Философия и методология науки (стр. 20 )

Идеалы и нормы научного исследования / под ред. М. А. Емельяновича. – Минск, 1981.

Кармин, А. С. Философия: учеб. для студ. и аспирантов вузов / ,
. – 2-е изд. – СПб., 2006.

Келле, В. Ж. Наука как компонент социальной системы / . – М., 1998.

Коняев, С. Н. Методология науки: новые понятия и нерешенные проблемы /
. – М., 2005.

Косарева, Л. Н. Социокультурный генезис науки: философский аспект проблемы / . – М., 1989.

Кохановский, В. П. Философия науки в вопросах и ответах / . – Ростов н/Д., 2006.

Лебедев, С. А. Философия науки. Общий курс / . – М., 2006.

Лекторский, В. А. Эпистемология классическая и неклассическая / . – М., 2000.

Малыхина, Г. И. Логика: учебник для вузов / . – Минск, 2005, 2007.

Микешина, Л. А. Философия познания: диалог и синтез подходов / // Вопросы философии. – 2001. – № 4.

Познавательные действия в современной науке / отв. ред. . – Минск, 1987.

Порус, В. Н. Эпистемология: некоторые тенденции / // Вопросы философии. – 1997. – №2.

Порус, В. Н. Является ли наука самоорганизующейся системой? / // Вопросы философии. – 2006. – №1.

Сальников, В. П. Философия для аспирантов / . – СПб., 2001.

Современные философские проблемы естественных, технических и социально-гуманитарных наук. – М., 2006.

Социальная сила знания / под ред. . – Минск, 1991.

Стеклова, И. В. Научная рациональность: грани исследования / // Философские науки. – 2003. – №3.

Философия: учеб. для студ. вузов / под общ. ред. . – Минск, 2006.

Философия: учеб. для вузов / под ред. , . – М., 2004.

Фролов, И. Т. Введение в философию: учеб. для вузов. В 2 ч. / . – М., 1989.

Хабермас, Ю. Познание и интерес / Ю. Хабермас // Философские науки. – 1990. – №1.

Хайдеггер, М. О сущности истины / М. Хайдеггер // Философские науки. – 1989. – №7.

Хинтикка, Я. Проблема истины в современной философии / Я. Хинтикка // Вопросы философии. – 1996. – №9.

Хюбнер, К. Истина мифа / К. Хюбнер. – М., 1996.

Чудинов, Э. М. Природа научной истины / . – М., 1977.

Шавелев, С. П. Практическое познание / . – Воронеж, 1994.

Шуман, А. Н. Современная логика / . – Минск, 2004.

Энгельс, Ф. Людвиг Фейербах и конец классической немецкой философии. Соч. : Т. 21. / К. Маркс, Ф. Энгельс. – М., 1961.

Произведите текстовый анализ следующих фрагментов:

Увлекающийся практикой без науки – словно кормчий, ступающий на корабль без руля или компаса; он никогда не уверен, куда плывет. Всегда практика должна быть воздвигнута на хорошей теории… Наука – капитан, и практика – солдаты.

Леонардо да Винчи. «Избранные естественно-научные произведения»

Всякое наше созерцание есть только представление о явлении… Вещи, которые мы созерцаем, сами по себе не таковы, как мы их созерцаем, и … отношения их сами по себе не таковы, как они нам являются, и если бы мы устранили наш субъект или же только субъективные свойства наших чувств вообще, то все свойства объектов и все отношения их в пространстве и времени и даже само пространство и время исчезли бы: как явления они могут существовать только в нас, а не в себе. Каковы предметы в себе и обособленно от этой восприимчивости нашей чувственности, нам совершенно неизвестно. Мы не знаем ничего, кроме свойственного нам способа воспринимать их… Мы имеем дело только с этим способом восприятия. Пространство и время суть чистые формы его, а ощущение вообще есть его материя. Пространство и время мы можем познавать только a priori, т. е. до всякого действительного восприятия, и потому они называются чистым созерцанием.

Восприимчивость нашей души, т. е. способность ее получать представления, поскольку она каким-то образом подвергается воздействию, мы будем называть чувственностью; рассудок же есть способность самостоятельно производить представления, т. е. спонтанность познания. Наша природа такова, что созерцания могут быть только чувственными, т. е. содержат в себе лишь способ, каким предметы воздействуют на нас. Способность же мыслить предмет чувственного созерцания есть рассудок. Ни одну из этих способностей нельзя предпочесть другой. Без чувственности ни один предмет не был бы нам дан, а без рассудка ни один нельзя было бы мыслить. Мысли без содержания пусты, созерцания без понятий слепы. Поэтому в одинаковой мере необходимо свои понятия делать чувственными (т. е. присоединять к ним в созерцании предмет), а свои созерцания постигать рассудком (verstandlich zu machen) (т. е. подводить их под понятия). Эти две способности не могут выполнять функции друг друга. Рассудок ничего не может созерцать, а чувства ничего не могут мыслить. Только из соединения их может возникнуть знание. Однако это не дает нам права смешивать долю участия каждого из них; есть все основания тщательно обособлять и отличать одну от другой. Поэтому мы отличаем эстетику, т. е. науку о правилах чувственности вообще, от логики, т. е. науки о правилах рассудка вообще…

Мы не можем мыслить ни одного предмета иначе как с помощью категорий; мы не можем познать ни одного мыслимого предмета иначе как с помощью созерцаний, соответствующих категориям. Но все наши созерцания чувственны, и это знание, поскольку предмет его дан, имеет эмпирический характер. А эмпирическое знание есть опыт. Следовательно, для нас возможно априорное познание только предметов возможного опыта.

