Лосевские чтения – 2010 (стр. 8 )

Т. Г. КОНДРАШЕЧКИНА

учитель Чигиринской МСОШ

ПРОСТРАНСТВЕННО-ВРЕМЕННАЯ

ОРГАНИЗАЦИЯ И ПРЕДМЕТНЫЙ МИР

РАССКАЗА В. ЛЕЦИКА «КОСТЮМЫ»

Рассказ «Костюмы» автобиографичен. Место действия – средняя школа в Завитинске, время действия – канун Нового 1961 года. Здесь сам автор выступает в роли рассказчика. Повествование строится на пересечении разных временных координат и, соответственно, различных точек зрения на описываемые события. Лецика построен в форме воспоминания. В нём повествователем является то взрослый, зрелый человек – и тогда в тексте появляются его взгляды и его оценки собственным действиям, совершённым когда-то давно, в отрочестве; то школьник – семиклассник, восьмиклассник и, наконец, девятиклассник. И тогда в рассказе появляется детская непосредственность восприятия, окружающий мир и люди в нём показаны глазами ребёнка, стоящего на пороге юности. Эта особенность изложения событий сходна с произведениями русских классиков. К примеру, «Детство» тоже построено в форме воспоминаний, но в этом произведении передаются особенности восприятия, впечатления ребёнка, специфика детского мировосприятия. Сочетание различных пластов времени в воспоминаниях – прошлого и настоящего – наблюдается и в рассказе «Цифры», где воссозданы воспоминания взрослого человека о своём племяннике, когда тот был ещё ребёнком.

Время в рассказе Лецика ретроспективно. Воспоминания писателя переносятся то в один год, то в другой: «Это было в седьмом классе. А уже в девятом – никаких сабель, никаких пиратских лохмотьев. <…> Седьмой класс – и девятый. Между ними, кажется, пропасть» (С. 11)[132]. И здесь внимание автора обращается к иному временному промежутку, о котором и будет идти речь в рассказе: «Но между ними была не пропасть, а восьмой класс, время, когда, выбежав из детства, мы словно остановились на миг с разинутым ртом. За спиной звенел наш собственный детский галдёж. Впереди смутно и близко темнела, как сопка в тумане, взрослая жизнь. А пока – остановка, удивление, вслушивание» (С. 11). Писатель создаёт ёмкий образ времени, запечатлённый в образе ребёнка, стоящего на пороге прошлого и будущего. Здесь время и пространство становятся единым, образуя хронотоп, причём пространство это раздвигается. Прошлому соответствует школьный коридор, в котором не умолкает галдёж. Будущее же рисуется в виде далекой сопки – образа, характерного для жителя Приамурья, где окружающий ландшафт и состоит из сопок, тайги. А настоящее – это тот самый восьмой класс, «остановка», порог между двумя возрастами человека.

В рассказе неоднократно обращается внимание на необычность этого возраста: «Странное время – восьмой класс» (С. 11); «Мне надоело слушать обоих – и Генку, и приёмник. Странное время восьмой класс: наше приятельство успело, в сущности, развалиться, а заметить это мы ещё не успели» (С. 12); «Вот ещё одна из странностей восьмого класса. К концу школы этот самый Барбосик вдруг вытянется и достигнет нормального роста. А тогда, в восьмом, путалось у всех под ногами что-то маленькое и сердитое, в больших серых валенках» (С. 13). Эта странность указывает на значимость периода отрочества, когда перемены происходят стремительно и потому неуловимо. И только теперь, будучи взрослым, рассказчик может проанализировать прошлое, понять причины некоторых своих поступков, осознать ошибки, которые уже не исправишь.

