Война (стр. 8 )

Небольшой эпизод у нас с Малаховым. В одном из польских селений, мы устраняли неисправность на Т-34, который стоял возле избушки. Сделав свою работу, Малахов и я зашли в эту избушку. Там никого не было, видно жители спрятались, кто куда. Мы очень устали за последнее время, поэтому прилегли отдохнуть на лавки и быстро уснули. Прошел час, или немного больше. Я проснулся и слышу треск, пахнет дымом. Открываю дверь в сени, там все горит, стащил Малахова за ноги - «Коля, горим!» Выскакиваем через огонь на улицу, видим, экипаж отогнали танк под дерево.

Танкисты рассказывают: легкий немецкий бомбардировщик увидел танк и бросил несколько небольших бомбочек. Одна разорвалась рядом с домом, в сенях было сено, которое и загорелось. Мы так крепко уснули, что не слышали взрывов и чуть не сгорели. Было бы глупо так погибнуть в конце войны.

После освобождения г. Ченстохова перешли на немецкую территорию. Продолжали гнать врага, где с малыми, а где с упорными боями, с немалыми потерями с обеих сторон. Немцы в это время массово применяли против наших танков фаустпатроны. Оставляли смертников – фаустников на чердаках, под мостами, в любых местах, где можно спрятаться. А танки продолжали идти вперед, ломая опорные пункты, отбивая контратаки, пополняя боезапас по два-три раза в день.

Немецкая армия была очень сильная, воевала умно, и с нашей стороны были немалые потери. Но долг каждого советского воина – разбить врага, непрошенного гостя там, откуда он пришел.

Наступая по Германии, после короткой остановки наши танки пошли в атаку на крупный населенный пункт Лосен. Помпотех роты, лейтенант Мурашов Сергей, Малахов и я шли за нашими танками, которые ворвались в село. Не доходя метров 200 до села, налетели два мессершмидта, и начали пикировать, строчить по танкам и нам. Мы бегом к крайнему сараю. Пехота еще не зашла в село, чтобы прочесать огневые точки, незамеченные танкистами, и, не добежав до сарая метров 50, по нам открыли с чердака огонь из автоматов. Наш помпотех Мурашов падает замертво метрах в 15-ти, но мы с Малаховым успеваем встать под стеной сарая. Вытащили пистолеты, приготовили гранаты. Наверху немцы, а внизу мы. Сколько немцев на чердаке, не знаем, стоим, думаем что делать. Через несколько минут появилась наша пехота, впереди бежали двое молодых ребят, тянувшие за собой станковый пулемет «Максим». За ними еще несколько человек. Мы стали им кричать, чтобы не подходили к сараю с этой стороны, но видно они не услышали или не поняли нас. С чердака раздались автоматные очереди, один из пулеметчиков упал с пробитой головой, второй добежал до нас, а остальные обежали сарай с другой стороны. Раздались два или три взрыва гранат, и из сарая стали выходить с поднятыми руками 19 человекообразных фашистов. Я поднял пистолет, хотел пару из них уложить за помпотеха Мурашова. Лейтенант автоматчиков схватил меня за руку, и сказал: «Они нам сдались и не надо их трогать, они пленные». Я даже психанул, показывая на убитого Мурашова, - «А это что, пленный, что ли лежит? Ведь они были обречены, а огрызались». Но пленных все же отправили в тыл.

Пехота быстро очистила село от оставшихся немцев, и танки встали за селом у кладбища, кроме одного, подожженного фашистами из фаустпатрона.

Мы с Малаховым вырыли могилу в саду, принесли матрац, одеяла, простыни. Постелили нашему помпотеху последнюю постель, положили, накрыли одеялом, закопали. Дали залп из пистолетов, и сказали: «Прощай, товарищ наш, Сережа».

Перед тем, как похоронить нашего товарища, мы вытащили из его карманов документы, фотокарточки, адреса, зажигалку, которую я хранил несколько лет после войны. В нагрудном кармане были часы, разбитые пулей, которая видно прошла прямо в сердце, потому что Мурашов упал как подкошенный и не пошевельнулся ни разу. Он был холостой, из Саратова, и у него был адрес девушки, видно они сильно любили друг друга. Я написал ей о его гибели. От нее получил три или четыре письма с просьбой написать подробно, как он погиб и как воевал. Она очень отчаивалась, не веря его гибели. На все ее письма я подробно ответил, описал о его службе, боях, гибели.

Как тяжело нашему народу понести многомиллионные жертвы, в основном молодого поколения. Каждый хотел завести семью, обнять любимую жену, детей, отца, мать., а они отдали свою жизнь, чтобы спасти свою Родину.

После похорон помпотеха мы с Малаховым пошли на КП батальона. Расстояние было около километра. Вышли на поле, хотели пройти напрямую, где ближе. Осенью, видимо это поле распахали, и грязи стало чуть не по колено. Не доходя до КП метров 200-300, подлетает немецкий самолет, бросает бочку. Через мнгновенье эта бочка раскрывается, и из нее вылетают множество шариков - гранат, или маленьких бомбочек. Все это разлетелось на большой территории, рвалось вокруг нас и на КП батальона. Нас спасла жидкая грязь. Падая, эта бомбочки утопали в грязь и там взрывались, но осколки, пробив толщу грязи теряли силу и были нам почти безвредны, хотя на КП были раненые. Нас с Малаховым опять смерть обошла.

