Выпускная квалификационная работа (стр. 8 )

Глава 2.2 Тематика семьи в рассказе «Третий сын». Анализ рассказа

В областном городе умерла старуха. Ее муж, семидесятилет­ний рабочий на пенсии, пошел в телеграфную контору и дал в разные края и республики шесть телеграмм однообразного со­держания: «Мать умерла приезжай отец».

Пожилая служащая телеграфа долго считала деньги, ошиба­лась в счете, писала расписки, накладывала штемпеля дрожащи­ми руками. Старик кротко глядел на нее через деревянное окошко красными глазами и рассеянно думал что-то, желая отвлечь горе от своего сердца. Пожилая служащая, казалось ему, тоже имела разбитое сердце и навсегда смущенную душу — может быть, она была вдовицей или по злой воле оставленной женой.

И вот теперь она медленно работает, путает деньги, теряет память и внимание; даже для обыкновенного, несложного тру­да человеку необходимо внутреннее счастье.

После отправления телеграмм старый отец вернулся домой; он сел на табуретку около длинного стола — у холодных ног своей покойной жены, курил, шептал грустные слова, следил за одинокой жизнью серой птицы, прыгающей по жердочкам в клетке, иногда потихоньку плакал, потом успокаивался, заводил карманные часы, поглядывал на окно, за которым менялась по года в природе, — то падали листья вместе с хлопьями сырой усталого снега, то шел дождь, то светило позднее солнце, нетеплое, как звезда, — и старик ждал сыновей.

Старший сын прилетел на аэроплане на другой же день. Остальные пять сыновей собрались в течение двух следующих суток.

Один из них, третий по старшинству, приехал вместе с доч­кой, шестилетней девочкой, никогда не видавшей своего деда.

Мать ждала на столе уже четвертый день, но тело ее не пахло смертью, настолько оно было опрятным от болезни и сухого ис­тощения; давшая сыновьям обильную, здоровую жизнь, сам старуха оставила себе маленькое, скупое тело и долго старалась сберечь его, хотя бы в самом жалком виде, ради того, чтобы лю­бить своих детей и гордиться ими, — пока не умерла.

Громадные мужчины — в возрасте от двадцати до сорок лет — безмолвно встали вокруг гроба на столе. Их было шест человек, седьмым был отец, ростом меньше самого младшей своего сына и слабосильнее его. Дед держал на руках внучку которая зажмурила глаза от страха перед мертвой незнакомой старухой, чуть глядящей на нее из-под прикрытых век белыми неморгающими глазами.

Сыновья молча плакали редкими, задержанными слезами искажая свои лица, чтобы без звука стерпеть печаль. Отец их уже не плакал, он отплакался один раньше всех, а теперь с тайным волнением, с неуместной радостью поглядывал на могучую полдюжину своих сыновей. Двое из них были моряками — командирами кораблей, один — московским артистом, один — у кого была дочка — физиком, коммунистом, самый младший учился на агронома, а старший сын работал начальником цеха аэропланного завода и имел орден на груди за свое рабочее достоинство. Все шестеро и седьмой отец бесшумно находились вокруг мертвой матери и молчаливо оплакивали ее, скрывая друг от друга свое отчаяние, свое воспоминание о детстве, о погибшем счастье любви, которое беспрерывно и безвозмездно рождалось в сердце матери и всегда — через тысячи верст — находило их, и они это постоянно, безотчетно чувствовали и были сильней от этого сознания и смелее делали успехи в жиз­ни. Теперь мать превратилась в труп, она больше никого не могла любить и лежала как равнодушная, чужая старуха»[10].

Стиль - это мировоззрение, жизненная позиция, выраженная в художественном слове. Именно стиль “вел” Платонова, иногда вопреки его рациональным установкам, идеологическим и политическим пристрастиям, - к открытию трагического содержания жизни ХХ века. А. Платонов явно не относится к художникам, творчество которых позволяет расслабиться, забыться, уйти от проблем. Его произведения погружают читателя в самые болевые проблемы времени: убывание добра, безверие, тупики сознания, горе одиночества. Но здесь нельзя поставить точку. Продолжая традицию великой русской литературы, Андрей Платонов пишет правду - взыскует истину. Литература, по Платонову, ответственна перед жизнью. Мало погрузить человека в боль времени, надо поднять его с “адова дна” существования, снять с него кору отчуждения и равнодушия, пробудить творческие силы, помочь обрести “высшую участь”.

Читать Платонова трудно, но если мы хотим понять жизнь человека ХХ века, понять себя, то Андрей Платонов предлагает свою помощь, свое знание, оплаченное сердцем. Время не раз отрекалось от писателя, писатель от времени - никогда.

Вечные ценности, которые выстрадал художник, о которых не уставал напоминать, остаются актуальными и по сей день.

Художественно - философская система Платонова имеет свои устойчивые опоры, постоянные и верные ориентиры. И все же она, следуя за жизнью, преломляя ее, развивается. В середине и конце 30-х годов такие перемены начинают ощущаться в новой прозе Платонова. Это движение выразилось в таких рассказах, как “Третий сын”, “На заре туманной юности”.