Ретроспективность художественного времени в рассказе можно проследить и в эпизодах, связанных с образом Лены Серовой: «И не пол-урока, а целых три года гляделось, ещё с пятого класса, когда Лена Серова перевелась в нашу школу» (С. 12); «А в то лето пятьдесят седьмого года в Москве отшумел молодёжный фестиваль» (С. 12); «Теперь, спустя три года, в восьмом, она всё так же носила белые банты, и так же падала на лоб чёлка, сбоку похожая на тёмный полумесяц» (С. 12). В отрочестве рассказчик питал к этой девочке самые тёплые чувства, и почти все поступки его были подчинены желанию понравиться ей. Теперь же, получив жизненный опыт, он во многом изменил свои взгляды, однако память о Лене жива и отражается в воспоминаниях.

Основные события в «Костюмах» происходят в канун Нового года. Нужно заметить особенность даты. Новый год – это, пожалуй, единственный праздник, который встречают все, во всём мире. Он символизирует собой некое сближение, единство человечества. Кроме того, Новый год – время перемен, это своеобразный порог между прошлым, в котором останется всё плохое, все ошибки – и будущим, которое непременно должно стать счастливым. Ожидание счастья, пожалуй, один из важнейших мотивов этого праздника. Новый год – символ обновления. И, конечно, праздник этот считается одним из самых волшебных, сказочных. В новогоднюю ночь принято загадывать самые сокровенные желания, и они непременно должны сбыться. Особенно любим Новый год детьми, которые наивно верят в чудеса и ждут подарков. И главный герой рассказа надеется получить в подарок самое желанное – внимание понравившейся ему девочки. Для этого он и создаёт образ попа, надевает карнавальный костюм. И на мгновение приковывает к себе внимание одноклассницы: «Лена, красивая Лена, в каком-то красивом платье, прижав ладони к вискам, смотрела на меня во все свои льдистые глаза – недоверчиво, восхищённо» (С. 14).

Легко заметить, как меняется время в рассказе: с приближением долгожданного праздника, которому предшествовала долгая подготовка, время словно растягивается, упорядочивается, всё более конкретизируется. И отсчитывается сначала временем суток, затем часами, а затем и минутами: «Утром мы с Генкой отозвали Барбосика в сторону: выручай, нужен такой клопик, как ты» (С. 13); «За час до начала новогоднего вечера Генка пришёл ко мне домой в костюме Балды» (С. 13); «До школы было две минуты ходу» (С. 13). С помощью такой актуализации временных единиц передаётся нетерпение героев в ожидании праздника, его важность, значимость. После появления в освещённом спортивном зале, где стоит наряженная ёлка и толпятся школьники, время перестаёт ощущаться главным героем. Он полностью охвачен атмосферой праздника, единственная его цель – поразить своим костюмом собравшихся на Новый год. Это удаётся: «И больше я уже ничего не видел, только носился по длинному коридору в спортзал, где стояла ёлка, и обратно. Ревущие волны смеха расступались, давая дорогу, и, вновь смыкаясь, бурлили сзади. Ряса раздувалась на бегу, но я уже не соображал, что я пузатый поп, мне казалось, что это мантия цезаря, плащ героя полощется на мне. Это была такая высота, такая вершина славы, что если глянуть вниз…» (С. 14). В этом эпизоде исчезновение ощущения конкретного времени сливается с разомкнутостью пространства, и образуется хронотоп. Он отражает внутреннее состояние Вити, словно поднявшегося над реальным миром. И пространство здесь скорее не горизонтальное, а вертикальное – вершина славы. Но в следующую минуту персонаж опускается по этой вертикали вниз, и осуществляет это действие директор школы: «Чья-то рука крепко легла на мое плечо» (С. 14).

