах «Амурской правды» во второй половине 40-х годов ХХ столетия («Тракторист», «Мать» и др.), в указанные поэтические сборники Овечкина вошли.

Ничего по этому поводу мы не находим ни у рецензентов, ни в статьях и известном указателе Анатолия Васильевича Лосева.

Без разрешения этих загадок и связанных с ними вопросов невозможно представить полную картину жизни и творчества амурского литератора. В противном случае исследование, основанное исключительно на имеющихся художественных текстах, грозит переродиться из научного в мифотворческое.

И. С. НАЗАРОВА

доцент кафедры литературы БГПУ

ОБРАЗ ЛАДОНЕЙ В ЛИРИКЕ ИГОРЯ ЕРЁМИНА

Игорь Алексеевич Ерёмин – поэт, получивший всероссийское признание. В предисловии к сборнику стихов «Зрелость», увидевшему свет уже после смерти автора, Н. Фотьев отмечал: «Критика тех лет (речь идёт о 1970-х гг. – И. Н.) называла Игоря Ерёмина в числе лучших поэтов России»[107]. Действительно, его стихотворения постоянно публиковались в центральных периодических изданиях, а поэма «Солдатка», опубликованная в 1975 году в журнале «Наш современник», была удостоена премии издания как лучшая поэтическая публикация года. Двумя годами ранее в московском издательстве «Современник» вышел сборник стихотворений И. Ерёмина «Земные корни» (1973) с предисловием известного поэта, а в те годы главного редактора «Нашего современника», С. Викулова. Давая оценку поэзии автора сборника, он отмечал: «Чувство здесь передано с такой искренностью, с такой правдивостью, что невольно мурашки по спине и слёзы на глаза. Это уже свойство настоящей поэзии!» По мнению поэта, творчество И. Ерёмина – «внешне безыскусный, но абсолютно точный психологический рассказ о человеке, а в общей сложности – о народе»[108]. Обозначив главную тему поэзии И. Ерёмина – человек и судьбы народа, С. Викулов одновременно подчеркнул её непреходящую ценность. Позже похожую оценку творчеству своего собрата по перу дал Н. Фотьев. В предисловии к сборнику стихов и поэм «Окоём» (1978) он писал о том, что главная задача поэта – «воспеть человека и то, что ценно в нём». При том, что в поэзии И. Ерёмина «всё понятно», она «заставляет думать и волноваться»: «Даже в самых обычных вещах и явлениях он способен открыть нечто такое, что поражает новизной и точностью»[109].

Такое удивительное единство мнений, высказанных разными людьми, в разное время и по поводу разных сборников, может говорить только об одном: И. Ерёмин никогда не изменял себе и в своих стихах и поэмах отстаивал не надуманные, а истинные ценности, связанные с судьбой русского народа.

Гражданственная направленность лирики поэта в полной мере отразилась уже в его первом сборнике «Ладони» (1972)[110]. Своё название он получил по одноимённому стихотворению, лирический герой которого – человек-труженик, всю жизнь отдавший работе на земле, а в страшные военные годы самоотверженно защищавший её от захватчиков. Любопытно, что, создавая образ лирического героя, поэт ограничивается изображением всего одной портретной детали – ладоней[111]. К подобному способу создания образа лирического героя поэт обращается часто. В большинстве его стихотворений ладони, руки – не только главная, но и почти всегда единственная портретная деталь. Например, в стихотворении «Сирень» читаем: «И молоком бойцов поили бабы, / И хлеб совали в руки, и сирень» [З: 30]. В стихотворении «Сосед» поэт использует синекдоху: «Оттого и тревожится / И не спит человек: / Знать бы, как он продолжится, / Революции век, // Чьи-то руки взволнованно, / Как наследство, возьмут, / Всё, что им завоёвано / И построено тут» [З: 62]. Здесь часть («руки») замещает собой целое, не названное в стихотворении – «потомков». Однако, ни в одном, ни в другом стихотворении образ человеческих рук не является оценочным. Для поэзии И. Ерёмина это скорее исключение, нежели правило.

В анализируемом стихотворении весомость, значимость образа ладоней подчёркнута даже интонационно. Встречаясь в стихотворении шесть раз, в четырёх из них слово «ладони» располагается в конце стихотворной строки. Пауза, неизбежно возникающая после последнего слова в стихе, способствует его интонационному выделению, по крайней мере, оно обращает на себя большее внимание, нежели слова, находящиеся внутри или в начале стихотворной строки, если они не выделены специально каким-то иным способом (анафора, внутренняя рифма, инверсия и т. д.).

