Интенсификация сельского хозяйства в конце XIX – начале XX века (на примере Тверской губернии) (стр. 6 )

едко подметил одно общее место многих разговоров «о народе». Если в XVIII веке под предлогом, что народ «не просвещен», призывали его не освобождать, а под предлогом, что народ «не свободен», – не просвещать, то затем точно так же отказывались повышать уровень сельскохозяйственных знаний крестьян, ведь они и так «бедны».

Например, тверской губернский начальник , «указывая на крайнюю некультурность крестьянского населения, находит, что не наступило еще время высказывания решительно против общины и расстройство крестьянского хозяйства признавать следствием воздействия на него общинного строя. При настоящем уровне развития народа, – продолжает Нарбут, – только сплоченность может быть силою, а никак не разрозненность; община давно бы распалась сама собою, если бы эта форма землевладения не отвечала требованиям жизни, она – исконный оплот русского народа, и искусственно разрушать ее нельзя; нужно только облегчить жизнь общины, устранив некоторые в ней шероховатости и диссонансы…»[45].

НАЙТИ ДРУГУЮ ТОЧКУ ЗРЕНИЯ И СЪЕХИДНИЧАТЬ, ДАВЫДОВ ПРО СТОЛЫПИНА

Об общине, малоземелье и отсталости сельского хозяйства

В дореволюционное время среди публицистов, занимавшихся анализом сельского хозяйства, возникло мнение, что причиной отсталости сельского хозяйства в России было малоземелье. При этом если институт общины, общинного владения понимался исследователем как прогрессивный, справедливый и экономически оправданный, то недостаток земли объяснялся засильем помещичьего землевладения. Если же наоборот, то причина малоземелья виделась в росте крестьянского населения и числа дворов, который обусловливал дробление земли на все более маленькие наделы[46].

Основная масса крестьян жаждала земельного передела, и эти настроения хорошо отображены в статье : «У крестьян России, задавленных малоземельем и владевших землей большей частью «миром»… не было развитых частнособственнических традиций. <…> Соображения насчет «Божьей», «ничьей» земли и «трудового» начала при распределении земли были основными составляющими крестьянского менталитета, моральными постулатами крестьянства, духовным стимулом и программной установкой»[47] (курсив мой. – А. К.).

Но что, собственно, было противоестественного в том, что крестьянские наделы мельчали? Подобные процессы происходили не единожды в мировой истории. Раз крестьяне не могли уже прокормиться с земли, они уходили работать на промышленные предприятия и в сферу услуг, образовывали многомиллионный рабочий класс, способствовали росту городов, а значит, потреблению сельскохозяйственных продуктов и вливанию денежной массы в сельскохозяйственный сектор. Земля таких «плохих» крестьян, а вернее, уже рабочих волей-неволей скапливалась в руках сельской буржуазии. В этих хозяйствах бережнее относились к земле – не распахивали ее всю полностью, а давали ей срок восстановить свое плодородие; удобряли; применяли плуги, механические сеялки, веялки и т. д. (потому что были деньги для их покупки).

Кстати говоря, о дореволюционных настроениях. Далеко не все они были просоциалистическими, как это рисует , – многие публицисты, особенно экономисты, были против общины как таковой, поскольку видели в ней самой источник малоземелья и экономической отсталости в сельском хозяйстве. Например, умеренно либерально настроенный исследователь предлагал для решения земельного вопроса ввести куплю-продажу земли, но разрешить участвовать в торгах лишь крестьянам (интересно, как этот интеллигент относился к праву каждого человека на свободный выбор?). Максимум земельного надела он ограничивал 30–50 дес. (неплохая амплитуда), а минимум – 5 дес. В своей книге он пишет: «Малоземелье, лишая крестьянина покупательной способности… отнимает у промышленности потребителя, у торговли – покупателя»[48]. Это замечание доказывает реальный вред малоземелья как на микро-, так и на макроэкономическом уровне.

Но как можно было решить эту проблему? Передел земли – это самый бесперспективный, как было уже показано, способ, это просто потеря времени, сил, ложная надежда и опасная отсрочка. И вообще, если подсчитать все земли, которые не принадлежали крестьянам на начало XX веке, и разделить их на количество мужских душ, то, например, на одного крестьянина Тверской губернии пришлось бы не более 1,9 дес. земли[49], т. е. положение не исправилось бы ни на йоту.

К началу XX века крестьянские наделы представляли собой узенькие полосы земли, разбросанные по разным полям, на разном расстоянии от деревни, с разными подъездными путями и, конечно, разного качества. Чересполосица усугублялась искусственно тем, что при переделе общинных земель старались так землю распределить нарочно, опасаясь, что, если свести все участки в один большой участок – отруб, то крестьяне окажутся в неравных условиях: один участок даст большой урожай, а на другом из-за специфики микроклимата вообще все погибнет; один участок к деревне будет располагаться ближе, а другой и вовсе не будет иметь рядом удобной дороги. Так что, рассуждали сами крестьяне, пусть никому не будет хороших участков, пусть у всех земля будет раздроблена и на плохие, и на относительно сносные нивки. И конечно, эта ситуация была на руку помещикам, сдававшим свою землю в аренду.