Практически все события рассказа происходят в школе: в коридорах, в классах, в вестибюле. Но, конечно, особое значение приобретает спортивный зал, где и проходит торжество. Для Виктора это место – арена, на которой он хочет показать свой талант перевоплощения. Спортзал приносит герою минуты славы и минуты огорчения, когда он ощущает всю безнадёжность ситуации – Лена не обращает на него внимания. Особенно психологичен финал рассказа, когда Милка подметает пол, усыпанный осколками ёлочных игрушек, а остальные восьмиклассники выбираются на расчищенное место – праздник продолжается: «Милка появилась. В руках у неё был веник, и она, не глянув на меня, стала подметать пол. Валерий Павлович, вальсируя, осторожно провёл Лену на подметённое, а за ним и остальные пары протанцевали туда» (С. 16). Разбитые ёлочные игрушки – это осколки и разбитой Витиной мечты, и мечты самой Милки. Рассказчик задумывается о том, как в отрочестве можно быть слепым, мечтая о красоте внешней и не замечая другой красоты – духовной. В этом эпизоде в руках Милки появляется элемент мира вещей – веник, который здесь выражает особенности характера героини. Простодушная Милка с встревожено-выпученными глазами оказывается единственной, кто и в таком возрасте думает в первую очередь не о себе, а о других. А остальные способны лишь воспользоваться её заботой, плодами её трудов. Согласно мировой символике, веник (метла) – «символ переустройства»[133]. Вероятно, автор хочет намекнуть на то, что именно Милка – человек, способный на преобразование окружающего мира. Потому что она – а не Лена – обладает своим внутренним миром. Богатым, но скрытым от всех до поры до времени. Несомненно, две героини рассказа – Милка и Лена – выступают антиподами. Сердюкова – простодушная, всегда готовая прийти на помощь любому. Серова же знает себе цену. Она не станет помогать каждому встречному, она дарит своё внимание только особенным людям. В связи с этим образом автор вводит в рассказ вещь, наделённую символическим значением. На новогоднем вечере Лена в красивом голубом платье. Живописцам и людям, знакомым с искусством, хорошо известно, что голубой цвет считается холодным. И здесь он олицетворяет сдержанность эмоций, холодность героини, её нечуткость по отношению к окружающим людям.

Лецик озаглавил рассказ «Костюмы». У названия этого есть два смысловых плана: внешний и внутренний. Первый связан с календарным временем – кануном Нового года – когда устраивают маскарады. Возникает ассоциация со словом «маска». А значение этого символа таково: «трансформация, защита от опознавания, маскировка»[134]. Кроме того, часто в речи встречается выражение «стать маской на карнавале», то есть в этом случае человек словно исчезает – за него действует его маскарадный костюм. С этим мотивом связан второй смысловой план: костюм как характеристика героя. «У маски есть фантастические и волшебные возможности. Человек, надевший маску, как бы превращается в другого персонажа, который может совершать действия, невозможные в обычной жизни»[135]. «Особенно разнообразны маски Африки, которые являют подлинные и символизируют внутренние качества»[136].

В седьмом классе главный герой одет на Новый год в костюм пирата – один из самых традиционных и самых любимых детьми. Но уже в восьмом меняется психология ребёнка – и это показывает рассказчик, вводя в повествование строки о трудном выборе костюма на карнавал: Витя и Генка решают сделать не просто костюмы, а двойные, ролевые. Дон Кихот и Санчо Панса, Стрекоза и Муравей, Принц и Нищий, Поп и Балда – вот варианты, которые приходят им в голову. Не символ ли это выбора жизненного пути, который встаёт перед детьми, выходящими из детского возраста? К девятому же классу превращение из отрока в юношу произошло: «А уже в девятом – никаких сабель, никаких пиратских лохмотьев. Только узенькие символические полумаски, небрежно сдвигаемые на лоб. Но помню, что и без масок мы едва узнавали друг друга. <…> В первые минуты у меня было радостное чувство, что это, пускай без масок, но тоже маскарад: мы нарядились во взрослых – и получается!.. Я обманулся, это был не маскарад, всё начиналось всерьёз» (С. 11). И совершенно взрослые проблемы начинают волновать вчерашних мальчишек и девчонок.