Интонационный способ акцентуации образа ладоней в стихотворении – не единственный и не самый главный. Гораздо важнее его семантическая насыщенность, благодаря которой образ лирического героя становится зримым, рельефным. Ладони в стихотворении – символ человеческого трудолюбия: «Чуть расслабились и легли, / Наработавшись спозаранок, / Потемневшие от земли, / Пожелтевшие от цигарок. // Загрубевшие… Не в перстнях – / Сплошь в мозолях они, в порезах» [З: 72]. Они же – символ всеобщей гармонии, лада: «Всё тепло на земле – от них! / Вот и сын, что с кваском в бидоне / Шёл к отцу, – вот и он притих / И глядит на его ладони». Ладони олицетворяют собой неистребимую силу духа русского человека в борьбе за свободу и независимость родной земли: «Но сжималась ладонь в кулак, / И врагу становилось страшно». В конце концов, ладони – это мерило нравственной состоятельности: «На ладонях, как на весах, / Тяжесть добрая дел полезных».

Созданный таким образом портрет лирического героя, труженика и патриота, ещё тщательнее прорисовывается с помощью рифмы[112]. Рифмы: «на троне – ладони», «на небосклоне – ладони» – подчёркивают величие человека, возможность преодоления им любых преград. Рифма «ладони – в доме» также работает на содержание образа лирического героя: «И лежат они, тяжелы, / Отдыхая, его ладони, / В мире света и тишины, / Как в сработанном ими доме». Заметим, что образ дома в поэзии И. Ерёмина встречается не реже, чем образ ладоней[113]. Возникая в целом ряде стихотворений, дом, сделанный своими руками, живущий одной жизнью с хозяевами и веками сохраняющий память о них, чаще всего выступает в качестве символа традиций, преемственности, связи поколений. В стихотворении «Ладони» этот образ приобретает максимально объёмное содержание, соответствующее замыслу поэта: это весь мир, являющийся творением рук человеческих.

Присущий стихотворению позитивный пафос отразил настроение целого поколения советских людей, которые после победы в Великой Отечественной войне остро ощутили чувство собственного достоинства. Не менее существенное влияние на общественное сознание оказали и послевоенные выдающиеся успехи в науке и технике: запуск первых спутников, выход человека в космическое пространство и т. д. Эти изменения неизбежно затронули и литературный процесс, в котором ведущей тенденцией стало утверждение ценности человеческой личности.

Итак, образ ладоней в проанализированном стихотворении, оказавшись интонационно обособленным, богатым в смысловом отношении, а также вынесенным в заглавие, в том числе и всего сборника, обретает символическую сущность. Ладони здесь – символ человека духовно богатого, основой существования которого является труд на земле.

Возникая в ряде других стихотворений, образ ладоней дополняется новыми значениями, становится более объёмным.

Так, в стихотворении «Возвращение» образ рук становится символом включённости человека в поток живой, настоящей жизни. Лирический герой, чудом вернувшийся с фронта, не чувствует себя счастливым:

Он был не павший – без вести пропавший.

Его не ждали в сенокосный день.

А он пришёл, лекарствами пропахший.

Пустой рукав заправлен за ремень.

Все на виду блестят его медали,

И говорили стар и млад: – Герой! –

А он вздыхал: в лугах стога метали.

А как метать ему – с одной рукой?[114]

Герой стихотворения, оставшись без руки и не имея возможности работать, остро ощущает свою ущербность, не только физическую, но и духовную. Превозмогая боль, он всё же берётся за косу, и только это возвращает его к жизни:

И парой рук косить совсем непросто.

А тут одной! Где взять солдату сил?

Косьё в живот торцом кололо остро,

А щёки пот обильно оросил.

Так тяжело коса ходила, словно

Кустарник рос – не клевер – из земли.

Но он косил! Он был помощник снова,

А не помеха для своей семьи.

Пусть строчка шла неровно, словно волны.

Но так же, как и в довоенный год,

Он свой прокос оглядывал, довольный,

И улыбался, смахивая пот.

Образы героев, вернувшихся с войны калеками, не редкость в художественной литературе, в том числе и в литературе Приамурья: здесь можно вспомнить рассказ Н. Фотьева «Распутица», стихотворения В. Яганова «Учитель физкультуры» и «Учитель музыки» и др. События в них происходят тогда, когда жизнь героев уже вошла в привычную колею. И. Ерёмин же выбирает самый напряжённый момент – возвращение солдата с фронта, позволяющий ему показать драму человека, так тяжело переживающего свою непричастность мирной жизни.