Уравнительной психологии было свойственно ревнивое внимание к земле соседа, к ее урожайности, и это, а также неконтролируемый рост населения были причиной земельных переделов. Для рачительного хозяина земельный передел представлял собой постоянную угрозу, ведь в результате передела его надел мог перейти другому общиннику, а для бесхозяйственного крестьянина передел оправдывал его собственную лень.

Аренда земли крестьянами

Эта проблема давно привлекала внимание исследователей, поскольку степень распространенности аренды показывает и уровень самих хозяйств – какие они: товарные или стремящиеся хоть как-то восполнить недостаток продуктов с надельной земли. Также распространенность аренды свидетельствует об уровне экономических взаимоотношений в данной местности, и важным оказывается способ расплаты за аренду (натуральный, денежный, отработками или как-то еще). Кроме того, степень распространенности аренды показывает и уровень доходов хозяйств, ведь цена на землю определяется, конечно, спросом на нее (и наличием денег) и экономической заинтересованностью.

«Русский съемщик – чаще всего не безземельный пролетарий и не откупщик. Это – средний, рядовой крестьянин, имеющий свой собственный надел, занимающийся хозяйством, стремящийся сохранить свою связь с землей, которого, однако, условия установившейся сельскохозяйственной культуры вынуждают расширять обрабатываемую им площадь, каких бы пожертвований то ни стоило. …безземельные захватывают лишь ничтожную часть арендного фонда»[50].

На рубеже XIX–XX веков степень распространенности аренд была высока, но в основном арендовали небольшие земельные участки, не превышавшие 15 дес.

Поскольку подавляющая часть населения была крестьянами, то помещичьих земель было меньше, чем земель, принадлежавших крестьянским общинам. Следовательно, купить землю можно было фактически лишь у помещиков, ведь отчуждение крестьянского надела было затруднено законом.

В статье «Аграрный кризис в российской деревне начала XX века» проф.  пишет: «Средние расчеты земельной обеспеченности в 8,7 дес. пахотной земли на двор и 2,6 дес. на душу по 46 губерниям Европейской России, вероятно, следует считать преуменьшенными, поскольку они отнесены ко всему крестьянству, без учета покинувшего земледелие многомиллионного населения»[51]. В Тверской губернии более 300 тыс. крестьян, по преимуществу мужчин (а раздел общинной земли шел по количеству именно мужчин на двор), уходили ежегодно на отхожие промыслы. Земли их не обрабатывались, продать надел до Столыпинской аграрной реформы они не могли, и поэтому наиболее оптимальным вариантом оказывалось сдавать надел внаем другим крестьянам, которые оставались в деревне, а на заработки не уходили.

Как видно из данных , характеризующих ситуацию 1890-х годов, крестьяне арендовали сенокосы, а не пашню потому, что пашня располагалась на надельных и купчих землях, которые как-никак принадлежали крестьянам, а за сенокосами ухаживать было не принято. После покоса крестьяне на сенокос выпускали свой скот, после чего участок окончательно истощался, ведь скот копытами переворачивал землю. Навоза от крестьянского скота не было никакого (если крестьянский скот в течение года, в стойле, недоедал, то и летом он оказывался не способен нагулять нормальный вес). А на следующий год крестьянин арендовал у помещика другой участок. У помещиков земля наполовину не обрабатывалась – пока сдадут по очереди сенокосы в имении, использованные успеют восстановиться.

Крестьяне по-настоящему вкладывались лишь в купчую землю, а даже к общинной, надельной относились просто хищнически. Для общины был характерен принудительный севооборот, т. е. такой порядок, когда вся община решает, как чередовать сельскохозяйственные культуры на всех общинных землях; при этом мнение отдельных домохозяев по поводу их наделов вполне может не учитываться. Для более рационального землепользования принудительный севооборот уже не годился, ведь он, во-первых, тормозил естественную специализацию регионов и, во-вторых, был трехпольным, в то время как в прибыльных помещичьих имениях широко применялось восьми - и девятиполье. Собственно говоря, об этом еще до революции противники общины писали немало.

А вся остальная земля, которая крестьянам не принадлежала, представляла собой леса. На частновладельческих землях (а это были преимущественно земли помещиков) леса занимали 66,7% площади[52]. Именно поэтому в основном хлеб выращивали крестьяне, а не помещики.

Кроме того, частновладельческие хозяйства к началу XX века давно уже вступили в полосу кризиса. В 1903 году Министерство земледелия и государственных имуществ под руководством министра провело систематизацию разнообразной информации, относящуюся к владельческим и крестьянским хозяйствам. Для этого в губерниях Европейской России был проведен ряд заседаний губернских и уездных комитетов, а в 1905 году -Тян-Шаньским был опубликован свод наиболее показательных сообщений по Российской империи вообще. Так был составлен 58-томный труд «Россия. Особое совещание о нуждах сельскохозяйственной промышленности». В 42-м томе этого издания приводятся данные, в частности, о состоянии сельского хозяйства в Тверской губернии.