С понятием маскарадности связан и образ Вовки Васина. В шестом классе все вокруг восхищаются его саблей, выкованной старшим братом в деповской кузнице. А потом, когда рассказчик учится в переломном восьмом: «Забежал мой верный Балда, сообщил итоги конкурса. Первого приза – за содержательность образа и мастерство исполнения – удостоился костюм семиклассника Вовки Васина “Ракета-носитель”. Старший брат из паровозного депо сварил ему эту ракету из листового железа, Вовка напялил её и тягал весь вечер» (С. 15). Возникает ощущение, что костюм для Вовки – это та маска, которая заменяет ему его собственное лицо. Без него Васин ничего из себя не представляет, он неинтересен, сер. А костюм – способ выделиться, обратить на себя внимание и чего-то добиться. Например, первого приза на карнавале. Вероятно, и повзрослев, Вовка будет вести себя точно так же.

Особенный новогодний костюм и у Барбосика – Илья Муромца: «Красный щит Барбосика, круглый и выпуклый, поражал размерами. Шлем был вытянут в высоту так, что смахивал на бутылку. На мече, толстом, как дубина, сквозь серебряную краску проступали сучки» (С. 15). Во-первых, столь внушительный костюм позволяет маленькому и невзрачному персонажу стать более заметным. Однако он не вызывает такого же настроения, как Вовка Васин – возможно, потому что образ Барбосика пронизан авторской симпатией, душевным теплом, мягким юмором. А имя великого русского богатыря Ильи Муромца привносит в этот образ мотивы мудрости, доброты, силы физической и силы духа. Богатырём, кажется, когда-нибудь станет и Барбосик. А привлечь к себе внимание ему удаётся: даже Лена Серова вспоминает его настоящую фамилию – Барабошко. С образом этого героя можно сопоставить ещё один персонаж. Это Захрыч – герой, не вызывающий положительных эмоций ни у остальных персонажей, ни у рассказчика. Автор-повествователь называет его «вихлястым». В седьмом классе он «пополам ломался от зависти» к сабле Вовки Васина. А в восьмом, также завидуя, теперь уже Барбосику, рвёт маску этого героя. А сам не способен на интересную идею, появляется в образе «мушкетёра задрипанного».

С образом же главного героя тесно связан новогодний костюм попа. Витя надел его, не подумав, чем может закончиться шутка. Нужно обратить внимание на социально-историческое время действия в рассказе. Конец 50-х и начало 60-х ознаменовались новыми гонениями на церковь, которая только-только начала возрождаться со времён Великой Отечественной войны. Костюм для Вити – желание показаться не таким, какой он на самом деле, поразить окружающих: «Успех навалился на меня – неожиданный, бестолковый и упоительный, мне стало абсолютно всё равно, кого я, по их мнению, изображаю, бога или “архирея”. Ошалев, я крестил толпу направо и налево» (С. 14). Незрелость мысли, детское желание привлечь к себе внимание теперь понятны рассказчику, но в тот момент, в восьмом классе, Витя не понимал двусмысленности своей затеи – надеть костюм попа в советском обществе для «разоблачения религии». Характерно, что персонаж в эйфории от своего успеха забывает, что за костюм на нём, он кажется сам себе героем в плаще, цезарем в мантии. Директор, который требует от Вити снять костюм, явно принадлежит к людям, которые не только не являются верующими, но и не испытывают никакого уважение к религии. Он, видимо, боится, что его привлекут к ответственности за то, что в его школе не налажена антирелигиозная пропаганда, что его школьник самозабвенно играет роль попа. Носит крест и крестит других учеников. А Витька – ребёнок, выросший в обществе с советской, антирелигиозной идеологией. Он не знаком с верой, потому у него и не может сформироваться собственное отношение к ней: «Мы ведь этих попов, этих обманщиков народа, смешных и страшных, видели только на картинках» (С. 14). Для ребёнка религия – игра, потому он и не задумывается о последствиях своего поступка, не понимает опасений директора.