В военной лирике И. Ерёмина образ ладоней – один из самых распространённых. В уже упомянутом ранее стихотворении «Сирень» фразеологизм «ладони жечь» позволил поэту очень точно передать чувства горечи и вины, переживаемые солдатом, который вместе с другими бойцами без боя оставляет деревню:

Перед лицом России не солгать…

Смотрели люди горше ликов древних

На них, уставших до смерти солдат,

Без боя оставляющих деревню.

А девочка, должно быть подражая

Обычным встречам довоенных лет,

К колонне запылённой подбежала

И в чьи-то руки сунула букет.

Букет сирени, традиционно являющийся символом весны, мира, победы, в данной ситуации воспринимается солдатом как укор его, и без того измученной, совести:

Солдату слёзы застилали свет,

Ладони жёг пучок сирени бледной,

Эх, как бы кстати был он в день победный,

И как некстати был теперь букет.

Нет, девочка была не виновата,

Что принесла не вовремя сирень,

Что верила по-прежнему в солдата,

А он деревню оставлял в тот день.

В стихотворении «Махорка» с помощью фразеологизма «от рук отбились» раскрывается тема военного детства:

По большаку, в тяжёлых клубах пыли,

Шли торопливо к западу войска.

Мы у бойцов, что в речке воду пили,

Тихонько попросили табака.

Они глядели на худые лица,

На одежонку, что была бедна.

– От рук отбились.

– Как тут не отбиться? –

Солдат солдату говорил. – Война! [З: 31].

Использованное поэтом устойчивое словосочетание становится композиционным центром стихотворения, благодаря чему тема войны начинает звучать намного отчётливее, напоминание о ней – болью отзывается в детских сердцах: «И пусть сейчас она (война. – И. Н.) совсем негромко / До слуха доносилась – всё равно: / За похоронкой шла к нам похоронка, / А писем с фронта не было давно». Так, образ отцовских рук, которых нет рядом, становится символом сиротства, а фразеологизм, имеющий в словаре помету «неодобрительное», в стихотворении И. Ерёмина получает иную эмоциональную окраску: в нём чувствуется горечь и сострадание к осиротевшим детям: «– Беда, и только! – И кисет с махоркой / Достал солдат. – Берите ребятня. / Курите! – крикнул он с надсадой горькой. – / Войну закончим – будет вам ремня!»

С этим стихотворением тесно связано другое – «Отцы». Действие в нём разворачивается уже в послевоенное время, но образ отцовской ладони, которая, «как крыша от невзгод», «на детскую ложится головёнку» [З: 65], усиливает трагический колорит «Махорки», позволяет в полной мере ощутить, как много потеряли те, чьё детство пришлось на тяжёлые военные годы.

Часто именно движения рук, «удивительная точность видения жеста»[115], позволяют поэту создать запоминающийся образ, передать атмосферу того ли иного события. В стихотворении «Кино в селе» нарисована праздничная картина, изображающая жителей послевоенного села перед просмотром фильма:

И – полушалок к полушалку –

Садится дружно женский пол.

Мальчишки, мы лежим вповалку:

Партером нам протёртый пол.

Вот парни двери открывают

И сапожищами стучат.

Идут и походя пугают

В углу приткнувшихся девчат [З: 48].

Такие детали, как «полушалок» (предмет одежды, который женщины надевали в особых случаях), «партер», напоминающий о театральной торжественности, стук сапожищ, заигрывание с девчатами, передают приподнятое настроение зрителей. Но едва ли не самым выразительным в стихотворении является эпизод, в котором крайняя степень взволнованности, эмоционального напряжения героев изображена с помощью жеста: «Часы прикладывают к уху / Роскошным вывертом руки, / Киномеханика Петруху / К ответу требуют: – Крути!»

В стихотворении «Печник» И. Ерёмин также посредством одного-единственного жеста (потирание ладоней) создаёт колоритный образ печника, труженика, влюблённого в свою профессию: «Конечно, то ещё не труд. / А только трудное начало, / Когда себе ладони трут, / А чуб от пота как мочало» [З: 20].