Далее, где пешком, где на танках, поочередно занимали немецкие города: Штрагау, Оппельн, Козель, Нейштад, Глейвиц, Гинденбург, Ратибор и др. За некоторые были яростные бои. Особенно при форсирование реки Одер и окружении г. Бислау. Немец никак не хотел отступать или сдаваться. Огрызался за каждый метр земли.

Однажды наши два танка пошли в атаку на деревню. Мы с Малаховым за ними. Танки сильно потрепали немцев, развалили несколько домов, где были огневые точки, в это время пехота зачищала деревню. Все же немцам удалось подбить и сжечь танки, но пехота довершила дело. Пехотинцы затащили нас с Малаховым в один дом, где в их кругу стоял ящик вина. Начали нас угощать, но нам рассиживаться было некогда. Выпили по стаканчику, за победу и дружбу танкистов с пехотой. Поблагодарили, и пошли к себе на КП батальона.

Еще был случай. Нам с Малаховым удалось убить возле леса косулю, ковылявшую на трех ногах. В лесу стояли пехотинцы. Разделали вместе с ними тушку, сняли шкуру, поставили котелки на огонь. Ну, думаем, поедим, и командирам своим принесем, а то двое суток только сухари грызли, даже кружки кипятка не было, только по 50 гр. спирта выдавали для согрева. Вдруг автоматчики, стоящие в охранении, открыли огонь. Появились две автомашины с немцами. То ли отступали, то ли заблудились. Но факт, что были все нами уничтожены. Одну машину Малахов завел и отогнал в лес. Через несколько минут появляются немецкие танки. Наши танки, подбив четыре из них, начали преследовать остальных, и не пришлось нам с Малаховым мяса даже понюхать, оставили все автоматчикам, отправились за танками.

Когда перешли границу Германии, все гражданское население уходило на запад с отступающей немецкой армией. Во многих домах и квартирах было видно, что очень спешили уходить, оставляли хозяйство, бросали упакованные ящики с посудой, одеждой, мебелью. Население Германии было сильно напугано фашистской пропагандой. Им вдалбливали, что если придут коммунисты, никому пощады не будет, полное истребление немецкого народа. В этом мы убедились, догоняя отстающие колонны населения. Они были смертельно напуганы, девушки и молодые женщины переодеты в старушечьи платья, платки из лохмотьев, будто бы все больные. Конечно, болезнь у них была – страх перед русскими.

Наше командование и политработники вели с ними беседы. Убеждали, что русская армия и коммунисты не враги немецкого народа, а фашизм враг человечества, в том числе и враг самих немцев.

Пример: мы захватили г. Глейвитц, с хода, почти без сопротивления. Остановились в центре города, до следующего приказа. От нечего делать я, Малахов и еще один, забыл фамилию, зашли в трехэтажный, подковообразный дом, красного кирпича. В подвальном помещении склады продовольствия, одежды и пр. 1-й этаж – кухня, посуда разная, емкости. Чистота исключительная. Кастрюли, ведер по 10-15, медные, блестят молнией. Обслуживающий персонал – старушки, вид очень растерянный и напуганный. Мы все для них были коммунисты, варвары, бандиты. Постарались их успокоить, жестами. С их слов поняли, что это вроде женского монастыря. Поднялись на второй этаж. Весь этаж разбит по комнатам, на несколько коек. На некоторых лежали «больные». Это молодые монашки, явно притворялись. За ними ухаживают старушки. Кто плачет, кто просто умоляет, чтобы их пощадили. На третьем этаже была та же картина. Мы старались никого не испугать, просто интересовались, как они живут.

Стали спускаться, на первом этаже нас встречают несколько старух. Видно почувствовали, что не собираемся их обижать. Стали звать нас обедать, кто называет нас пан, кто господа русс. Но мы отказались, мол сыты, и вышли из здания.

Конечно, на немецкой земле были грубости, нарушения армейских порядков, некоторые мстили за своих родных, близких, которых немцы расстреливали, вешали, мучили. Война без этого не бывает.

А танки шли и шли, только вперед. При взятии г. Гинденбург в Силезии, из одной фабрики высыпали молодые женщины и девушки. Русские, украинки и других национальностей, которые были насильно увезены, как рабочий скот, из своих родных мест в фашистскую неволю. Они бросались чуть не под гусеницы, со слезами встречая своих освободителей. Некоторые упрекали, почему мы долго их не освобождали. Слышали гром пушек, гром боя, все ближе и ближе. Хозяева разбежались, а они ждали Красную армию с нетерпением.

При взятии Гинденбурга был убит наш комбриг. Далее наши танки шли к границе с Чехословакией. Овладели г. Ратибор. Жесточайшими боями взяли г. Опава, и дальше на Прагу. Освобождением Праги закончился наш боевой путь Великой Отечественной войны против фашизма.

Наш 2-й т\батальон находился в лесу под Прагой, когда объявили конец войне. Что тут началось, такое торжество, описать невозможно. Наш комбат, майор Кузьмин, дал распоряжение выдать с НЗ батальона каждому по 150 граммов спирта, но сказал, что больше не ждите, у вас самих во фляжках имеется и еще предупредил, дисциплина должна остаться как всегда.

Радостные слезы, скорбь о погибших товарищах. Стрельба из автоматов, пистолетов. Конец войне.

Маленькие эпизоды

Во время Великой Отечественной войны прошли многие километры пути. Много боев крупных и малых, и все с потерями, сколько крови пролилось… За давностью времени многое забылось, но основное, все же не сотрется из памяти, осталось до конца светлых дней.