Рассказ «Костюмы» несколько отличается от других прозаических произведений Владислава Лецика. Во-первых, место действия – школа, а не отдалённый поселок, затерянный в тайге. Во-вторых, главным героем здесь становится ребёнок, а повествование ведётся от самого же героя спустя много лет, то есть рассказ приобретает черты жанра воспоминаний. Как и другие произведения этого автора, «Костюмы» насыщены образами предметного мира, помогающими раскрыть характеры героев.

В «Костюмах» писатель использует своеобразную игру со временем: то растягивая его, то показывая события в ретроспекции, автор актуализирует те или иные эпизоды. Живые детские впечатления передаются автором-рассказчиком через призму опыта взрослого человека. Рассказ пронизан тонкими лирическими переживаниями, повествователь с долей юмора вспоминает собственную детскую непосредственность, одновременно ощущая грусть от её потери. Время словно остановилось в том далёком восьмом классе. Прототипы героев автора давно выросли, и отношение к ним изменилось. Но образы, запомнившиеся и повлиявшие на мировоззрение рассказчика, так и живут, не меняясь и не взрослея, в рассказе.

Таким образом, автор создаёт собственную модель мира, в которой время не является чем-то сиюминутным. Оно многомерно. Время историческое, социальное, календарное сливается воедино, образуя нечто целое с пространством, которое так же многомерно. Одной из важнейших категорий рассказа становится категория памяти. Но в произведении возникает и другая важнейшая категория – маскарадности. Костюмы выступают здесь и как способ скрыть от окружающих свою сущность, и как мера личностного роста, перемен в сознании, в мироощущении героев.

И. С. НАЗАРОВА

доцент кафедры литературы БГПУ

ИНТОНАЦИОННО-РИТМИЧЕСКОЕ

СВОЕОБРАЗИЕ ПОЭЗИИ В. ГУЗИЯ

Владимир Свиридович Гузий – известный бамовский поэт[137], драматург, художник, член Союза писателей России с 2005 года, автор четырёх поэтических сборников («Образ действия», 2004; «Пересечение дорог», 2004; «Чукчуду», 2008; «Пушкинский праздник», 2009). Первое, что обращает на себя внимание в его книгах – графическое оформление стихов[138]: почти всегда они разбиты на две (реже – три) строки. Как известно, поэты нередко дробят длинные стихи, печатая их «столбиком» или «лесенкой». Такая разбивка не изменяет размера, но оказывает влияние на интонационно-ритмический строй стиха, акцентируя внимание читателя на главном[139].

В поэзии В. Гузия возникающие таким образом интонационные паузы и жесты позволяют увидеть не только смысловые оттенки, но и смысловые центры, «узлы», прочно «завязанные» автором.

Интересно в этом отношении стихотворение «Слова имеют свойство воплощаться…»[140], в начале которого чётко сформулировано эстетическое кредо поэта: «Слова имеют свойство воплощаться. // Не надо никогда писать о смерти». Несложно заметить, что в смысловом отношении эти строки близки финальным: «Писать о жизни – / главная задача. // Стихи потом / судьбою обернутся»[141]. Любопытно, что одна и та же мысль выражена в начале и в конце стихотворения посредством антонимичных образов: жизни и смерти. При этом стихи отличаются и интонационно-ритмическим рисунком. Начальные строки, не имеющие внутристиховых пауз, прочитываются спокойно, ровно. В финале же – благодаря чёткому ритмическому строю[142], а также интонационным паузам – возникает торжественная интонация. Так в стихотворении на уровне интонационно-ритмического рисунка обозначен основной конфликт: между жизнью и смертью.