Итак, судя по количеству стихотворений, в которых образ ладоней занимает столь важное место, можно предположить, что пристальное внимание к нему со стороны автора является не случайным. Дело в том, что «рука – самый богатый семантический элемент человеческого тела»[116], способный дать исчерпывающее представление о человеке, а в данном случае – о лирическом герое. Ещё Квинтиллиан, древнеримский теоретик ораторского искусства, педагог и отчасти литературовед, писал: «Можно сказать, что руки почти говорят. Не их ли мы используем, когда требуем, обещаем, подытоживаем, отпускаем, угрожаем, умоляем, выражаем своё отвращение или страх, вопрос или отрицание? Не ими ли мы пользуемся, чтобы выказать радость, печаль, не призваны ли они возбуждать и запрещать, выражать одобрение, удивление, стыд?»[117]

В творчестве И. Ерёмина образ ладоней, человеческих рук, благодаря множеству тех частных значений, которые были выявлены в ходе анализа, становится образом-символом, выражающим авторскую концепцию личности. Со всей очевидностью она представлена в стихотворении «Первый учитель» [З: 51], где чуткому, отзывчивому, неравнодушному человеку, нарисованному посредством образа «доброй руки», противопоставлены «безрукие» – чёрствые, бездушные, неспособные к состраданию люди.

И наконец, образ ладоней в творчестве поэта становится свидетельством незыблемой связи между миром человека и миром природы. Отражающие эту мысль сравнения и метафоры принизывают всю пейзажную лирику И. Ерёмина. Например, в стихотворении «Опять весь день снаружи…» человеческим ладоням уподобляется простор полей: «И солнцу бьёт поклоны / Земля с мольбой: – Согрей! / Чтобы полям в ладони / Легло зерно скорей» [З: 116]. В стихотворении «Какая ясная погода!» с ладонями сравниваются опавшие листья: «Овальный, он похож на сердце, / А пятипалый – на ладонь» [З: 120]. В стихотворении «Подлесок» с материнской рукой сопоставляется «сень тайги вековой»: «Берёзка ли, ёлочка – годы / Под сенью тайги вековой / Растут, не страшась непогоды, / Как под материнской рукой» [З: 123]. В стихотворении «В остатний-то в августе день…» лирического героя «ветви, подобно рукам», «заключают в объятья» [ЗК: 77].

Сами по себе эти образы вряд ли могут претендовать на оригинальность. Однако в контексте всего творчества поэта они обретают концептуальное звучание, за ними открывается мощный пласт идей, тем и образов, характерных для лирики И. Ерёмина и передающих особенности мироощущения поэта.

А. А. ЗАБИЯКО

зав. кафедрой литературы

и мировой художественной культуры АмГУ

ЛИРИЧЕСКИЙ ГЕРОЙ ВЛАДИСЛАВА ЛЕЦИКА:

HOMO LEGENS – HOMO LUDENS

Моё первое и самое сильное впечатление от знакомства с поэтом Владиславом Григорьевичем Лециком: 2001 год, юбилей кафедры литературы БГПУ. Я, уже выступив в качестве выпускника и приглашённого гостя, сижу за столом и наслаждаюсь общением с разновозрастными единомышленниками-филологами, так редко встречающимися за одним столом… Вдруг встаёт невысокий бородатый человек с хитрыми и умными глазами, точь-в-точь герой из фильма про сибирскую глубинку, про лесные заимки (я даже почему-то стойко запомнила его в унтах). И совершенно удивительным голосом – хриплым, глубоким – читает стихотворение «Когда ты меня разлюбишь, / Я стану пустым пакетом, / Рваным куском целлофана, / Обёрткой от чокопая, / И вдаль меня по асфальту/ С шуршаньем погонит ветер…» Наверное, было ещё много интересного на этом вечере, но всё вытеснено из моей памяти сильнейшим потрясением от этого стихотворения и его чтения.

И очевидно, что я не одна такая – практически на каждой встрече с поэтом, несмотря на возрастные уровни аудитории, в какой-то момент звучит одна и та же просьба: «Прочитайте, пожалуйста, про обёртку от чокопая…» (просят и коллеги-поэты, и девчонки-филологи, и пр.).

«Обёртка от чокопая» – возможно, не совсем внятная реалия для читателя другого, не-дальневосточного города[118]. Но для нас вплетение её в «высокий штиль» послания любимой, написанного трёхударным безрифменным астрофическим дольником, имитирующим античный стих, стало «сигналом»: это остроумно, это «про меня».

Когда ты меня разлюбишь,

Я выйду из дому с толстым

Бумажником, полным бумажек,

И мимо бомжей и нищих,

Торговок и безработных

Пройду в магазин престижный

И там отоварюсь, как царь,

И с сумкой, похабно полной,

Прошествую в свой подъезд.