Сердце матери в рассказе А. Платонова «Третий сын»

«Третий сын» (1936) – рассказ зрелого периода творчества Платонова, писателя, уже создавшего «Город Градов», «Со-кровенного человека», «Котлован», «Чевенгур», «Счастли-вую Москву» – самые крупные и, может быть, самые значительные свои творения. Современное платоноведение, опираясь на публикацию ранее запрещенных произведений, а также появившихся архивных материалов, в том числе «3аписных книжек» писателя, убеждено в том, что отлучение Платонова от легального, подцензурного литературного процесса 1930-х годов совпало с мировоззренческим прозрением художника, которое можно охарактеризовать как «прощание с утопией», как прорыв во вненаходимость и независимость от социалистического мифа.

Однако одного из самых тонких знатоков платоновского слова, И. Бродского, на наш взгляд, весьма обоснованно не интересует, был ли Платонов «внутри» социалистического мифа или «вне» его. Для Брод-ского Платонов – феномен языка, а не идей. Вернее, по Бродскому, тупи-ковая идея Рая (= социализма = энтропии) спровоцировала языковой ту-пик, в который писатель заводит русскую речь. И в этом смысле, действи-тельно, благо тому языку, на который Платонов непереводим, но мы, к несчастью, говорим уже на платоновском языке. Тупиковостью языка объясняет Бродский ту ауру «философского бешенства», которой, по мне-нию поэта конца XX века, маркирован каждый текст Платонова. И здесь начинаются наши расхождения с автором «Предисловия» к «Котловану», переведенного на английский язык.

Безусловно, «Третий сын», как и многие произведения Платонова, текст психологически дискомфортный, первоначально вызывающий резко негативную реакцию своей эпатирующей неправильностью, открытой странностью и одновременно – загадочностью, парадоксальностью, своей тайной завораживающий.

Напомним, что в основе его материал, на обращение к которому решается далеко не каждый художник. Тема последнего прощания с матерью заявлена в первом же абзаце пятистраничного рассказа: «В областном городе умерла старуха. Ее муж, семидесятилетний рабочий на пенсии, пошел в телеграфную контору и дал в разные края и республики шесть телеграмм однообразного содержания: «Мать умерла приезжай отец»2.

Рассказ буквально насыщен редким платоновским даром на грани эстетического риска совмещать несовместимое («едкий стиль царской водки», по замечанию Ю. Нагибина). Но при данном содержании этот дар писателя ощущается почти кощунственным. От фразы «Мать ждала на столе уже четвертый день» до финального аккорда: «он (старик. – Т. С.) теперь уже привык тосковать по старухе и был доволен и горд, что его также будут хоронить эти шестеро могучих людей, и не хуже». Состояние психологического дискомфорта, эмоционального отторжения постоянно провоцируется писателем на протяжении всего рассказа. Это и описание немыслимого в своем цинизме и бездумии веселья, детской возни сыновей возле гроба умершей матери. Это и открыто профанированный обряд отпевания. Это и более чем странное утешение девочки-внучки своего деда: «Ты по старухе скучаешь? – говорила она. – Лучше не плачь: ты старый, скоро умрешь, тогда все равно не будешь плакать». И так вплоть до внезапного и необъясняемого автором обморока третьего сына.

Более того, усугубляя ситуацию, А. Платонов предлагает несколько вариантов прощания с матерью, и все они, за исключением, возможно, последнего, вызывают ощущение неистинного, неподлинного прощания. Первое происходит после того, как все шестеро сыновей приезжают в отчий, родительский дом, дом детства, для похорон матери: «Сыновья молча плакали редкими, задержанными слезами, искажая свои лица, чтобы без звука стерпеть печаль» (252). Однако подобающая ситуации торжественно-печальная нота повествования тут же сменяется подробным перечислением того, каких успехов достигли братья в социальной иерархии нового общества, что переводит текст в иной – чуть ли не бытовой – план: «Двое из них были моряками-командирами кораблей, один – московским артистом, один, у кого была дочка, – физиком, коммунистом, самый младший учился на агронома, а старший сын работал начальником цеха аэропланного завода и имел орден на груди за свое рабочее достоинство».

При первом прощании сыновья плачут не по матери, а по себе, по своему ушедшему детству и страшатся своей вдруг открывшейся незащищенности перед жизнью: «Теперь мать превратилась в труп, она больше никого не могла любить и лежала как равнодушная чужая старуха»

Второе неудачное прощание связано с попыткой возвращения к традициям православного отпевания. Автор подчеркивает, что старуха не была особо религиозна, но «не хотела расставаться с жизнью без торжества и без памяти», отсюда ее предсмертная просьба о панихиде. Ни старик, ни сыновья, верящие уже в иного Бога, не смогли проститься с матерью так, как она просила. Доминантная атмосфера этого фрагмента текста – атмосфера неудобства, неловкости и стыда: «Они (сыновья. – Т. С.) неподвижно, в затылок друг другу, стояли перед гробом, опустив глаза. Перед ними поспешно, почти иронически, пел и бормотал пожилой человек, поглядывая небольшими, понимающими глазами на гвардию потомков покойной старухи. Он их отчасти побаивался, отчасти же уважал и, видимо, не прочь был вступить с ними в беседу и даже высказать энтузиазм перед строительством социализма. Но сыновья молчали, никто, даже муж старухи, не крестился...» (253). Сцена завершается прямой и жесткой авторской оценкой-определением: «это был караул у гроба, а не присутствие на богослужении».