Действительно, всё стихотворение – это попытка преодоления лирическим героем тяжёлых предчувствий, мрачных мыслей. Это ощущается уже в первой строфе: «Писать о гибели / подталкивают черти. // Господь диктует / о любви писать, / о счастье». Оба стиха написаны шестистопным ямбом, но, очевидно, что в целом интонационно-ритмический строй их различен. Второй стих звучит увереннее, торжественнее, основательнее. Он даже визуально как будто бы прочнее и весомее предыдущего. Это чувство возникает благодаря большему количеству пауз в нём, последняя из которых – более продолжительная, поскольку обусловлена синтаксически. Кроме того, во втором стихе только одна стопа с пропущенным ударением, тогда как в первом – два пиррихия (во второй и четвёртой стопах). Обозначая таким образом оппозицию между стихотворными строками, поэт усиливает её за счёт двух следующих стихов, в которых он, наоборот, отказывается от деления на строки: «Писать о детях, о друзьях, о доме, // О снеге, о дожде, озёрах, травах». В результате происходит их интонационно-ритмическое обособление в структуре стиха в целом, и, несмотря на большое количество пауз, они прочитываются на одном дыхании, создавая ощущение превосходства жизни над смертью.

Жизнеутверждающий пафос также подчёркивается и с помощью многократного повтора в стихотворении слова «писать» в первой, второй и пятой строфах. Этот художественный приём, часто используемый поэтом, в данном случае открывает лирического героя как уверенного в себе, твёрдого в своих убеждениях.

Однако, несмотря на это, а также на оптимистический финал и попытки автора с помощью интонационно-ритмического рисунка некоторых стихов обозначить победу жизни над смертью, что-то мешает принимать это стихотворение как жизнерадостное, полное оптимизма. Более того, в целом оно производит очень тяжёлое, гнетущее впечатление.

Попытка разгадать эту загадку возвращает к разговору о своеобразии интонационно-ритмической ткани стихотворения. Уже само по себе сочетание стихов, различных по интонационно-ритмическому рисунку, а также использование неодинаковых способов рифмовки[143], создаёт ощущение дисгармонии. И здесь вряд ли можно обойти вниманием тот факт, что в структуре стихотворения только две поэтические строки уравновешены синтаксически и интонационно-ритмически: «Писать о смерти – / тёмная забава» и «Писать о жизни – / главная задача»[144]. Такие отношения между стихами усугубляют конфликт стихотворения, делают его более выраженным, более напряжённым. Поэт как будто не оставляет преимуществ в этой борьбе ни жизни, ни смерти.

Смятение, растерянность лирического героя ощущается ещё и благодаря смысловой незавершённости некоторых стихов, вопросительной интонации, усиленной анафорой, повтору образа «речки Чёрной»:

Неужто нет

другой забавы кроме?

Какая странная

к уходу подготовка…

Как речка Чёрная

своим названьем манит…

Как из стихов

сплетается верёвка…

Как неспокоен

револьвер в кармане…

Как можно своё сердце

сделать целью?

А речка Чёрная

впадает быстро в Лету…

Кольцевая композиция стиха также участвует в создании мрачного колорита и как будто реализует метафору: «Как из стихов сплетается верёвка…»

К сожалению, это ощущение приближающегося конца (которому лирический герой пытался противостоять, а потому оно не сразу прочитывается в стихотворении) оказалось пророческим. В. Гузий скоропостижно скончался 13 апреля 2009 года. Судя по тому, что анализируемое стихотворение впервые было опубликовано в сборнике «Чукчуду», написано оно было незадолго до смерти поэта, открывая в его творчестве острое чувство судьбы, перерастающее в пророчество[145].