Девчушка со школьным ранцем

Мне пикнет почтительно: «Здрасьте!» –

Я важно в ответ покиваю.

(«Когда ты меня разлюбишь…» Стихи гг.)

Это было «попадание в цель», принятое читающей амурской публикой всем сердцем. Наша «последефолтовая» реальность – нищета, депрессия, национальная униженность так точно совпали с неистребимой жаждой любить, быть любимыми и… читать хорошие стихи.

Сейчас в том возрасте, что можно уже «бронзоветь», впадать в «крупные формы» и монументальность стиля: в следующем году ему – 65. А он посмеивается над собой, сочувствует чужим неудачам и пишет такие стихи, о такой любви и о таком горе, что после них – не уснуть. Правда, в беседах с литературоведами подчёркивает, что поэтом себя не считает. Действительно, Лецик – профессиональный журналист, прекрасный писатель, которому доступны как «малая», так и большая проза, значение которой предстоит ещё оценить не только литературоведам, но и этнографам, историкам, религиоведам («Пара лапчатых унтов» и др.). К сожалению, вся проза у самого писателя не собралась даже в единичном экземпляре. «Дал кому-то… – раздумывается автор, – теперь уже и не вспомню…»

Вл. Лецик мало публикует свои стихи. Их вообще у него немного. Некоторые вещи мы теперь изыскиваем в библиотечных архивах[119]. Но благодаря малости формы и немногочисленности он многое восстановил по памяти, нашёл время и набрал на компьютере. «Может быть, когда-нибудь соберу сборник», – пишет он в автобиографии[120].

Владислав Лецик родился в 1946 году. Дитя послевоенных настроений, свидетель «оттепели», не диссидент, но и не конъюнктурщик, охотник, журналист и женолюб. Многое из того, чего он был ровесником, уже вошло в историю – «деревенская проза», «тихая» и «эстрадная» лирики, даже – страшно сказать – постмодернистские поиски и изыски. А Лецик все пишет, радует новыми стихами. И оказывается, что есть в них нужда и он интересен и юной студентке, и серьёзному, ревностному блюстителю литературного вкуса, и простому любителю словесности.

Лецик – человек читающий. Во-первых, потому что он закончил наш родной БГПУ, филологический факультет. Может быть, кого-то и учили «понемногу, чему-нибудь и как-нибудь», но только не у нас. Любимыми предметами уже начинающего поэта были старославянский и лосевское «Введение в литвед»[121] (из устного интервью). Эти приоритеты особым образом характеризуют человека. Тем более, человека пишущего. Любовь и внимание к языку он отмечает в себе сам.

Свои литературные корни Лецик видит в семье. Правда, за отцом «способностей к писательству не водилось. Более того, изрядно подзабыв к концу жизни родной украинский, он так и не научился правильно говорить по-русски. Хотя устные рассказы о детстве и о молодости у него звучали очень живописно. В каждом хохле Гоголь сидит» (из автобиографии, рукопись). Однако дядька поэта писал вирши, которые «строем напоминали шевченковские, были складные и очень смешные – но крайне неприличные» (Там же. Здесь и далее курсив мой. – А. З.).

Особого разговора заслуживает матушка Владислава Григорьевича, рано ушедшая из жизни. «Ни от кого я впоследствии не слыхивал такого богатого, старинного, на Дальнем Востоке неведомого русского языка. Поговорок и прибауток, слышанных от неё, нигде больше не встречал. Например: “Не отведаешь редьки, не поешь и свеколки”. Или: “Сердилась баба на базар – а базар и не знал”. А, кроме того, в детстве, в Елабуге, она росла вместе с татарчатами – и до конца дней своих прекрасно знала татарский. Думаю, внимание к языку у меня – от неё».

Откровения о языковом вареве, в котором купалось его детское сознание, только подтверждают раздумья многих филологов и психоаналитиков о важности вливания поэтической одарённости в эту языковую стихию, а хулиганские намёки на «неприличность» шуток его родственников свидетельствуют о том, какую роль «злая лая матерная» играет в развитии особого отношения к слову. Известный спор о роли «заветных сказок» и матерщины в культуре русского человека (пусть даже самоопределяемого как хохла) для меня решается не в пользу ханжеских суждений о «распущенности русских нравов», а и понимания их игровой подоплёки. Опять-таки применительно к чуткому поэтическому сознанию.