«Критика чистого разума»

Но рядом с этим существует ряд других философов, которые оспаривают возможность познания мира или, по крайней мере, исчерпывающего познания. К ним принад­лежат среди новейших философов Юм и Кант, и они играли очень значительную роль в развитии философии. Решающее для опровержения этого взгляда сказано уже Гегелем, насколько это можно было сделать с идеалисти­ческой точки зрения. Добавочные материалистические соображения Фейербаха более остроумны, чем глубоки. Самое же решительное опровержение этих, как и всех прочих, философских вывертов заключается в практике, именно и в эксперименте и в промышленности. Если мы мо­жем доказать правильность нашего понимания данного яв­ления природы тем, что сами его производим, вызываем его из его условий, заставляем его к тому же служить на­шим целям, то кантовской неуловимой «вещи в себе» при­ходит конец. Химические вещества, образующиеся в телах животных и растений, оставались такими «вещами в себе», пока органическая химия не стала пригото­влять их одно за другим; тем самым «вещь в себе» пре­вращалась в вещь для нас, как, например, ализарин, кра­сящее вещество марены, которое мы теперь получаем не из корней марены, выращиваемой в поле, а гораздо дешев­ле и проще из каменноугольного дегтя. Солнечная систе­ма Коперника в течение трехсот лет оставалась гипотезой, в высшей степени вероятной, но все-таки гипотезой. Когда же Леверье на основании данных этой системы не только доказал, что должна существовать еще одна, неизвестная до тех пор, планета, но и определил посредством вычис­ления место, занимаемое ею в небесном пространстве, и когда после этого Галле действительно нашел эту плане­ту, система Коперника была доказана. И если неоканти­анцы в Германии стараются воскресить взгляды Канта, а агностики в Англии – взгляды Юма (никогда не выми­равшие там), несмотря на то, что и теория и практика давно уже опровергли и те и другие, то в научном отноше­нии это является шагом назад, а на практике – лишь стыдливой манерой тайком протаскивать материализм, пу­блично отрекаясь от него.

Однако в продолжение этого длинного периода, от Де­карта до Гегеля и от Гоббса до Фейербаха, философов толкала вперед отнюдь не одна только сила чистого мыш­ления, как они воображали. Напротив. В действительности их толкало вперед главным образом мощное, все более быстрое и бурное развитие естествознания и промышлен­ности. У материалистов это прямо бросалось в глаза. Но и идеалистические системы все более и более наполнялись материалистическим содержанием и пытались пантеисти­чески примирить противоположность духа и материи. В гегелевской системе дело дошло, наконец, до того, что она и по методу и по содержанию представляет собой лишь идеалистически на голову поставленный материа­лизм.

«Людвиг Фейербах и конец классической немецкой философии»

Прагматизм задает свой обычный вопрос. «Допустим», говорит он «что какая-нибудь идея или какое-нибудь убеждение истинны; какую конкретную разницу внесет этот момент истинности в нашу действительную жизнь? Как осуществится в жизни истина? Какие опыты будут протекать иначе, отлично от того, как бы они происходили, если бы разбираемое убеждение было ложным? Какова, говоря короче, наличная стоимость истины, выраженная в терминах опыта?»

Как только прагматизм задает этот вопрос, он уже замечает и ответ: Истинные идеи – это те, которые мы можем усвоить себе, подтвердить, подкрепить и проверить. Ложные же идеи это те, с которыми мы не можем этого проделать. В этом и заключается практическое различие между истинными и ложными представлениями. В этом, значит, и состоит смысл истины, ибо это и есть все то, за что мы признаем истину.

Истина в значительной своей части покоится на кредитной системе. Наши мысли и убеждения «имеют силу», пока никто не противоречит им, подобно тому, как имеют силу (курс) банковые билеты, пока никто не отказывает в приеме их. Но все наши мнения имеют где-то за собой прямые непосредственные проверки, без которых все здание истин грозит рухнуть, подобно финансовому предприятию, не имеющему под собой основы в виде наличного капитала. Вы принимаете от меня проверку какой-нибудь вещи, я принимаю вашу о какой-нибудь другой. Мы торгуем друг с другом своими истинами. Но вся эта надстройка покоится на фундаменте из проверенных кем-нибудь конкретных убеждений.