Это позволяет иначе прочитать многие стихотворения В. Гузия, написанные ранее. Среди них – «Март» (2004), посвящённое В. Маяковскому: «Пусть тучи долго над бульваром / не расступятся, // И пусть подольше / не приходит в город лето, // Пусть длится март, / с сосульками, с распутицей. // Апрель порой смертелен / для поэтов» [246]. Понятно, что, в первую очередь, речь здесь идёт о В. Маяковском, ушедшем из жизни 14 апреля 1930 года. Однако, использованная автором в последнем стихе форма множественного числа существительного «поэт» мешает видеть за этим образом известного футуриста и только. Попытка же мысленно продолжить список поэтов, скончавшихся в апреле, вряд ли увенчается успехом. По крайней мере, из множества имён, названных поэтом в книге «Пересечение дорог»[146], вспоминается только одно – Дж. Байрон. Но дело, конечно, не в количестве имён, не в длине списка. Дело – в настроении, возникающем в последней строфе. Её интонационно-ритмический рисунок – нечто хаотичное, крайне неорганизованное, вызывающее чувство смятения, тревоги. Такое ощущение возникает из-за использования в строфе стихов разной длины[147], а также неравномерно расположенных пиррихиев. В итоге, финальный стих, интонационно обособленный и паузированный вопреки синтаксическому строю предложения, в неожиданном для читателя месте, звучит как роковое предзнаменование, усиленное лексическим значением слова «порой»[148]. Оно стирает временные рамки, открывает временную перспективу и как будто подчёркивает возможность появления новых имён в роковом списке поэтов, ушедших из жизни в апреле. Финал стихотворения «прочитывается» как открытый.

Итак, интонационно-ритмическая ткань поэзии В. Гузия, сотканная главным образом из пауз, усиленных или расставленных поэтом посредством деления стиха на две, в редких случаях – три, строки, несёт на себе важную смыслообразующую функцию. Она позволяет уловить то настроение, которое не всегда создаётся только при помощи словесной образности. В проанализированных стихотворениях подобного рода паузы, наряду с иными средствами создания интонационно-ритмического рисунка, способствуют усилению трагического колорита.

Верит в судьбу, её роковую предопределённость и лирический герой последней книги В. Гузия «Пушкинский праздник», немало стихотворений в которой посвящено изображению трагической гибели А. Пушкина: «Как теперь избежать неизбежности? – // В глушь, в деревню, / в безбрежность равнин. // Но уже рассыпает любезности // Пред женою поэта блондин» («Пророчество гадалки Александры Кирхгоф»)[149].

Но, необходимо отметить, что в целом поэзия В. Гузия – жизнеутверждающая, соответствующая характеру поэта. Его друзья вспоминают: «Он работал и созидал, учился сам и учил других. Он был лёгок на подъём и с рюкзаком в компании друзей-туристов сплавлялся по рекам, покорял хребты Кодара, взошёл на пик “БАМ”. Он любил жизнь во всех её проявлениях»[150].

Герой лирики В. Гузия, даже называя себя «отставшим», «вчерашним», «не принимающим смутного дня», не впадает в уныние, а живёт полнокровной, насыщенной жизнью, черпая силы в природе: «Я не с правыми, / я не с левыми. // Но я вовсе не в стороне // От садов / с наливными сливами, // С вишней, / пахнущей по весне» («Я не с правыми, я не с левыми…») [36]. Ощущение внутреннего спокойствия герой обретает, наблюдая за ритмичностью, извечной повторяемостью происходящего в природе: «Здесь ход событий завидно точен, // Канва явлений всегда проста: // День распускания первых почек, // День улетающего листа» («День брусники») [22]. Чувство душевного равновесия становится более выраженным, когда герой ту же ритмичность, как непреложный закон, главный источник существования, замечает и в человеческом бытии. В стихотворении «Мой сын влюбился…» В. Гузий пишет:

Мой сын влюбился.

Первые свидания,

Бездумные прогулки по ночам.

Спать не ложится мама

в ожидании

До первого бренчания ключа.

Всё повторилось,

повторилось,

повторилось.

Опять черёмуха стоит, белым-бела.

Всё повторилось,

повторилось,

повторилось.

Вот так же моя мама не спала [34].

Прочность, незыблемость человеческого бытия, основывающегося на законах природы, торжество жизни подчёркивается в этом стихотворении с помощью повтора главного в смысловом отношении слова «повторилось» («повторяться» – в четвёртой строфе) и его интонационного выделения.