Я не знаю, читал ли Лецик о формировании языковой картины мира О. Мандельштама, З. Фрейда, В. Набокова[122]. Не случайно же он так понимает Набокова, так грамотно и профессионально комментирует его комментарии. Он – действительно тот «проницательный читатель», которого ждал с вожделением и опаской гениальный энтомолог, англоман и синэстет.

Возвращаюсь к поэтической картине мира Вл. Лецика. Чувство прекрасного формировалось у поэта и под влиянием живописи и драматического искусства – этому он обязан своему учителю, Сергею Григорьевичу Ческидову, одновременному руководителю двух школьных кружков: ИЗО и драматического. А в общем, талантливому человеку каждое лыко – в строку.

Литературоведы очень любят, когда писатели датируют свои творения. В. Г. оказал нам неоценимую услугу – всё аккуратно распределил и выделил. Получилось три периода: (годы студенчества), , 2008. Хотя сам он над этой периодизацией иронизирует, но логики её не отрицает. Очевидно, что такая хронология выявляет неоднородность и неравномерность творческого развития поэта. И содержательно-эмоциональное наполнение лирики этих периодов разнится: юношеские стихи отличает радостное вбирание жизненных впечатлений и новых знаний, желание эти знания тут же продемонстрировать; период тяжёлых девяностых отмечены тягостной рефлексией 50-летнего мужчины, думающего о старости, об общем неустройстве жизни, об уходящей любви. И, наконец, период 2008 г. можно назвать наиболее плодотворным в жизни поэта, характеризующимся и углублением философской проблематики, и особенным драматизмом переживаний, и одновременной свежестью чувств. Не имея возможности подробно анализировать каждый период, выберем путь «эскизной» характеристики.

По-видимому, первый этап творчества Вл. Лецика начинается с 8-го класса и продолжается до окончания вуза[123]. Этих «ранних стихов» набралось 16 штук. Писались они, по словам В. Г., от случая к случаю; в 17 лет писать он вообще перестал.

Но, очевидно, период лирического молчания юного Лецика был не столь долог. Уже в восемнадцать лет он воскликнет: «Скорблю о том, что был поэт / Я так давно – в шестнадцать лет…» и напишет целый ряд стихотворений, в которых обнаружится связь и с лирикой «серебряного века», и с имажинистскими поисками Есенина, и с настроениями раннего Маяковского. Как ни странно, в это же время проявится и «сокровенный человек» Лецик, живущий в реалиях народной культуры, родного языка и не по-юношески мудрый. Редкие поговорки и приметы, воспринятые от матери, интригующим эпиграфом вплетаются в завязку лирического сюжета: «Про слепой дождь в деревне говорят: ведьма масло колотит». «Книжный» дальневосточный мальчик, то ли впервые путешествующий по средней полосе России, то ли придумывающий себе этот «шишкинско-левитановский пейзаж», знакомый по репродукциям в учебниках (общая судьба дальневосточных читающих детей), переживает восторг от сопричастности своего бытия и вечной Руси:

Помню: ехали в вагоне, я стоял в дверях открытых,

И стена дождя тянулась – серая, глухая сталь.

«Шито-крыто, шито-крыто, – бормотал состав сердито, –

Хуже, гаже нет пейзажа, трудно даже видеть даль».

От унылости русского пейзажа юношу спасают внутренние рифмы (в прямом и переносном смысле: «шито-крыто, шито крыто // сердито», «хуже, гаже нет пейзажа», «внезапно – прутья злата»), исторические и лингвокультурные аллюзии («новейшая Россия» – «давнишняя Расея» – «Русь седая», «слово древнее “туга”», «дыра в небесной плоти» и т. д.):

Дождь хлестал, а обессилев, он упрямо, нудно сеял,

Мокли шишкинские ели, левитановы стога…

Не новейшая Россия, а давнишняя Расея,

Русь седая. В тучах стыло слово древнее – «туга».

(«Помню – ехали в вагоне…» 1964. Из раннего)

Речевая стихия родной культуры порождает сказочный антропоморфный образ Дождя-Ведьмы, «колотящей масло», распускающей «сизые власы» и своим безудержным весельем объединяющей века и расстояния:

Но внезапно – прутья злата! О дыра в небесной плоти!

Это дождь слепой родился, чтоб руками развели,

Чтобы, взвизгнув, закричали: «Ведьма масло колотит!»

В кутерьме дождя и солнца брызги масла расцвели.