Торжественная, приподнятая интонация, присущая большей части стихотворений В. Гузия, – одна из типологических черт бамовской поэзии[151]. Сам дух, сама атмосфера стройки, «вдохновляющая, богатая героикой»[152], рождала именно такие стихи, полные оптимизма, уверенности в завтрашнем дне. В стихотворении «Звёздный» В. Гузий сказал: «Здесь всё крупно – / дорога века. // Не расскажешь о ней стишками» (курсив мой. – И. Н.) [73]. Можно предположить, что под «стишками» поэт подразумевал небольшие по объёму стихотворения, скорее всего, написанные короткими стихами, состоящими из 3-4 стоп. Как известно, длина стиха и его интонационно-ритмическое звучание – явления взаимосвязанные.  Маяковский в статье «Как делать стихи?» писал: «… для героических или величественных передач надо брать длинные размеры с большим количеством слогов, а для весёлых – короткие»[153].

В рамках данной статьи вряд ли уместно говорить о тех художественных средствах, которые, наряду с интонационно-ритмическим рисунком, определяют облик поэзии В. Гузия, присущий ей жизнеутверждающий пафос. Тем не менее, кратко отмечу следующие моменты. Стремясь выразительнее подчеркнуть силу духа и неиссякаемую энергию строителей БАМа, поэт часто прибегает к характерным сравнениям, яркое преставление о которых даёт фрагмент из стихотворения «Пирог». Самое обыденное событие в нём – возвращение бригады с просеки – видится поэту в каком-то космическом, вселенском масштабе:

Как будто шло рожденье мира:

Мороз и космос, и туман,

И на салазках бригадира –

Пирог, дымящий, как вулкан.

И возвышался мощно Слава

Парящей, дышащей горой.

И жаркой, вязкой, чёрной лавой

Блестел брусники тёртой слой [75].

Помимо этого, В. Гузий нередко обращается к гиперболизации и мифологизации образов: «Да, здесь нехилые ребята – // Когда выходят из тайги, // То в три наката, в два обхвата // Себе варганят пироги» («Пирог»). Известный на БАМе бригадир А. Бондарь подобен древнегреческому богу Антею: «Бондарь глаз прищуривает строго, // Бондарь смотрит вдаль, за перевалы, // Бондарь хочет, чтоб его дорога // Никогда потом не проседала. // Как Антей, он к рельсам припадает, // И дорога возвращает силы» («Балластировка пути») [86].

Возвращаясь к теме разговора и подводя итоги, хотелось бы обратить внимание на ещё один любопытный момент. Сам способ усиления или расстановки пауз в стихах, а именно деление стиха на строки, подсказан поэту своеобразной таёжной природой. В стихотворении «В низовьях Верхней Ангары» он пишет: «По островам синеют ирисы, // Кипрей в малиновом кипении. // Попробуй словом вровень вырази // Воды, цветов и гор сплетение» (курсив мой. – И. Н.) [120]. Слово «вровень», ключевое в процитированном фрагменте, имеет следующее значение: «в один уровень, ровно»[154]. Возможно, В. Гузий вкладывал в него несколько иной смысл: «ровно» как синоним слову «спокойно», то есть без особого эмоционального напряжения. Но, так или иначе, как было отмечено ранее, деление стиха на строки и торжественная интонация в поэзии В. Гузия – вещи взаимосвязанные. Стихи бамовского автора подстать таёжной природе, за внешней суровостью, неприглядностью которой можно увидеть нечто совсем иное: «Да, есть и топи непролазные, // Коряги, гнус, осоки лезвия. // Но можно видеть всё по-разному: // Кому-то – сор, кому – поэзия» («В низовьях Верхней Ангары»). И. Игнатенко очень точно определил своеобразие стихов В. Гузия. Назвав их «упругими и честными»[155], он подчеркнул главное: за грубой формой, обусловленной, в первую очередь, интонационно-ритмическим рисунком, открывается торжество жизни, любви, природы.